Помоги проекту - поделись книгой:
Но уголовный кодекс и ОБХСС (отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности) прошелся по судьбе этого председателя колхоза. Он предстал перед судом как расхититель социалистического имущества. Поясню тем, кто впервые слышит словосоветание ОБХСС. В СССР на хозяйственной должности невозможно было не нарушать законы, иначе не выполнишь план и тебя снимут. Сажали за решетку либо для порядка, чтобы другие не зевали, либо за длинный язык. На суде старшие дочери вышли и обвиняли отца: «Да, он крал доски, он украл гвозди, шифер, дерево, стекло… Он воровал!» Родные дочери выступили обвинителями.
И только младшая дочь не предала. Недоедая, обделяя себя во всем, взяла на себя миссию – содержать отца в тюрьме. Он отсидел свой срок и вернулся в деревню, где родился, жил. Младшая, украинская Корделия, привела его в свое общежитие, где устроила ему юбилей – 60-летие. Поселила в комнатку, где он вскоре будет нянчить ее ребенка. А старшие сестры писали отцу, что он к ним должен обязательно вернуться, что он должен их понять – у них не было другой возможности, как не обвинить его в воровстве, иначе хатынки у них конфисковали бы. Он дочерям не ответил ни разу. Там, в общежитии была сыграна свадьба Корделии, родился его внук. Он погулял на своем 70-летии. Десять лет он проработал комендантом в общежитии, пропуская любимых девушек к парням и парней к любимым девушкам. Обожал юность и обожал жизнь…
В письмах из зоны режиссер будет радоваться, что Балаяну дают снимать фильм: «Рома! (читать в одиночестве)
За день до твоего письма получил от Киры Муратовой. Какой нежности и глубины человек. Мудрая, гордая, красивая. Она будет снимать «Княжну Мери». Какое совпадение, что можно взять Наташу Бондарчук, а на княжну Веру – Чурикову. В случае, если она возьмет Виктора Джорбенадзе консультантом, то будет здорово – все именья, костюмы, музеи, Грибоедов и Воєнно-Груз (инская) дорога – все будет предоставлено ей. Мне очень дорого ее внимание и доброта. Рома – «Каштанка» действительно может стать гениальным фильмом. В случае, если не утратится главное. Это мир, человек и животное. Человечность и животность. Слияние одного с другим. Пытаюсь подарить тебе три эпизода. Думаю, что первый гениальный.
Дрессировщик держал в руках сдохшего гуся… Ритмично раскачивалась безжизненно свисающая шея сдохшего гуся…
Каштанка шла за дрессировщиком и нюхала сдохшего гуся…
Дрессировщик бесцельно открывал крыло сдохшего гуся.
Крыло само по себе закрывалось, и почему-то дрессировщик сам по себе открывал его…
Потом неожиданно стал общипывать пух на груди сдохшего гуся…
Пушинки летели по комнате, падали на ковры…
Каштанка пятилась назад и смотрела…
Дрессировщик общипывал пух на груди сдохшего гуся и собирал его в темный мешок, собирал пушинки с ковра, со стульев, с халата и неожиданно посмотрел на Каштанку. Каштанка заскулила.
Дрессировщик расправил мешок с пухом и зашил его, потом простегал и вышел в комнату, где жили животные… Дрессировщик положил в угол сделанную им подстилку и окликнул Каштанку.
Он погладил Каштанку по голове и уложил на подстилку…
Каштанка поддалась дрессировщику, но тут же встала с подстилки, как только осталась одна…
Каштанка обнюхала подстилку и… заскулила.
Ночью Каштанка мерзла на голом полу…
Она снова обнюхивала подстилку, набитую дрессировщиком пухом сдохшего гуся, и снова скулила…
Потом завыла…
Как белый призрак, раскачивался от незримых сквозняков на вешалке белый атласный костюм с газовым жабо.
