Ветер Занскара

Владимир Моргунов 

Ветер Занскара

Это упражнение я усложнил для себя. Вообще-то  оно называется «свая», или «стоячая свая». Надо немного согнуть ноги в коленях, руки выставить перед собой на уровне груди ладонями внутрь — как будто охватываешь ствол дерева или, действительно, сваю. Теперь ноги я сгибаю до прямого угла, а в руки беру достаточно тяжелый камень.

«Свая» занимает около часа времени. Да, этого земного, реального времени. Кому рассказать, только пальцем у виска повертит... А потом, после «сваи», приступаю к специфическим передвижениям на полусогнутых ногах — для меня это активная медитация, а с точки зрения непосвященного — самое подходящее занятие для тех, у кого «крыша поехала».

Подобным вещам я отвожу утренние часы. Летом с пяти утра, осенью и весной часов с семи-восьми. Словом, как только светает, так и начинаю самоистязание на своей небольшой полянке. Место достаточно укромное, поскольку, во-первых, специфика  моих  занятий  этого требует,  а, во-вторых, я вообще шума и скопления даже небольшого количества подобных себе особей терпеть не могу.

И вот в одно майское утро я изображал «сваю» и вдруг...

— Что это за чмо?

Слова, произнесенные достаточно громко, вывели меня из транса. Четверо парней вывалились на поляну в половине седьмого утра. На тех, кто совершает утренние пробежки, они не были похожи — не та экипировка, не тот вид. За несколько секунд я смог рассмотреть их достаточно хорошо и сделать кое-какие предположения относительно причины их появления здесь в столь ранний час да еще в такую погоду — мелкий дождик то и дело принимался накрапывать.

Так вот, относительно экипировки: у троих за плечами были рюкзаки, которые туристы называют станковыми. В них можно напихать уйму всего. Действительно, у этих парней рюкзаки просто раздувались. Но груз у них не был тяжелым, уж очень легко они их несли, слишком прямо держались. Возглавлял процессию носильщиков детина  без  рюкзака, одетый в нейлоновую штормовку. Рост за метр восемьдесят, довольно заметное пузо, большие кулаки. Этот детина как раз и поинтересовался, что я за «чмо». Он сам, чувствовалось, явно опешил. Не планировалась в его экспедиции ни встреча со мной, ни с кем-то другим в этот час и на этом месте. Пройти я ему не мешал, так как стоял в четырех-пяти метрах от тропинки, соединяющей два просвета в кустах с противоположных концов полянки. Догадаться, что я процентов на восемьдесят определил характер их экспедиции (браконьеры или нечто в этом роде), он не мог. И все же вожак принял меры превентивного характера. Глаза его — глаза хитрого,   но   глуповатого   животного — скользнули по мне, определяя сколько секунд я продержусь против него и куда побегу.А бежать мне, по его прикидке, было некуда, потому что двое носильщиков так и остались стоять у входа на полянку, а третий, пройдя вперед, перекрыл выход. То ли это было результатом их выучки в процессе совместных действий, то ли просто случайно так получилось, только здоровяк ситуацией остался доволен. За спиной у меня были густейшие кусты. По его расчетам я был обречен. Его рука скользнула под штормовку, и еще до того, как она оттуда вернулась, я уже знал, что этот тип достанет. Он был все же довольно медлителен, но не это главное — действия, которые он намерен был совершить через четверть секунды, через полсекунды, через две секунды, невидимыми волнами расходились вокруг него. Существует достаточно заштампованный оборот речи «его намерения можно прочесть по глазам». Разумеется, глаза — важный источник передачи информации, но все дело в том, что информация считывается (теми, кто умеет это делать) не только с них. А здоровяк прямо-таки излучал свои последующие действия. Если бы его дурацкую энергию можно было перевести в звуковые сигналы типа сирены или набатного колокола, он бы всю округу всполошил.

Итак, этот малый тащил уже свою руку-корягу назад, и у меня не было никаких сомнений относительно того, что он в своей коряге держит. Я сделал длинный плавный шаг, а потом поворот на носке передней ноги, чтобы стать сбоку от него. В данном случае это было задачей первостепенной. Я ушел из того пространства, в которое он собирался палить из обреза охотничьего ружья. Вертикальное расположение стволов, пять патронов, перезарядка за счет отдачи. Мечта любого бандита.

Моя правая ладонь охватила слоновое запястье его правой руки, в которой он держал обрез. Потом я сделал длинный шаг по диагонали вперед левой ногой и повернулся на ней, унося правую ногу по кругу назад. Естественно, при этом я давил на захваченное запястье, а левой рукой, по пути прихватив  нижний край штормовки, описал большую дугу. Перелетая, чтобы приземлиться туда, куда было нужно мне, и так, как хотел я, он успел нажать на спуск. Видимо, пуля пролетела совсем близко от третьего «загонщика», того, что раньше прошел к выходу с полянки, потому что он резко пригнулся. Падая, этот амбал воткнулся локтем полусогнутой правой руки в землю, и локоть сразу подвергся давлению наехавшей на него туши. Я отпустил его запястье и перехватил обрез, который он уже практически не держал. Затем переместился назад, к кустам.

— Хоп, джентльмены,— крикнул я.— Спокойно. Разъясняю ситуацию. В этой пушке осталось четыре патрона. Вас тоже четверо. Никто не будет обижен.

Я, разумеется, блефовал. Было бы хорошо хоть-в двоих попасть, если бы они начали прыгать с места на место. В обращении с огнестрельным оружием опыта у меня чуть больше нуля. Однако они поверили в мое обещание никого не обидеть. Трое замерли, стоя на своих местах, а четвертый, поверженный, сидел прижимая левой рукой свою правую к боку. На лице его сквозь гримасу боли проступало изумление, переходящее в суеверный страх.

—           Поэтому,— продолжал я,— вы сейчас потопаете, куда шли, а я останусь здесь. Ясно?

Я сделал движение стволом, побуждая толстого главаря встать и присоединиться к своим товарищам.

—           Топайте, парни, топайте. Вам непонятно, что ли?

Время играло на них. С каждой секундой ситуация склонялась к паритету, а это означало неопределенность развязки. Мне совсем не хотелось стрелять. .

—Слушай, друг,— заговорил один из троих «носильщиков» тоном самым что ни на есть дружелюбным, подразумевающим в произошедшем только милое недоразумение. — Пукалку-то верни, а? Разряди и верни. Зачем она тебе?

—Нет, джентльмены,— сухо ответил я.— Не вам диктовать условия. Скажите спасибо, что я не проверяю рюкзаки.

Этим «проверяю» я их добил. Они переглянулись и пошли по тропинке — в том направлении, в каком шли раньше.

Я подождал пару минут, а потом побежал в противоположном направлении. Откуда они двигались в такую рань? Метрах в двухстах начинался большой, вытянутый в длину пруд, на другом его конце находилось село Михайловка. Только оттуда они могли идти, потому что следующий населенный пункт за селом был километрах в десяти. Ладно, после будем соображать... А сейчас надо на всякий случай проверить, куда двинулись эти «туристы».

Естественно, я не использовал тропинку, по которой пошли они. Им ведь ничего не стоило спрятаться — то, что я мог быть только из города, и дурак бы догадался. Я промчался вдоль стены кустарника с другой стороны от моей полянки, пересек неширокую полосу лесопосадки и увидел их, идущих к шоссе. Они поминутно останавливались, говорили о чем-то между собой, оглядывались. Передо мной была полоса вспаханной земли, шириной метров в двадцать, отделяющая лес от шоссе. Они находились примерно на середине полосы, переходя ее по дорожке, когда я выглянул...

 В отличие от меня, моя мать изредка общается с соседями по дому. На скамейках перед нашей блочной коробкой обычно торчат три или четыре особи женского пола пенсионного возраста и одна особь пола мужского, у последней особи есть кот по кличке Васька. Имени кото владельца я не знаю, да и. знать не хочу. Но как-то мать в очередной раз начала излагать хронику текущих событий. Обычно эта устная информация пролетает сквозь меня, как нейтрино, не задерживаясь и не оставляя следов. Но тут оказалось, что этот тип, хозяин кота Василия, рассказал о том, что его родственника, сторожа зверофермы в Михайловке, связали, собак повесили, а звероферму обокрали. Так все встало на свои места. И обрез, и удивительно легкие рюкзаки, и поведение главаря.

Кабинет просторный, пол застелен толстым синтетическим ковром, справа во всю стену — книжные шкафы. Светло-зеленые занавески на окнах с противоположной стороны раздвинуты, над столом портрет Горбачева. Директор фирмы «Оникс» Виктор Сергеевич Гладышев — так гласила надпись на двери — удивлен: посетитель прорвался к нему, миновав секретаршу. Но мне это сделать было несложно — достаточно одного взгляда на ее переносицу. Этим я вовсе не хочу сказать, что загипнотизировал девицу. Просто я достаточно хороший физиономист, в чем могу признаться без лишней скромности. На Востоке лицо предпочитают ладони, то есть, по лицу узнают о человеке быстрее, больше и эффективнее, чем по линиям на ладони. О секретарше я в долю секунды узнал достаточно, чтобы нейтрализовать ее и проникнуть в кабинет без доклада.

Босс примерно моего роста, упитанности выше средней, так что тянет килограммов на сто десять. У него аккуратно подстриженные усы, аккуратная прическа, рубаха из джинсовой ткани чуть не лопается на пышном, раскормленном торсе.

—У вас есть звероферма в селе Михайловка,— говорю я, вовсе не спрашивая, но констатируя факт.

—Есть,— в голосе директора фирмы «Оникс» слышится недоверие.— «А вы, собственно, кто такой?

Замедленная реакция позволяет секретарше только сейчас заглянуть в дверь, но Гладышев кивком отсылает ее.

—Я, собственно, случайный прохожий, но знаю, что вашу звероферму ограбили несколько дней назад. Сторожам угрожали обрезом. Собак удавили. Очевидно похитили несколько десятков шкурок.

—Откуда у вас эти сведения? — совсем уж недоверчиво спрашивает босс.