Незримые сквозняки колыхали забытый пух и прятали его под шкаф…»
Параджанов восхищается эстетикой Светланы Щербатюк:
«Всегда меня поражает твое «ассорти» открыток… Это очень большая радость для меня. Как много прошло с той горячей и сумбурной поры, когда мы были вместе и не осознали это, и разбежались; спасая каждый себя. Я жду того часа, когда ты со своего балкона выбросишь свою мебель и соберешь все, принадлежащее сыну в Киеве и Тбилиси, и растворишься в красоте. Уже время. Если это не вызывает неприязнь и отвращение».
В марте 1976 года он делится:
«МОЯ ВИНА
В том, вероятно, что родился. Потом увидел облака, красивую мать, горы, собор, сияние радуги, и все – с балкона детства. Потом города, ангины, ты и до тебя, потом бесславие и слава, некоронование и недоверие.
И в тумане над освещенным лагерем, осенью кричали всю ночь заблудшие в ночи гуси. Они сели на освещенный километр, и их ловили голые осужденные, их прятали, их отнимали прапорщики цв(е)та хаки. Наутро ветер колыхал серые пушинки. Шел дождь. Моросил.
Итак! Будто бы все. Браслет. «Каштанка», Свидание, Сын – сынок, утраченная стипендия (фактор моральный). Деньги, которые я послал на его нужды.
Отказ, голод, прошение бандеролей и еды – все это и есть «пока жив».
Светлана, попроси Валентину Иосифовну собрать в целлофановый мешок, перемешав с цветным горошком, цукерки дешевые, разных витаминов и средств, укрепляющих (сердце). Все это в одном масштабе. Конфеты и витамины разных цветов могут быть посланы бандеролью или привезены с собой, как «конфеты». Может, пройдет. Я чувствую себя хорошо. Но это все нервы. Я не болею, несмотря (на то) что мокнут ноги от мазута и дождя. Как только соберется «ассорти» – я сообщу. Но лучше всего передать Алику. Он знает, как передать.
Берегите стариков! Как здоровье Ив(ана) Емельяновича? Суренчик, прошу тебя, запомни – они для тебя сделали то, чего не сделали я и мама. Они тебя выкормили и выходили».
Когда до освобождения Параджанова оставались считаные месяцы, началась переписка с Незнакомкой, как однажды Сергей назовет ее. Имя жительницы Алчевска Луганской области – Любовь Чемерис. Девушка решила поступать в театральный в Ленинграде. И вот накануне поездки ее супруг Владимир Чемерис, работавший мастером в зоне, рассказал жене о Параджанове.
«Я решила написать режиссеру, – вспоминает Любовь Чемерис. – Письмо Параджанову передала, хотя честно говоря, почти не надеялась на ответ. Я думала, станет ли человек, сидящий на зоне, писать незнакомой девушке. Однако вскоре муж принес письмо».
«Люба! Миссия, которую Вы выбрали как Ваше основное тяготение (а не хобби) – благородна. Видел Ваше фото! Можете баллотироваться. Внешние данные интересны. Главное – нутро! Его надо развить, уметь преподнести и грусть, и истерию, и гнев!!! Нужна подготовка! При всех Ваших «комплексах» есть один недостаток. Неуверенность! Это не худшее качество, если Вы обладаете истинным талантом (к примеру – Чурикова Инна). Вам надлежит встретиться с людьми, которые Вас подучат. Ваш репертуар беден и не оригинален. Его читают все, связанные с Украиной. Это «Тиха укр. ночь…» В «Огоньке» была поэма Евтушенко «Снег в Токио»… А «Басни» и т. д. возьмите Лафонтена или даже Демьяна Бедного или же укр. автора из «Перца» – Макивчука и т. д. Мне в состоянии «консервации» Вам нечем помочь. Кроме того, чтобы Вы срочно подготовили гардероб и нашли свою интонацию в прочитанном и созданном. У Вас тысячи конкуренток. Они хищные и кровожадные. Их тьма – саранча. Все они хотят театральных рамп и кулис, пудры и прожекторов. Это магия века. Это надо понять и прозреть этим мигом, т. к. это мнение и будет в Ваших педагогах. Это надо рассеять с первых двух строк. Это надо воплотить в себе. Найти артикуляцию, жест, грацию, уметь владеть телом и техникой движения. Уметь создать образ, прочтенный и свой. Все это возможно – это и есть культура актера и гражданина. Вы едете из глубокой провинции. Татьяна Ларина потрясла Питер…
Что Вам посоветовать? 1. Простую прическу. 2. Простой костюм (свитер черный, юбка черная, белая клетка, шерсть). 3. Простые туфли, черные, платье. Создать репертуар. Для пантомимы отстегнуть юбку и остаться в трико-колготках. Для следующего дня возможен белый или красно-яркий свитерок или нежная шелковая кофточка в кружевах. И главное самообладание. Все остальное приложится. Бог и муж в помощь! С.П.» (июль 1977 года).
С.П. – так Сергей Параджанов подписывал свои письма Любе. Буквы он изображал в виде колючей проволоки. Вслед за первым письмом режиссер шлет второе. Он торопится со своими советами. В своем послании он досказывает то, что не успел поведать в первом.
«Люба! Желаю Вам удачи и радости. Вас ждут мучения и позже радощи! Действуйте энергично! Настырно! Скромно! Добродушно! Оставьте резерв в потенции! Не все обнажайте! Ни на суде. Ни в любви! Ни на допросе!.. (С.П.)»
Художник долго не осмеливался обратиться к Любе с просьбами: знал, чем это грозило ее мужу Володе в случае провала. Она предложила помощь сама. От мужа женщина знала, что для Параджанова украинская прокуратура установила ограничения в переписке. Он имел право отправлять через почту зоны всего два письма в месяц. Как разделить этот лимит? Кому написать в первую очередь?
Люба отправила письма Параджанова по адресам, которые он указал, от своего имени, поскольку фамилия режиссера могла привлечь внимание на почте. А потом на ее адрес пошли письма из Москвы, Киева, Тбилиси, Еревана, Одессы… Сергей Иосифович, прочитав письма от Юрия Никулина, Эмиля Лотяну, Софико Чиаурели, других известных деятелей литературы и искусства, родственников, друзей, пересылал их в Киев.
Чтобы облегчить в Ленинграде мытарства абитуриентки, Параджанов дал ей фотографию дома, где кружочком было обведено окно квартиры, куда она должна была обратиться за помощью: «Все адреса он хранил в голове и никогда не записывал. Были случаи, когда, украв у него несколько адресов друзей, вышедшие на свободу зэки приходили к ним и от имени Сергея Иосифовича что-то просили».
Люба воспользовалась советами Параджанова лишь частично: «Я по его рисунку сшила платье, а репертуар решила не менять. Возможно, поэтому на творческом конкурсе в Ленинградском театральном меня постигла неудача. Я читала на экзамене письмо Татьяны Онегину, да еще с моим украинским говором…»
Параджанов призывает девушку не отчаиваться: «Люба! Получил Ваше письмо! Исповедь! Удивительно, что Вы не сохранили обиду и горечь. Вы добрый и энергичный человек, если так точно оценили и людей, и ситуацию в период поступления в институт. Спасибо Вам, что Вы так высоко оценили моих друзей. Спасибо за доброту и нежность, которой я не могу пользоваться, т. к. это и есть «строгая изоляция». Главное, что Вы еще не осознали. Вам с Володей надо срочно уезжать в Киев – Львов – Полтаву – Ужгород – Черновцы – Крым на вечное поселение. Зона как климатическая, так и ее моральные и художественные качества (я о Коммунарске + Перевальск – это ад. Провинция – бедность духа и полное отмирание (невзирая на телевизоры и журналы мод). Вы и Володя талантливые люди! Бегите в Киев. Там мои друзья. Спешите. Потом будет тяжелее. Доверьтесь мне. Будет день, когда терриконы пойдут на Вас (из мистики). С.П.» (август 1977 года).
Мужа Любы призвали после окончания института в армию: «Люба! Но не надо огорчаться, т. к. это к лучшему. После возвращения Владимира можно ехать прямо в Киев. Владимир вернется с регалиями и с достоинством офицера и мужа. Вы как решите? Прошу, не отчаивайтесь… Начало большой жизни. Вступите в нее с достоинством! Берегите себя! Я Ваш. Целуйте Владимира. Привет. С.П.» (Рисунок и приписка: «Так выглядела Софико Чиаурели, сыгравшая в картине шесть ролей. В фильме «Цвет граната»). С.П.» (сентябрь 1977 года).