—Сведения у меня оттуда — с места событий. Я столкнулся с грабителями недалеко от фермы. И у одного из них отобрал обрез охотничьего ружья. Но это, я думаю, неинтересно. Интересно другое: грабители сели в ожидавший их на шоссе микроавтобус «Ныса» с номером СБВ 13-46 и уехали в направлении города. Это все происходило между микрорайоном Куршино и селом Михайловка. Номер машины вы можете записать. Это облегчит поиски, если захотите их предпринять.

—           Какой, вы говорите, номер? — теперь уже тон господина Гладышева бесстрастно деловит, хотя процентов пятьдесят вероятности он оставляет на шизофрению или непонятный авантюризм пришельца. Я повторяю, он записывает на листке плотной мелованной бумаги. Теперь приходит время второй стадии недоверия, базирующейся на тех самых пятидесяти процентах.

—           Вы отобрали обрез?

Процентов девяносто вероятности, что он занимался каким-нибудь силовым видом спорта, скорее всего, борьбой. Крупно костный и упитанный господин директор ставит под сомнение мою способность не только отобрать у кого-либо обрез, но и вообще противостоять человеку, чей вес хоть немного превышает пять пудов. Вес господина директора значительно больше и ему очень хочется проверить меня на излом, изгиб, кручение, растяжение и, может быть, даже на срез. Да, он мог заниматься только борьбой.

—Я так понимаю, что вы не верите в историю с обрезом? — спрашиваю я господина Гладышева.

—Нет, почему же...— тянет он. Ему все больше хочется побороться с наглым молодым человеком, неизвестно каким образом проникшим в его роскошный кабинет. Единственным сдерживающим фактором является сомнение Гладышева в моей психической полноценности. Но наконец он отметает и этот последний барьер.

—Вот что,— говорит он, и глаза его блестят. Он вообще порядочный хитрован, как я начинаю понимать.— Вот что: я возьму тот карандаш, как будто это нож, а вы попытайтесь его у меня отобрать.

Заводной босс стремительно выхватывает из пластмассового стаканчика цветной карандаш размером с городошную биту и быстро выходит из-за стола на свободное пространство. Я, естественно, на этом пространстве как стоял, так и стою, сесть Гладышев забыл мне предложить.

Я отмечаю, что одет он в новые синие джинсы, но не в какую-то пошлую «Мальвину», а в нечто достаточно благородное из толстого «коттона», обут же в роскошные коричневые мокасины. Эти мокасины легко и неслышно порхают по ковру — Гладышев не чувствует себя обремененным собственным центнером с лишним. Он крепко держит кончик карандаша в своей мощной волосатой ладони, делая им размашистые движения перед собой. Да, все правильно, г-н директор принадлежит к человеческим особям типа атакующего, нахрапистого, таким уж он уродился, такова его карма. Вот Гладышев изобразил карандашом в воздухе широкий полукруг справа налево, едва не чиркнув кончиком по моему подбородку (такой может не только чиркнуть, сомневаться не стоит), а я делаю обеими руками движение вслед за его рукой, скольжу ладонями сначала по локтю, потом по толстому, напоминающему бревно предплечью, .разгоняя руку с зажатым в ней карандашом еще больше, заставляя ее описывать более широкую дугу.. Теперь захватить запястье обеими руками покрепче, быстрый оборот на месте на носочках, руку г-на директора по дуге с ускорением вниз, и вот он летит на спину, предварительно отсалютовав локтем в потолок и коснувшись кулаком своей правой лопатки. Разумеется, он роняет карандаш-исполин еще до того, как касается спиной и плечами пола. Полученная в молодости физическая подготовка и остатки координации позволяют ему прокатиться по ковру, задев по пути стул, отчего тот с грохотом соприкасается со столом. Хорошо, если на звук прибежит секретарша, хуже, если малый из коридора перед приемной, у него под курткой наверняка спрятан «макаров». Только пальбы здесь не хватало.

Но, к счастью, двойная дверь кабинета хорошо поглощает шум. Или секретарша не придала никакого значения звукам, доносящимся из кабинета шефа. Гладышев встает с ковра уже у стены. Вид его скорее выражает крайнее любопытство, чем смущение или, тем паче, негодование. Гладышев оптимист, умеет владеть собой, но он не совсем понял, что же такое с ним случилось. А, если выражаться точнее, он совсем ничего-*не понял.

—Хм, как это у тебя получилось? Еще раз можешь изобразить? Я ведь сам в молодости вольной борьбой занимался, по первому разряду работал.

И здесь он пытается сравнять счет очков — его шваркнули об пол, он моментально переходит на «ты» ничтоже сумняшеся предполагая, что я по-прежнему буду говорить ему «вы».

—           Будем считать, что получилось это у меня экспромтом, во второй раз так уже не получится,— сухо отвечаю я.— Если вы записали номер машины, то мою миссию можно считать завершенной.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти.

—           Погоди минуточку.

Тон его деловит и подразумевает строго вертикальную субординацию. Он лет на пятнадцать старше меня, к тому же вон какой начальник, так что и в мыслях просто не держит, что должен поступать и говорить иначе.

—           Послушай,— говорит он.— У меня к тебе предложение. Мне охранник нужен... Ты видел — там у меня на входе сидит бывший омоновец. Еще один уволился...

Сон длится долго. Там «на поверхности», то есть, в обычной жизни, где время измеряют посредством сравнений с циклами в механических или электронных устройствах, может пройти одна минута, а здесь... Нельзя сказать, что здесь время течет медленнее. Похоже, здесь его вообще не существует.

Небо не голубое, а золотисто-фиолетовое. Источник света, конечно, Солнце, но я ни разу не видел его здесь. Оно где-то за горизонтом, лучи его отражаются или преломляются таким образом, что равномерно освещают все пространство. И я способен осмысливать все происходящее здесь. Ну, вспомните: вам снился страшный сон, а вы говорили себе — нет, это не на самом деле, я сейчас проснусь. И иногда удавалось проснуться. Но для этого приходилось делать усилие, похожее на то, когда надо поднырнуть под какую-то преграду, уходящую глубоко в воду, чтобы вынырнуть с другой стороны. Вы погружаетесь, погружаетесь, легкие и сердце кажется сейчас разорвутся, в голове позванивает — а затем устремляетесь вверх, зеленоватый свет становится все ярче, и вот перед вами голубое небо и сверкающая гладь воды. А выныривая из омута кошмара, замечаешь будильник на столе, узор на занавеске, солнечный луч на стене...

С чего это у меня началось? С того момента, когда я понял. Понял что? На этот вопрос ответа у меня нет. Очень долго пришлось бы объяснять, да и объяснить в обычных словесных понятиях я бы не смог. К тому же сам не все понимал. Мне было четырнадцать лет, я тяжело заболел. Никому не интересно название моей болезни, поэтому лишь отмечу, что это было заболевание крови. Настолько серьезное, что я должен был умереть. Собственно, все к тому шло. Я долго был в беспамятстве. Тот случай, когда говорят: «Сознание отключилось». Если бы только сознание, могу возразить я сейчас. Я словно падал в какую-то черную дыру и растворялся в ней. И вдруг я увидел этот фиолетово-золотистый свет, который постоянно вижу теперь. И мою умершую бабушку увидел. Она умерла за три года до того, как я заболел, так что я ее еще хорошо помнил. Это была бабушка, я ее отчетливо видел. И в то же время это была не она. Словами этого выразить нельзя. Она была гораздо значительнее и серьезнее и неизмеримо более мудрой, чем в этой (или в той?) жизни. В общем, я не могу выразиться: «Бабушка мне сказала». Она — та вечная, мудрая женщина — сказала: «Коля, тебе еще рано.» Она не сказала: «Тебе рано сюда» или: «Тебе рано умирать». Опять-таки она и не говорила вовсе — я не помню, чтобы губы ее разжимались, слова, прозвучавшие в моем сознании, как угодно можно определить.

Итак, во мне прозвучало: «Ты не должен». А я в свою очередь задал вопрос: «Баб, а как?» И она мне ответила: «Надо подольше удержать это небо». Мне стало очень грустно. Я понимал, что не могу удержать это небо. Оно стало блекнуть, темнеть, бабушка тоже стала куда-то уходить. Но в моем сознании возникло: «Ты сможешь.» И мне стало трудно, как не бывало никогда в жизни раньше, как не бывало трудно здесь впоследствии. Но небо появилось снова. Золотистый свет все прибывал. Потом пришли облегчение, усталость, покой. Не помню, сколько длилось это состояние, но я начал испытывать беспокойство, и беспокойство было предметным, смысл его укладывался в определенную формулу: «Как там мама? Она так долго ждет меня.»

Свет усилился и неожиданно преобразился в молочно-белый. Я увидел полутемное помещение, блеск никеля и стекла, зажимы, трубочки... Вспомнилось все, что было до того, как я провалился в забытье. Но отчетливо помнилось и видение: фиолетово-золотистый свет, вечная женщина с внешностью бабушки, с седыми мягкими волосами. Я помнил, что остался жить в' этом мире, в этой действительности, однако  приобрел   некую  спокойную уверенность...

Я начал заниматься спортом. То есть, не то чтобы сразу по выздоровлению. Обычно рассказывают: «В детстве я был хилым, все меня обижали, и вот однажды я сказал себе...» Именно однажды. То есть, в понедельник такого-то числа такого-то месяца записал на дверной притолоке: «Начинаю новую жизнь» и принялся за строительство своего тела. После того, как я выкарабкался из болезни, и до этого дня прошло года два. Я и в самом деле был тощим, при росте мет восемьдесят весил всего шестьдесят пять килограммов. Ленька Шаврин из нашего класса всегда говорил: «Тебя, доходягу, только в стройбат и возьмут, как отбракованного. Или в железнодорожные войска — шпалой». Ну, понятно, длинных и тощих наряду с «фитилями», «шнурками», «сосисками» зовут еще шпалами. И это еще не самые обидные прозвища.

Я стал охранником в фирме «Оникс», хотя скорее мое амплуа можно назвать «человек прикрытия», а если быть предельно точным, то телохранитель.