Люба передала Параджанову принадлежности для рисования. Он благодарит: «Люба! Друг! Сестра! Луч! Вчера представили на комиссию досрочного освобождения. Меня вызвали на ковер – высекли, сбрили усы, издевались, потом отказали. Надо сидеть 15 месяцев. Это сурово, но неизбежно. Дни и заботы, проведенные с Владимиром, его тревоги и волнения… Все кончилось. Осталась тревога за Вас! Стоит жить только для того, чтобы Вы жили, и я Вас увидел бы в большой, уютной семье в другой климатической зоне вне кряжа. Люба, дорогая. Вы как бы филиал Светланы. Люба, все, что Вы передали мне (предметы роскоши), я получил сполна! Эта доброта пошлет вам сына – Владимировича. С.П.» (9 сентября 1977 года).
К этому письму Сергей Иосифович приложил список, что должна Люба посмотреть в Киеве и кого ей необходимо посетить. В этом списке были Музей западного искусства, Русский художественный музей, Музей украинского искусства, Дом-музей Шевченко, Исторический музей, Киево-Печерская лавра, Музей народного искусства, могилы видных исторических личностей… Владимир Чемерис находился в это время в Казахстане. Люба осталась в Коммунарске. Но канал связи не прервался. В эту тайну Владимир Юрьевич посвятил директора специализированной школы Перевальского исправительно-трудового лагеря Григория Андросова. Тот стал передавать с воли весточки для Параджанова, выносить его письма, рисунки, коллажи. А Люба продолжала отсылать их по указанным адресам.
«Какое счастье, что есть Вы, Незнакомка, и наш «Почтовый роман». Это отвлекает меня и развлекает. Где-то блуждают звезды, Вы, Светлана, Суренчик, Владимир, Ада…
Бываете ли Вы в Ворошиловграде? Там живет мой друг – гений-актер Михаил Голубович (если видели «Узники Бомона», «Бирюк»…). Он ведущий актер театра, был у меня тут с концертной программой».
«Люба! Люба! Письмо Ваше получил! Спасибо за фото. Не знаю, когда оно запечатлело Вас, однако грусти и осени в нем много! Вероятно, это после отъезда Владимира! Фото Ваше очень трогательное… Я выживаю, сочувствуя среде, пытаюсь осмыслить все происходящее (тоска только по тому, что нет таланта Достоевского), он необходим и неизбежен. Сто новелл, три сценария, 120 листов рисунков и коллажей: все это создано в «лучшие годы жизни», которые я провел в изоляции. С.П.» (17 сентября 1977 года).
Параджанов любил делать подарки: «Люба! Хочу подарить вам Грузию! Это то, что очень любил Грибоедов, Лермонтов, Пушкин и Пастернак. Это не так просто. И очень хочу Вас связать с Лилей Брик. Она потрясение. Она, как руины пирамид. Великая и гордая! (Трепетная – точнее.)
Володя удивителен в своей доброте. Надо его беречь и сберечь. И главное ребенок, он обязателен. Вы оба из той среды, которую я берег и опекал. Вы удивительно красивы и чисты. С.П.».
В одном из своих писем он делает важное признание: арест, допросы, обвинение, суд, приговор – на всех этапах сплошная ложь.
«…Вас и Владимира я считаю родней и близкими, а потому прошу знать все обо мне. Я обвинялся в страшном. Валюта, грабеж, частные коллекции и т. д. Однако всё оказалось беспомощно доказать что-либо. Жил я на широкую ногу и принимал делегации иностранцев. Со стороны я выглядел, как протестант: носил бриллианты, старую замшу и цепи. Все это были дары духовников и друзей (усопших)… у меня оказались ложные свидетели, и в приговоре, состряпанном наскоро, не оказалось жертвы. Мне дали 5 лет. Отняли квартиру. Когда умерла мать на 76 году жизни и лежала на столе, Органы в ее органах искали солитер (грушеобразный бриллиант). Это, что Вы должны знать обо мне. Я среди преступников и сам преступник. Я не отрицаю это, но мир, которому я служил и создавал в нем пластику, был удивителен… С.П. 23.09.77 г.».
Любовь Чемерис оставила себе лишь ксерокопии писем, а оригиналы передала Музею Сергея Параджанова в Ереване. Впоследствии его директор Завен Саркисян сказал, что это был поистине бесценный подарок.
В лагере режиссер беспрестанно рисовал. Он вспоминал в конце 1980-х, что так искал спасение от окружающего жуткого мира зоны. Кубатьян пишет: «Сколько раз он смотрел со страниц своих писем – зэк в душегрейке и латаных-перелатаных несуразных башмаках, с метлой в руке и ангельскими крыльями за плечами. Верно, крыльев иногда нет, но всегда над головою витает облачко из колючей проволоки – знак особой, арестантской святости («Святой дворник» – это название одного такого рисунка.) Может статься, нимб? Но нимбу все-таки полагается полусферой осенять голову, не порываясь от нее в эмпиреи. Впрочем, если вам хочется чего-то более традиционного… пожалуйста. У зэка поднят капюшон, и, поднятый, он заставляет вспомнить об ореоле, ни о чем ином. А рядом – железнодорожные пути с паровозиками, растут непонятно какие цветы и скачут, не страшась охранников на вышках, невесть какие зверюшки. Маэстро не так, так эдак убеждал своих адресатов: я чист, ангельски чист. И при этом отправлял им, случалось, автопортреты другого толка: вполне реалистические, хоть и слегка шаржированные, и, скажем, «Автопортрет в готическом стиле».
Похоже, лист бумаги, покрытый только письменами, возмущал его чувство прекрасного. Потому-то рисунки то теснятся между строками либо в уголке письма, то оккупируют львиную долю страницы. Параджанов изображал все подряд: азербайджанские носки, которые хотел иметь, или письменный прибор с подсвечниками в виде статуэток и массивным пресс-папье, про который напоминал, или дамские шляпки, которые заказал Лиле Брик для жены, или городской пейзаж, или жанровую сценку. Развлекаясь, он изящными линиями набрасывал ангелочка с крылышками, летящего среди тучек по верху строк и писающего вниз. Эсхатологические же свои настроения передавал жутковатыми многофигурными композициями («Смерть св. Денисия»). Отменный рисовальщик, он работал целыми циклами, сериями: «Мои друзья» (портреты заключенных), «Евангелие от Пазолини»; длинную-предлинную серию составили картинки лагерного быта: банный день в зоне, зарешеченная комната свиданий, женщины, ждущие свидания, автолавка в зоне, зэк на нарах, зэк на параше, зэки в санчасти…
Такими же сериями рождались и знаменитые коллажи Параджанова: «Тюремные букеты», «Перечень описанного имущества», «Притчи о сыне». Вообще Параджанов – рисовальщик и коллажист, коллажист особенно, заслуживает отдельной монографии…»
В трех украинских лагерях (1974–1977 гг.) он создавал из подручного материала кукол, рисовал на клочках бумаги или носовом платке, составлял натюрморты из высушенных цветов, выдавливал монеты на крышках из фольги от молочных бутылок, делал коллажи из журнальных репродукций, кусочков ткани и ветоши, кожи, стекла, воска. Параджанов горевал, узнав об убийстве Пазолини. Через некоторое время были готовы рисунки, посвященные его памяти. Коллаж «Оплакивание кинорежиссера» – одна из лучших работ того периода. Параджанова на нем оплакивает Католикос всех армян на фоне Арарата. Сергей прокомментировал коллаж «Плачущая Джоконда», который он прислал друзьям: «Если я погибну в изоляции, Джоконда будет меня оплакивать». Коллажи, рисунки, куклы, шляпы, созданные режиссером после освобождения, можно по праву считать классикой: «Гибель Венеции», «Богородица», «Лиля Брик», «Письмо Феллини», «День рождения Андерсена», «Цветок моей ностальгии», «Ната Вачнадзе».
В защиту политзаключенного выступали великие люди:
«18. Х.74
Дорогой Сережа!