Уже через два дня после того, как в мою трудовую книжку девица из канцелярии Гладышева влепила штамп с надписью «Оникс», я принял участие в переговорах. Переговоры происходили в квартире жилого дома, снятой под офис. На двери квартиры не было таблички с номером, как не было и названия фирмы. Собственно говоря, слово «фирма» подходило к группе собравшихся там мужчин в возрасте от двадцати пяти до тридцати пяти лет не больше, чем термин «сервисное обслуживание» относится к при-вокзальной проститутке. Ребята в кожаных куртках, с прическами в стиле пятидесятых, оглушительно пахнущие дорогим одеколоном, лишь первые секунды пытались изображать официальность речи (о ее литературной правильности говорить не приходилось), потом они соскользнули на арго пивных и подворотен, на «феню», «суржик» или как это еще называется. Лет пять-семь назад эти парни в лучшем случае сбывали состряпанные где-нибудь в Польше «полу фирмовые» шмотки. Теперь они воровали по-крупному, перепродавая листовой металл, сигареты, кофе, лес и бензин.

Предметом данных переговоров являлась облицовочная плитка. Естественно, интересы сторон пересекались, соединялись, сталкивались в главном пункте — в цене. Рисковый Гладышев пошел на эту встречу лишь потому, что чуял капитальную наживу. У него в офисе был факс и телекс, ему звонили директора госпредприятий, выпускавшие продукцию на сотни миллионов рублей, шушера вроде этих хамов в «коже», толкалась у него в приемной, не смея ослушаться секретаря Свету двадцати лет от роду и удручающе тупую. Очень даже могло быть, что плитка краденая.

Но меня деловая сторона мало интересовала, хотя я механически все отмечал. В этой квартире, интерьер который смахивал на притон, мне было скучно. Конечно, пара ребят из персонала фирмы-партнера на человека субтильной нервной конституции произвела бы впечатление устрашающее своими шейными, грудными, дельтовидными мышцами, а также мышцами двуглавыми и трехглавыми, сиречь бицепсами и трицепсами. И физиономии у них были злодейские. Но они являлись типичными «рыжими клоунами» из дешевых боевиков, чья функция заключается в том, чтобы подчеркивать превосходство положительного героя и в ста случаях из ста безнадежно проигрывать в финале. Похоже, они совсем не отдавали себе отчета в том, как смотрятся со стороны. Их вводила в заблуждение реакция дилетантов. А к последним, увы, относился и Гладышев, хотя он и считал себя психологом, свободно ориентирующимся в потемках чужих душ.

Да, мой шеф, как личность с эмоциональностью выше средней, был в плохом смысле слова заворожен внешним видом этих «качков». Мне же было достаточно одного взгляда вскользь, что называется по касательной, чтобы определить их удручающую ограниченность, их отвратительную координацию, медлительность, потенциальную трусость и податливость. Потому я и скучал.

Линия поведения, определенная мне для данной ситуации Гладышевым, со стороны, наверное, могла быть обозначена термином «услужливый придурок». То есть, я должен был скрывать, в чем на самом деле заключаются мои обязанности. В лучшем случае я изображал не слишком компетентного консультанта по коммерческой части, с весьма ограниченными полномочиями. Если статист в театре произносит фразы вроде: «Кушать подано», то я по возможности отпускал краткие замечания типа: «Реально», «Приемлемо», «Вряд ли». Гладышев положил мне жалованье выше оклада квалифицированного рабочего на «благополучном» предприятии, так что придурка можно было изображать, не слишком, конечно, увлекаясь.

Относительно плитки договоренность не была достигнута. Во-первых, не сошлись в цене, а во-вторых, Гладышев не соглашался на предварительную оплату, потому что эти лихие ребята запросто могли его «кинуть», как это называлось на их профессиональном сленге. Мы — то есть, Гладышев и я — холодно попрощались, встали и пошли к выходу. Никто вроде бы не мешал нашему перемещению, но двое культуристов как бы случайно встали у нас на пути, словно из-за своей неповоротливости не смогли найти другого места, кроме как между нами и дверью. Я шел первым и спокойно взял одного из мускулистых ребят за локоть, избрав того, который был в тонком шерстяном свитере и кожаной безрукавке. Он был уверен, что если я упрусь в его согну-тую в локте руку даже обеими руками, то все равно никакого результата не достигну. В ответ на мое прикосновение чудовищные его мышцы напряглись, приобретая твердость булыжника. Этот процесс запросто мог бы сопровождаться скрипом и скрежетом.

Но я знал, где размещается кнопочка, отключающая этого большого биоробота. Пальцы мои скользнули по его руке, обтянутой тонкой шерстью, поднялись чуть выше локтя и надавили. Твердое мясо подалось под пальцами, как размякший в жару пластилин. «Качок» вздрогнул, потом мгновенно обмяк, так что мне пришлось даже чуть поддержать его. Глядя в мгновенно побелевшее лицо и затуманенные дурнотой глаза, я очень вежливо и участливо произнес: «Извини», отстранил его и шагнул к двери. Причем «отстранил» я его так, чтобы он навалился на своего ошарашенного товарища. Расположение замков на двери я хорошо запомнил, когда мы с Гладышевым входили в квартиру, поэтому справиться с ними большого труда не составило. Партнеры по переговорам нашему уходу, естественно, не собирались препятствовать, демонстрация мощи «амбала» носила характер профилактический, если вообще не ритуальный — чудак привык всех изумлять и поражать. Через несколько минут его изумление перейдёт в панику, а к вечеру он вообще будет в состоянии шока, потому что рука его повиснет плетью, и он с ужасом почувствует головокружение и тошноту. Дня через два все придет в норму, но меня этот амбал запомнит надолго.

Я не сторонник подавления чужой воли, мне совсем не нравится сокрушать тела и побеждать характеры. Мне очень немного нужно для существования на этой земле. Но нельзя в то же время сказать, что я во всех случаях ускользаю от стычек и схваток, хотя, конечно, по мере возможности стараюсь их избегать. Последним заметным столкновением можно считать проведенный месяца два назад спарринг с каратистом...

У меня есть приятель, который преподает айкидо. Мне самому айкидо нравится, я не прочь покрутить пару раз в неделю эту самую «динамическую сферу» — есть такое понятие в айкидо. Но дело в том, что при самостоятельных занятиях я достигаю гораздо большего, как бы парадоксально это ни звучало. Занятия с партнером претят мне однообразием и механицизмом. Странное дело — самостоятельно я могу отрабатывать движение, повторяя его сотни раз, но проделав то же самое всего раз десять с партнером, начинаю скучать.

Кстати, когда мы отрабатывали приемы с моим приятелем, то нельзя было заметить хотя бы два совершенно одинаково исполненных движения. Собственно, высшая сущность айкидо в том и заключается, но моему приятелю, кроме чисто эстетического удовольствия от экспромтов и вариаций, надо еще тренировать учеников, которые платят ему за занятия. И наставничество за деньги отбирает у него абсолютное большинство времени. Шоу перед публикой мы устраиваем достаточно редко.

Так вот, на этот моего приятеля попытались «наехать», если использовать современную терминологию, распространенную в известных кругах. В том зале, где преподает он, занимаются еще каратисты и кикбоксеры. Парни, этот маховик завертевшие, давно поняли, что теперь избалованную публику танцами-ката в зал не заманишь, надо подавать товар лицом. И они товар подавали. Спарринги на каждом занятии проводили такие, что никаких видео боевиков не надо смотреть. Так вот, айкидо начинали заниматься с десяти вечера, а эти наследники Чака Норриса и Брюса Ли к десяти должны были закругляться. Но так уж получалось, что они постоянно «заигрывались».

Казалось бы, лучшего и желать не надо — три часа выделяют им в самое удобное вечернее время, зал просторный, айкидо, с его скрупулезным оттачиванием приемов и проблематичностью в смысле достижения скорого и заметного результата, явно не способно переманить к себе занимающихся, но... Это уж психологи в состоянии поместить людей, подобных Кочетову, шефу каратистов-кикбоксеров, в определенную клетку своей классификации. А по мне у него была карма пожирателя, захватчика, агрессора. Он явно вытеснял моего мягкого в обращении приятеля — хотя вовсе не слабохарактерного! — из зала. Беседы их на стыке смены групп носили практически всегда один и тот же характер — вызов со стороны Кочетова на поединок и вежливый отказ со стороны моего приятеля. Плюс неприкрытая реклама искусства мордобоя руками и ногами и столь же неприкрытое охаивание «этих шманцев» — характеристика, выданная Кочетовым айкидо.

Дело для моего приятеля осложнялось тем, что. Кочетов был настоящим бойцом, не из тех прохиндеев, которые еще несколько лет назад объявляли себя сэнсеями всех сэнсеев. Нет, этот худощавый, среднего роста, внешне не очень приметный мужчина в возрасте под тридцать в любой момент был готов «вправить мозги» всем желающим, невзирая на разницу в росте и весе. Я сам был свидетелем недавнего поединка Кочетова с одним из его лучших учеников, увешанным разными званиями, выезжавшим даже за рубеж и там успешно выступавшим. Ученик был выше учителя сантиметров на двадцать. К тому же двухметровый детина обладал неплохой «растяжкой», то есть, эластичностью мышц и подвижностью в суставах — ноги его так и реяли над головой Кочетова. Именно реяли, потому что попасть в голову ему ни разу не удавалось. Зато уж Кочетов попадал почти во всех случаях, когда ему того хотелось. Завершил он схватку эффектным прыжковым ударом, развернувшись в воздухе и поразив своего рослого воспитанника пяткой в грудь, отчего тот потерял равновесие и завалил стойки со штангой в углу, куда был раньше оттеснен настырным сэнсеем.

И вот я бросил вызов этой совершенной машине. Мне было достаточно понаблюдать за ним пару раз (а я наблюдал его спарринги как минимум трижды), чтобы составить полное представление о Кочетове как о специалисте. Прыгуч, резок, координирован, но реагирует только после действия противника, его выручает быстрая реакция. Работает короткими связками: либо два удара, либо блок плюс удар, либо ложный выпад плюс акцентированный удар. Типичный боксер. Однако Кочетов плохо бил по быстро движущейся мишени, это являлось главным его недостатком.

В тот раз я сказал ему:

— Слушай, что ты привязался к человеку. Неважно в конце концов, что за стиль, школу или даже вид борьбы ты представляешь. Вверху все сходится. Если человек близок к вершине, то не имеет значения, дзюдоист он, специалист по тайскому боксу или каратэ.

Я выделил слов «если близок к вершине» и, произнося их, посмотрел в глаза Кочетову. В ответ он сказал то, что должен был сказать:

—Философствовать все мастера.

—Почему же философствовать,— пожал я плечами,— могу и поработать с тобой пару минут.

—Почему так мало? — пощурился он.— На большее дыхалки не хватит?

—Будем считать, что так,— согласился я.

И мы вышли на татами. Покрытие в зале в самом деле можно было приравнять к матам из рисовой соломы — достаточно жесткое, но все же не голый пол.

Разумеется, Кочетов напал первым. Вернее, не напал, а имитировал нападение. Я ушел в сторону — именно в ту, в которую нужно было ему. И он нанес удар, который должен был нанести — в каратэ это называется маваши-гери, то есть, круговой удар ногой. Бил он, как обычно, быстро. Быстро для кого угодно: для своих учеников, для бойца его уровня, для обычного человека, который ни разу за свою жизнь серьезно не дрался, но только не для меня. Он нес ногу так долго, что я успел поразмыслить — естественно, в данное понятие я вкладываю свой смысл — над тем, что с этой ногой делать: захватить ее, блокировать, или... Я выбрал вариант «или», то есть, дождался, пока его ступня почти коснется моего левого виска, сделал молниеносный нырок, а левой рукой провел его ногу дальше по кругу. И он оказался спиной ко мне — как раз в тот момент, когда я приблизился вплотную к нему. Затем я схватил своего противника за воротник куртки и сильно потянул назад и вниз. Естественно, он упал, но упал, как падает хорошо тренированный человек — сгруппировавшись, согнув спину колесом, моментально придя после переворота на согнутые ноги и быстро выпрямившись.

Я не стал производить лишних действий, как то: догонять катившегося противника, изображать добивание или в самом деле пинать его ногой, но просто подождал, пока он снова станет лицом ко мне. Я мог бы сыграть в его игру, эффектно стрельнув круговым ударом ноги в его челюсть, у меня бы хорошо получилось. Но я не стал этого делать, а просто изобразил атаку правым прямым ударом руки ему в голову, намеренно подставив живот под ответный удар. Он «купился», как зеленый новичок. И в следующее мгновенье рухнул на пол, вскинув к светильникам на потолке грязно-белые ступни.

Когда он поднимался с пола, я сокрушенно покачал головой, словно со мной, а не с ним такой конфуз приключился. Он разъярился (несколько его учеников еще оставались в зале, и кроме того за боем наблюдали все айкидока) и ринулся на меня, атакуя довольно примитивной связкой: ногой в корпус, потом рукой в голову. Ни один из ударов не достиг цели потому что я оказался сбоку от Кочетова. А оказавшись там, я нанес хрестоматийный удар крюком в его незащищенное солнечное сплетение. Но исполнение удара было моим, короче говоря, нетривиальным. Он согнулся пополам, потом подогнулись его колени, потом мой противник лег на бок...

В чувство его привели не раньше, чем через минуту. Только в чувство, потому что он не мог ни дышать толком, ни тем более двигаться, просто сидел на пятках, тупо смотрел перед собой и со всхлипами втягивал воздух в легкие. Это был знаменитый — в данном определении нет ни тени иронии — Кочетов, побеждавший соперников в собственной стране и за ее пределами, где он и его ученики нещадно избивали изнеженных достатком, цивилизацией и комфортом европейцев.

В общем, после того случая мой приятель смог вовремя начинать тренировки. Кочетов оказался весьма понятливым. В данном случае я мог стопроцентно рассчитывать на этого накачанного быка, несмотря на его природную тупость. Все поступки подобных типов берут начало в инстинкте самосохранения, а он у них, как правило, переразвит...

Это место не имеет географической привязки на планете Земля. Если моему телу когда-либо будет суждено переместиться туда, в горы, где днем всегда ярко светит солнце, я не найду его — виденного столько раз, знакомого до валуна у тропинки, до каждого камня в кладке стен. Хотя обнаружу много похожего: врезанные в горы дзонги --массивные монастыри-крепости, храмы, вокруг которых трепещут на высоких жердях десятки узких, длинных флажков со словами молитв, а внутри установлены большие и малые молитвенные барабаны, монахов в бордовых и шафрановых тогах, чьи головы стрижены, и коричневые лица изборождены глубокими складками.

Но где-то все же существует то место, куда я попадаю не только в снах, но и в своих утренних и вечерних медитациях. Оно постепенно дополняется деталями, оттенками, восприятие его становится все более четким и ярким. Сравните это с проявлением цветной фотографии и вы получите приемлемую аналогию.

Там цветут ярко-голубые маки, я вижу их не менее отчетливо, чем цветы на столике в своей комнате. Иногда, когда солнце бросает на них косой луч при закате или восходе, они начинают играть ярким пурпуром. Воздух там чист, он настолько прозрачен, что видны горы в фантастическом отдалении, километров за двести. i

И какие горы! На фоне одной из них, просто подавляющей своим величием (вообще-то я был на Кавказе один раз, но таких размеров, таких пропорций даже представить себе не мог), я постоянно вижу гору поменьше, с очень крутыми, почти отвесными склонами, а на вершине ее строение. Оно представляет не совсем правильный куб, стены которого выложены из светло-серого камня. Я могу перемещаться над этой горой и этим строением, словно летая на вертолете, но внутрь его никогда еще не попадал. А вообще-то надо сказать, что я значительно расширил территорию своего местопребывания там за истекшие шесть лет. Именно столько времени прошло с тех пор, как я впервые попал туда.

Может показаться, что и это место, и мое присутствие там, детали ландшафта, строения, люди, их язык, который я уже понимаю — все это плод моего воображения, воспаленного медитациями. Но я никогда никому ничего не рассказываю, поэтому у меня нет необходимости что-то объяснять, доказывать или, тем паче, оправдываться...

Он появился сразу — четко, ясно, определенно. Лицо и фигура заполнились мне настолько, что я узнал его со второй встречи. А до этого видел во сне книгу. Уж не знаю, сколько месяцев подряд она мне снилась. Это была книга о боевых искусствах, но материал в ней подавался весьма странно и нетрадиционно. Увидев ее в первый раз (кстати, гигантские горы стали мне сниться одновременно) — нечетко, расплывчато — я проанализировал сон и успокоил себя тем, что не стоит расстраиваться, никаких откровений в этой книге быть не может, мало ли какие выверты во сне случаются. Я изучил к тому времени столько литературы по тайцзицюань, багуа, цигуну и другим «внутренним» школам, так много обо всем этом думал, что немудрено было и в «психушку» попасть, не то что видеть яркие, странные сны.

Итак, он появился вместе с пятым или шестым явлением книги. А вместе с ним появились три слова: лоо, чжуд и нам-шэ. То есть, слова прозвучали скорее где-то внутри моего сознания, словно ветер нашептал. Я не придал им никакого значения, тем более, что первое мне было известно, как населенный пункт на побережье Черного моря, да еще какой населенный пункт... Вожделенное обиталище людей шустрых, деловых и бесстыдных, «воротил» и «цеховиков», спекулянтов и путан, воров и рекетиров.

Каково же было мое потрясение, когда через некоторое время я открыл для себя: по-тибетски «лоо» — холодный вихрь, становящийся все более холодным и все более стремительным по пути из Индии к Гималаям. "Теперь я знал, где искать! Перерыв массу литературы — а чем еще заниматься недавнему выпускнику университета, получающему символическую зарплату и просто кожей ощущающему желание начальства поменьше видеть его — я нашел значения второго и третьего слов: «чжуд» по тибетски означает тантру, название тайного учения, а «намшэ» — душу, дух.

Несомненно, случившееся можно было назвать неким прорывом. Во всяком случае, мои ощущения были схожи с теми, что я испытал во время болезни, когда мне явилась бабушка. Промежуток между этими событиями составлял около десяти лет, но я бы не стал утверждать, что между двумя «окнами» не существовало ни единого просвета. Все это время во мне происходили изменения.

Во-первых, выяснилось, что я не просто хорошо координирован, но координирован потрясающе, как выразился тренер по фехтованию — мой первый наставник в моем первом спортивном увлечении. А ведь раньше я не мог похвастаться ловкостью. Да и откуда ей взяться, ведь двигательные навыки закладываются у человека в возрасте лет до восьми, а я был тихим, робким, малоподвижным, «книжным», «домашним» с тех пор, как себя помнил. И вот в пятнадцать лет неожиданные проявления — молниеносной реакции, ловкости, быстроты. Словно меня в трехлетнем возрасте отдали в секцию акробатики или спортивных игр.

Во-вторых, у меня «прорезались» способности к точным наукам, особенно к математике. Раньше я одинаково хорошо успевал по всем предметам, что называется звезд с неба не хватал, но и троек тоже, а предпочтение отдавал тем наукам, которые принято называть гуманитарными. Но придя после каникул в восьмой класс, я поразил преподавательницу математики, к концу учебного года занял первое место в областной олимпиаде, а в девятом классе уже участвовал в республиканской. После окончания школы я поступил на мехмат университета, который закончил без «красного» диплома и не остался в аспирантуре только потому, что уже тогда старался избегать суеты.

Смысл своего существования я видел не в достижении видимого успеха. В конце концов, самой рациональной можно было тогда считать карьеру нашего соседа по площадке, шофера, возившего какого-то начальника, а в свободное время (которого у него было предостаточно) занимавшегося частным извозом и обретшего таким образом гараж с новенькими «Жигулями», просторный коттедж за городом, мебельные гарнитуры, видеотехнику и прочее.

Однако меня тоже можно было назвать существом алчущим, только в другом смысле, ибо я возжелал выведать (сколь наивно романтичен я все же был в ту пору) через своего нам-шэ сокровенные тайны боевого искусства тибетских лам. У здешних «учителей», в большинстве своем просто ловких шарлатанов, мне давно было нечему учиться. Хотя, этого человека в монашеской одежде с желтой накидкой, следовало называть не шифу, как зовут мастеров-наставников китайцы, а скорее чой-гэрганом — так по-тибетски называется учитель, помогающий монаху на дому изучать цаннид, «истинное свойство», буддийское вероучение и культовую практику.