Как странно, что для того, чтобы беречь и любить друг друга, мы обычно ждем невероятных катаклизмов, которые как бы позволяют нам это. Вот уж поистине «нет пророка в своем отечестве».
Единственное, на что я уповаю, это на твое мужество, которое тебя спасает. Ты ведь очень талантливый человек (это еще слабо сказано!). А талантливые люди обычно сильные.
Путь все лучшее в твоей душе затвердеет и поможет тебе теперь.
Обнимаю тебя, дорогой!
Бондарчук, Герасимов и Кулиджанов были на приеме у Генерального прокурора СССР. Герасимов ходил на прием к Брежневу. С протестом выступили в США киновед Г. Маршалл и писатель Джон Апдайк.
Кроме эпистолярного наследия сохранились и воспоминания узника совести: «На зоне есть песня такая «Вор никогда не станет прачкой». И от того, что они считали, что я – выговорить слово «режиссер» они не могли, а говорили «композитор», они пели мне «Вор никогда не станет прачкой». В смысле того, что если я режиссер или там композитор, никогда не стал бы прачкой, если я не аферист, который скрывает свою основную профессию. До конца дней это шло за мной. И например, удивительный человек вызвал меня, фамилия его Филиппович, это было в Винницкой области. Он сказал: «Я скажу фамилию, а вы скажите его имя и отчество. Или наоборот, я скажу имя и отчество, вы скажите фамилию. Если вы это делаете… Кстати говоря, я считаю вас аферистом – никакой вы не режиссер. Вы просто подонок и уголовник, вы на строгом режиме. У вас не первая судимость, а может, и шестая, есть предположение. Но если вы скажите фамилию, я изменю свое мнение». Филиппович – поляк, плотный, красивый человек, перед кем я благоговел. Он мне нравился. Потому что он чифирил вместе с заключенными, мог бы глотнуть это, любил очень чай. Он говорил: «Ну, что назвать фамилию или имя и отчество?» – «Не имеет значения». Он вынул блокнот и смотрел в него: «Говорите. Габай!» Я говорю: «Генрих Саулович». Он встал и стал передо мной на колени: «Вы действительно Параджанов. Я был уверен, что вы – аферист. Я вас очень прошу – откажитесь от уколов. Какой бы вам укол ни предложили бы – укрепить сердце, о чем есть решение на зоне, делать вам уколы АТФ, – не делайте уколов! Я вас предупреждаю! Вам будут вводить гипс». Я говорю: «А что дает гипс?» – «Тромб». Через некоторое время я сделал ему сувенир, сделал подарок: ему прислали пуд лучшего чая Грузии».
Три товарища из Италии, режиссеры Антониони, Феллини и сценарист Т. Гуэрра скинулись на 40 тысяч долларов. В 1975 г. это и для Запада была сумма громадная. Для СССР с его придуманными внутренними ценами – невообразимая. Гуэрра лично занес их в Москве руководителю Союзкино с просьбой улучшить условия пребывания в лагере мастера. Сам Гуэрра тоже испробовал тюремной баланды при Муссолини. Союзкино отвергло дар: «У нас все сидят в одинаковых условиях».
Феллини всегда сопереживал творчеству Параджанова. Он первый послал ему телеграмму с поздравлениями по случаю создания «Теней…» В годы заключения Сергею Иосифовичу поступали посылки с продуктами от Феллини.
Допытывался начальник зоны: «Кто этот Федерико?»
Сиделец пояснял на полном серьезе: «Это Федор – мой родной брат. В Италии живет. Наша бабушка была итальянской революционеркой и даже в жандармов стреляла. Еще октябренком Федор попал к ней и остался на воспитание. Даже фамилию ее взял – Феллини. На итальянском означает «несокрушимый».
В зоне под Винницей у него конфисковали карандаши и запретили рисовать. Тогда он вилкой царапал профили известных людей на крышках от кефира, заливал их смолой и делал «талеры Параджанова». Один из таких талеров с портретом Пушкина попал к Феллини. Тот сделал из него серебряную медаль, которая стала главной наградой на кинофестивале в Римини. Ее получили С. Лорен, М. Мастроянни и М. Форман.
В его третьей зоне, Перевальской колонии, по воспоминаниям очевидца И. Ушакова, раз в месяц в лагерь заезжал фургон – ларек с письменными принадлежностями и канцелярскими товарами. Этого события ждала вся «зона». Кроме бумаги, карандашей и детских альбомов для рисования, иной раз завозили цветные карандаши и шариковые ручки.
Раскладывали все это богатство на нескольких столах прямо на территории лагеря, и тут выстраивалась длиннющая очередь… Бывали и потасовки, и драки, если те, кому не полагается по воровским законам, пытались прорваться вперед «блатных».
Денег у Сергея не было. Он работал дежурным в пожарке, физический труд в цехах, где производили и монтировали тяжелые краны и лифты, был ему не под силу. Зарабатывал мало, едва хватало на ларек. Мне как «старожилу» лагеря и старосте отряда удавалось через знакомого охранника и директора лагерной школы наладить связь с волей. Я помогал Сергею закупать бумагу, ручки и карандаши и высылать на волю его работы.
В лагерь сразу же долетела весть о том, что с пересылки прибыл чудак, который на воле вроде был известным режиссером. Профессия зэкам незнакомая. Они знали только одну – «кинщик» («Кина не будет – «кинщик» заболел!»). Блатные так его и называли – Серега-«кинщик».
«Кинщик» этот постоянно что-то рисовал и мастерил в своей пожарке. Поделки эти тоже не очень были понятны зэкам, но вызывали у них любопытство и интерес. Как это можно из тряпья, мешковины и сухих былинок лепить всякую всячину? Зато он охотно рисовал им игральные карты, голубков и ангелов на поздравительных письмах домой.
Был в лагере молодой парень (имени его, к сожалению, не припомню), который лепил фигурки из хлеба и резал картинки на кусочках дерева. Сергей обнаружил в нем талант и стал с ним заниматься. Парень этот увлекся резьбой и стал резать удивительные распятия и крестики для зэков.
Тогда Сергей замучил Светлану и свою сестру Рузанну требованием достать и выслать ему «бивень мамонта», чтобы парень научился резать на кости. И, представьте, в один прекрасный день в лагерь пришла на имя Параджанова посылка с огромной костью. Это вместо масла, сахара и халвы, которую он обожал! Я не знаю, был ли это бивень мамонта, но Сергей имел право всего на две официальные посылки. И ему не хватало витаминов.
Парень смастерил из этой кости замечательное распятие, а «блатные» в очереди за «канцелярщиной» стали разгонять толпу:
– Ну-ка, разойдись! Дай «кинщику» отовариться!
Голубович, чтобы увидеться с Параджановым, организовал театральное выступление на зоне. В этот шефский концерт включил всех, кто хотел увидеть режиссера и пообщаться с ним. Впоследствии Параджанов, вспоминая выступление друзей, говорил, что для него это было как глоток свежего воздуха, вера в то, что никакие толстые стены и колючая проволока не смогут сломить, сокрушить то вечное, что называется искусством. Помог друзьям Аркадий Класс, который прослужил четверть века во Внутренних войсках (эти войска охраняли в СССР заключенных).
Приближалась 35-я годовщина Сталинградской битвы, и это обстоятельство помогло заслуженному пенсионеру найти выход. Как участник боевых действий (он конвоировал плененного Паулюса) и лектор общества «Знание» он выписал себе путевку, согласно которой должен был выступить с лекцией в колонии.
После лекции Аркадий Львович, как бы между прочим, обратился к начальнику: «Слышал, что здесь «отдыхает» кинорежиссер Параджанов? Я приехал с его другом – заслуженным артистом Украины Михаилом Голубовичем. Помогите организовать встречу». Тот в ужасе замахал руками: «Что вы! Этим человеком постоянно интересуется КГБ, есть приказ никаких контактов извне с заключенным не допускать». Но перед напором ветерана начальник был бессилен. О том, что заключенному нужно передать посылку весом 15 кг, Аркадий Львович пока промолчал. Подполковник лично привел Параджанова в кабинет, но Класс решил провести встречу на воздухе.
«Вы оптимист?» – поинтересовался он у Параджанова.
«Если бы не был им, давно покончил бы с собой, – ответил Параджанов. – Только бы выбраться из этого ада… Создам фильм, о котором заговорит весь мир. В стране так называемого развитого социализма всякий истинно талантливый человек – пленник своего таланта. Он не распоряжается своей жизнью, трудом, досугом и даже сном. Но я выберусь из этого лабиринта и свое слово еще скажу».
На прощание Класс вручил Параджанову сборник стихов «Армянская средневековая лирика», который просила передать режиссеру дочь Аркадия Львовича. Мысли Класса все время были заняты поиском способа передачи посылки от друзей. Когда он увидел у заместителя начальника колонии орденские планки, решил, что это удача: с фронтовиком легче договориться. И действительно, уговаривать его долго не пришлось. Проблема была решена, правда, посылку пришлось передать в два приема. По телефону вызвали надзирателя и приказали ему сделать опись содержимого посылки и передать «без лишних глаз».
Через несколько дней Голубович и Класс снова приехали в зону. На этот раз уже по просьбе начальника колонии. Параджанов ждал встречи и подготовился к ней. Михаилу он вручил на память пистолет-зажигалку, а Аркадию Львовичу – красивый нож для резки бумаги. И книгу. Тот сборник стихов армянских поэтов средневековья, которую передала режиссеру Лариса Класс. «Такой книге не место в этой зоне», – сказал он. На обложке он оставил много своих автографов и такую надпись: «Дорогой незнакомке Ларисе с благоговением. С. Параджанов».
Класс с Голубовичем получили от режиссера первую телеграмму, которую он написал, едва освободился: «Покинул Ворошиловград в связи с гуманным актом. Спасибо вам. Сергей».
В 1977 году крупнейшему французскому литератору Луи Арагону должно было исполниться 80 лет. В преддверии юбилея Москва решила наградить признанного мэтра современной поэзии с мировым именем да еще многолетнего члена ЦК Компартии Франции орденом Дружбы народов. После событий 1968 года в Чехословакии Арагон демонстративно отказывался посещать СССР. На этот раз он приехал, чтобы лично просить Брежнева освободить Параджанова. Участник движения Сопротивления во Франции в годы войны, один из тех, кто в 1975 году выступил с протестом против отмены празднования на государственном уровне во Франции Дня Победы, Арагон умел отстаивать идеалы добра и справедливости. Тогда же он добился разрешения для киевского писателя Виктора Некрасова выехать из СССР.
Тридцатого декабря 1977 года Параджанов обрел свободу. Судья И. Кривуля вспоминал о своей беседе после судебного заседания: «Мы побеседовали как свободные личности минут десять. На мой вопрос: «Действительно ли он совершил преступление?» Параджанов ответил твердо: «Нет. Меня судили за “Тени забытых предков”».
Замначальника лагеря, который сопровождал его до посадки на самолет на Тбилиси, уже на пенсии расскажет, что в тот момент Параджанова наиболее волновало, какие подарки он привезет с собой: «По дороге в аэропорт он попросил остановиться у гастронома. В гастрономе Параджанов купил ящик пряников. Я спросил: «Зачем столько, Сергей Иосифович?» На что он мне сказал, что каждому встречающему его в Тбилиси он будет вручать по прянику».
«Не надо просить. Не надо унижаться!» 1978–1990
Один из крупнейших знатоков жизни и творчества Параджанова Г. Карапетян расследовал причины пятнадцатилетнего, с конца 1960-х, молчания (хотя в родном Киеве ему запретили снимать уже после «Теней…»). В его «параджаниаде» аудиокассета с записью беседы с А. Яковлевым занимает особое место. Чтобы попытаться выяснить, кто и как дирижировал из Москвы процессом отлучения Параджанова от кино в Киеве, Ереване и Тбилиси, Карапетян хотел пообщаться и с Горбачевым, и с Яковлевым. Пресс-секретарь Горбачева отказал. А из приемной международного фонда «Демократия» ему перезвонили на следующий день: «Александр Николаевич ждет вас в своем рабочем кабинете на Малой Грузинской».
Поделиться книгой: