Антитезис

Медосмотр оставил у него двойственное впечатление. С одной стороны, походило на то, что докторам проводимый осмотр был нужен даже еще меньше, чем самому Лукшину. Пожилой усатый врач, разве что не зевая, взял у него кровь из пальца, лениво послушал стетоскопом и сдал его другому врачу — задумчивой женщине лет сорока. Она лениво порассматривала ему глазное дно, постучала молоточком по коленке, потом отправила дальше. А вот следующий врач сходу засунул Диму в МРТ. Лукшин знал, чем является эта урбанистическая кровать с массивным бубликом у изголовья — ему уже делали томографию головного мозга — после того неприятного случая с ограблением. Также Лукшин знал, что стоит томограф весьма и весьма недешево… впрочем, деньги у здешних хозяев водились в избытке, это он уже понял. Рентген не делают — и на том спасибо.

Немного удивленный Лукшин вышел из медкабинета и прошел вслед за дожидавшейся его «училкой» обратно в холл.

— Благодарю вас, — сказала она, усаживаясь обратно за компьютер, — если вы нам подойдете, мы вам позвоним.

— До свидания, — сухо сказал Дима, думая про себя: «Да-да, конечно. Позвонят они, как же.»

— До свидания, — согласилась «училка», хватая трубку запиликавшего телефона, — да, я слушаю.

Дима хмыкнул и пошел к выходу.

— Подождите!

Лукшин, недоумевая, обернулся. «Чего еще?», — зло подумал он, ситуация начала его раздражать и, немного, пугать.

— Нет, еще не ушел, — сказала «училка» в трубку, потом прикрыла ее ладонью и — Лукшину:

— Вас приглашают на собеседование. Прямо сейчас. Второй этаж, первая дверь налево.

Дима похлопал глазами, потом пошел к лестнице. «Ни хрена не понимаю», — думал он растерянно, поднимаясь по мраморным ступенькам на второй этаж, — «что-то тут нечисто, по-моему». А когда он уже взялся за ручку «первой двери налево» его вдруг молнией настигла все объясняющая мысль: «а не органы ли мои им понадобились?!» Тогда все становилось понятным — и медосмотр, и вопросы насчет рекомендаций, семейного статуса и места проживания. И понятно, почему они Черкизова завернули. И деньги у них откуда — тоже понятно. Лежащая на ручке двери рука задрожала, Лукшин быстро убрал ее, шагнул назад и попытался привести мысли в порядок.

«Да ну брось», — сказал он себе, — «придумал тоже — чтобы в центре Москвы, у всех на виду… Да ну, бред какой. Кончай дурить!» И, быстро, чтобы не передумать и не убежать прочь из этого странного дворца, без стука нажал на ручку и толкнул дверь.

За дверью обнаружилась большая просторная комната, отделанная все в том же дворцовом стиле — с картинами в тяжелых позолоченных рамах, с лепниной на потолке и гипсовыми колоннами по стенам — но практически без мебели. Только в дальнем углу стоял стол, на столе — раскрытый ноутбук, а перед ним сидел, вперившись в экран, плотный человек неопрятного вида и мерзко хихикал. По этому хихиканью становилось совершенно ясно — там, на экране, что-то такое, что культурным людям смотреть не полагается. Очень этот тип Лукшину не понравился. Сразу и категорически. Был он рыхл, мягкотел, демонстративная недельная щетина неровными пятнами покрывала щеки и подбородок, а кудлатая шевелюра совершенно не была знакома с расческой и давно просила встречи с парикмахером. Человек поднял голову, мазнул маслянистым взглядом по Лукшину и сказал:

— Входите

Дима сделал два шага внутрь комнаты, а сидевший за столом откинулся на спинку стула, хихикнул и добавил:

— Ну здравствуй, звезда всемирной паутины.

Лукшин вспыхнул. До ломоты в висках стиснул зубы, развернулся и шагнул к двери с твердым намерением во что бы то ни стало выйти из этой комнаты, этого здания и с этой территории. Но не вышел

— Стоять! — рявкнуло из-за спины и Дима непроизвольно застыл. Обернулся. Сидевший за столом рассматривал его с нехорошим выражением.

— Я вам, Дмитрий Владимирович, дюже удивляюсь, — сказал он, качая головой, — вы так рветесь нас покинуть, что мне начинает казаться, будто работа вам не очень-то и нужна.

Дима сглотнул и промолчал. Уши горели так, что ему уже чудилось свечение с обеих сторон головы, вроде габаритных огней.

— Нет, если мы вам настолько не нравимся, валяйте! Бомжуйте по вокзалам или катитесь обратно в свой Саранск. Москва — она не только слезам не верит, она ничему не верит, кроме денег. И если вы этого еще не поняли — идите! Идите-идите. Ветер в спину!

— Откуда… — Дима прокашлялся, — откуда вы узнали?

— Что я узнал откуда? — в глазах собеседника как будто мелькнуло легкое замешательство, — что у вас работы нет? Так об этом весь интернет в курсе. Что вам жить негде? Так вы сами об этом сказали — нет постоянного адреса — значит, снимаете. Денег нет — значит, живете на улице.

— Ну да, — тупо сказал Лукшин.

— Что «ну да»? Вам нужна работа или нет?

Лукшин вздохнул.

— Нужна.

— Ну вот и хорошо. А то я уже сомневаться начал. Вы не стойте в дверях, как бедный родственник — проходите, садитесь. Вот стул.

— Спасибо, — машинально сказал Дима, расстегивая куртку и присаживаясь на краешек стула, выглядящего самым натуральным антиквариатом.

— Не за что, — желчно откликнулся собеседник. Опять качнул головой, усмехнулся и продолжил более доброжелательным тоном:

— Да вы не смущайтесь так из-за собственной никчемности, — Лукшин дернулся и попытался возразить, но собеседник не дал, выставленной ладонью отметая все возражения, — тем более, что она существует только в вашем воображении. Если бы вы были в самом деле настолько бездарны, как сами предполагаете, вы бы тут не сидели, уж поверьте мне. Я если хотите знать, даже следил за вами.

— Что? — вскинулся Лукшин.

— Успокойтесь. За вашим творчеством, я имею в виду. Змей Снегов — это же вы?

— Что? Да… я… — под псевдонимом «З.Снегов» Лукшин начинал свою журналистскую деятельность в Москве. Эти полтора года работы в «Ночном экспрессе» он потом не раз вспоминал с тоской. И пусть это был просто бульварный листок, содержавшийся малознакомым Лукшину бандюком (которому кто-то напел, как это круто — иметь собственную газету). И пусть в печать шел порой такой материал, который и просто вслух-то произнести постыдишься, даже по пьяни. И пусть про существование этой газеты мало кто знал в городе (а те кто знал, брезгливо морщились и воротили нос). Зато там Лукшин был сам себе хозяин и его статьи шли в печать (подумайте только — в печать) обычно даже без редактуры. Лукшин был горд своей причастностью к «свободной журналистике», как символ своей веры носил он красную книжечку с надписью «Пресса» и с такой уверенностью предъявлял ее по каждому поводу, что даже матерые охранники тушевались и пропускали Лукшина туда, где не всяким центральным изданиям были рады. Потом-то Дима, уже после смерти бандюка-покровителя и последовавшей вскоре кончины «Экспресса» многое понял. И гонор из него повыветрило и магическая красная книжечка вдруг растеряла свою магию и перестала открывать даже самые маленькие дверцы. Лукшин научился стыдиться этого этапа своей карьеры, и начал его скрывать, но вспоминал он о нем все равно с теплотой. Хотя теперь, с вершины приобретенного опыта он и видел, что большинство его статей были откровенно плохими.

— Ну вот. Фактически, тогда я вас и заприметил. Несмотря на этот идиотский ваш псевдоним — которым, я уверен, вы гордитесь до сих пор — и полное отсутствие владения языком, была в ваших статьях такая, знаете, изюминка. Экспрессия, умение подать материал, образно и живо. Помните это вот ваше «первый реальный бал рвущего в жизнь организма»? А? Каково? Сильный образ, да.

Лукшин смутился. По поводу именно этой, относящейся к спектаклю «Война и мир», фразы, он выслушал немало колючих реплик еще тогда, во времена «Ночного эксперсса». А уж сейчас… может, он над ним просто смеется?

— Ну и позже. «Туберкулез, или чахотка — страшная болезнь. От нее умер Чехов и девять бомжей за прошедший месяц».

Лукшин смутился окончательно.

— Я еще тогда сказал — у мальчика есть шанс стать человеком. Понимаете, о чем я?

— Не совсем, — выдавил Дима.

— Не совсем? Ха! Все слышали — «Не совсем»? Ерунда какая, да? Нелепица, чушь, реникса! Как таких людей пускают в журналисты? Вот что скажет на такие фразы любой обыватель. Подобную чушь ваша братия плодить не устает, выдавая по сотне перлов ежедневно. То коровы трудятся, не покладая вымени, то пожарники горят на работе. Встречаются фразы и понелепее ваших, и посмешнее. Но вот ведь что занятно — проникли в массы и остались в памяти народной почему-то именно «Черкизон», «Копипаста» и «Мерзкоконтинентальный климат». Почему?

— А? — сказал Дима, мучительно соображая, хвалит его этот тип, или ругает.

— Два. Готов поклясться, вы даже не представляете себе, сколько сленговых выражений и просто распространенных идиом — мемов, как сейчас модно говорить — обязаны своим происхождением именно вашему змеиному перу. А если бы и представляли, то уж точно не гордились бы — ваши поздние тексты отмечает на гран лучшая стилистика и полное отсутствие той самой изюминки. Вам знакомо выражение «вылить вместе с водой ребенка»?

— Н-нет, — сказал Дима, — то-есть, да. То есть, знакомо, но…

— Неважно. Вы так старательно изживали в себе свой самобытный талант, что я уже начал думать, что вы свой шанс, извиняюсь, просрали. Но, увидев ролик, — хмыканье, — понял — есть еще порох.

— А… — Дима глупо улыбнулся, — в смысле, что я не побоялся…

— Нет! — собеседник в притворном ужасе всплеснул руками, — Ни слова больше, пока я не разочаровался окончательно и не выставил вас прочь с ушибами. При чем тут ваш психоз и нервный срыв?

Лукшин ничего не сказал, выразив наполнившее его горестное недоумение только мимикой. Но и этого хватило.

— Боже ж мой. Святой Себастьян на допросе в КГБ, только ангелочков над головой не хватает. Вспомните свою короткую, но пламенную речь, произнесенную в лицо охраннику. Не потрудились посчитать, сколько фраз из нее уже живут своей жизнью на сетевых просторах? Можете не отвечать, знаю, что не потрудились. Если вам вдруг интересно, то знайте — две. Можно было бы сказать, что три, поскольку мем «2Га» несомненно происходит от вашего «говно гамадрила», но конечный вид оно приобрело не сразу, так что на единоличное авторство здесь вы уже претендовать не сможете. Кстати, забыл представиться. Меня зовут Вирджил. Пусть вас не смущает мое имя, я русский, просто меня в честь Вирджила Мейсона — борца за права негров в США назвали. Во времена молодости моих родителей и не такое случалось. Наливайко Вирджил Сидорович.

— Очень приятно, — машинально сказал Дима, — Дмитрий Лукшин.

— Я в курсе, — Вирджил хохотнул, — оставим суету и вернемся к сути. Я думаю, ты уже понял, что организация мы серьезная и не бедная… ничего, если я к тебе на ты, — вопроса в этом вопросе было очень мало, поэтому Лукшин даже кивать не стал, да Вирджил и не ждал ответа, — но не думаю, что тебе известно что-то сверх этого. Если ты нам подойдешь — а я на это надеюсь — ты узнаешь про нас больше; пока скажу лишь, что организация наша международная, действуем мы в очень многих областях экономики, культуры и политики. Не буду тебя пугать словами «тайное общество», тем более что это совсем не так, да. Просто до последнего времени у нас не было цели заявлять о себе, как о каком-то социальном явлении.

«Мафия, что ли?» встрепенулся Дима, но страха на этот раз не было. Даже наоборот, он вдруг понял, что совсем не против поработать на мафию. Вирджил заметил беспокойство Лукшина и истолковал его правильно:

— Ты, наверное, подумал про что-то незаконное. И совершенно зря. Криминального в нашей организации ничуть не больше, чем в любой крупной корпорации. Собственно от обычной транснациональной компании нас отличает только то, что кроме общих экономических интересов, мы, члены этой компании, связаны неким моральным кодексом. Ты что-нибудь слышал о катарах?

Лукшин нахмурился.

— Что-то средневековое… а, Тамплиеры!.. Или масоны?

— Не совсем, — Вирджил поморщился, — даже совсем не. Но это к лучшему, что ты ничего не знаешь. Есть надежда, что ты будешь смотреть на ситуацию открыто, а не через кривое зеркало общепринятой истории. Поэтому будет лучше всего, если ты не будешь даже мысленно связывать нас с какими-либо известными тебе движениями. Особо предупреждаю насчет коммунизма — у тебя наверняка возникнет такой порыв, тем более что катары приложили немало усилий к достославным событиям, именуемым в нашей стране Октябрьской революцией. Увы, усилия эти пропали втуне и понятие «коммунист» сейчас искажено и дезавуировано до неузнаваемости. Храни тебя Господь от того, чтобы в представлении своем связать нас с коммунистами, или, паче того — с КПРФ. Обижусь сильно, будешь бит и выгнан.

Дима хмыкнул и криво улыбнулся.

— А представление тебе составить придется, — продолжал Вирджил, — поскольку это будет основой твоей работы. Твоей задачей будет освещать те или иные события с нашей точки зрения. И для этого тебе придется стать одним из нас. Ты знаешь, чем проститутка отличается от куртизанки?

— Что? — Лукшин мотнул головой, — Ну, куртизанки дороже. И потом, это же давно было, сейчас их уже нет.

— Это слова «куртизанки» сейчас нет, сами они никуда не делись и остаются весьма востребованным товаром. Проститутка продает за деньги свое тело, а куртизанка — любовь. Душу, можно сказать. Настоящая куртизанка действительно любит того, кто платит ей деньги. Нам нужна куртизанка, а не проститутка, да. Именно в этом вопросе мы не сошлись с предыдущим соискателем.

— Черкизов? — Удивился Дима.

— Да. Он — очень хорошая проститутка, и гонорары свои он получает не просто так. Но куртизанкой он стать не сможет, он любит только себя и не готов любить кого-то еще даже за очень большие деньги. Не буду утверждать, что это плохо, но нам не подходит. И будешь ли работать у нас ты, зависит от того, сможешь ли ты принять и полюбить нашу идею.

Дима сделал серьезное лицо, кивнул и спросил:

— А какая у вас идея?

Вирджил широко улыбнулся, и Лукшин даже удивился, до чего противной может быть у человека улыбка.

— Идея очень простая. Все люди делятся на плохих, хороших и средних. Хорошие управляют средними и убивают плохих.

Вирджил замолчал, продолжая улыбаться.

— И…? — осторожно спросил Лукшин.

— И все. Пока. Потом узнаешь больше, если захочешь и если я сочту необходимым. Сейчас я тебя спрошу. Это просто проформа, и ты и я понимаем, что деваться тебе некуда и сейчас ты согласишься на любое предложение. Но тем не менее я должен спросить, а ты должен ответить. Исходя из того, что ты услышал, хочешь ли ты получить эту работу?

— Да, — Лукшин вздохнул, — хочу.

— Вот и ладненько. Будем считать, что ты принят с испытательным сроком. Бюрократов тут не любят, лишнюю бумажную волокиту у нас разводить не принято, поэтому подписывать тебе пока ничего не надо. Испытательный срок — десять дней, в конце каждого дня будешь получать от меня лично подъемные в количестве пятисот евро, наличными, на руки. Если в какой-то момент я решу, что ты нам не подходишь — я тебе об этом говорю, ты уходишь и никогда не возвращаешься. Если я решу, что ты нам подходишь, то через десть дней я зачисляю тебя в штат с окладом пять тысяч евро ежемесячно.

— Согласен, — сказал Дима, стараясь говорить солидно и весомо, чтобы Вирджил и подумать не мог, что он готов прыгать от радостного возбуждения.

— Еще бы, — хмыкнул Вирджил, — но я вообще-то не спрашивал тебя согласен ли ты. Ты уже принят. Я говорю — ты выполняешь. Если ты с чем-то не согласен, говоришь об этом мне и мы считаем это твоим заявлением об увольнении. Итак, испытательный срок. Он начинается сегодня и у тебя сегодня будет только одно задание. Оно очень простое, но не спеши, потому что оно — очень важное. В чем состоит главное умение журналиста?

— Это задание?

— Нет, это вопрос.

Лукшин задумался.

— Ну, наверное, умение подать материал?

— Нет, — Вирджил мотнул головой, — это важное умение, но не главное.

— Ну… журналист должен быть компетентным в вопросе, о котором пишет… нужно в правильном ключе материал подавать, чтобы… так сказать, нужные вопросы затронуть…

— Невозможно быть компетентным во всех вопросах. Журналист не должен выглядеть некомпетентным, вот и всё. И вообще все не то. Подсказываю. Это всё ты уже про готовый материал говоришь.

— А! — Обрадовался Лукшин, — умение добыть материал!

— Ну наконец-то, — кисло улыбнулся Вирджил, — да, главное — добыть материал. И не просто добыть, а порой увидеть его там, где обычный человек не увидит ничего. А еще главное умение журналиста состоит в том, чтобы сочетать все умения журналиста — и видимость компетентности, и умение добыть материал, и умение подать его, и хороший язык и прочая и прочая. Вот, держи.

Вирджил перевернул лежавший на столе лист с какой-то короткой статейкой и подтолкнул его Лукшину.

В Башкирии возбуждено уголовное дело в отношении заместителя министра, начальника управления кадров МВД по республике, полковника милиции Урала Шамигулова. Как установило следствие, высокопоставленный сотрудник милиции привлекал к ремонту собственной квартиры слушателей учебного заведения. Как стало известно, уголовное дело возбуждено по части 1 статьи 285 УК РФ — злоупотребление должностными полномочиями. По данным следствия, Шамигулов заставил заниматься ремонтом в своей квартире шестерых слушателей учебного центра при МВД по республике.

по информации ИА Башинформ

— Это, — сказал Вирджил, видя, что Лукшин дочитал статью, — исходный материал. Что думаешь?

— Ну… — Дима пожал плечами, — очередной оборотень в погонах. У него небось и так денег куры не клюют, так он еще и на ремонтниках экономит. Так ему и надо.

— Думаешь, его посадят? — со странной интонацией в голосе произнес Вирджил, — хотя нет, не говори. Вот — бери ручку и пиши. Тебе следует превратить это в острую публицистическую статью.

Дима молча взял пододвинутый Вирджилом чистый лист, повертел в руках ручку и покосился на стоящий рядом ноутбук.

— А может… я это… наберу? Так быстрее получится, правда. Да и почерк у меня не очень…

— Почерк? — Вирджил откинулся на спинку стула и уставился на Лукшина так, словно у него изо рта вдруг черви полезли, — Плохой? Ты, кажется, решил, что денег у нас куры не клюют и мы сорим ими направо и налево? Послушай, я собираюсь платить тебе пять штук в месяц не для того, чтобы ты шаблонную журналажу гнал. Деньги считать мы умеем, и за эти пять штук, ты у меня выложишься на все десять, я тебе обещаю.

— Ладно, ладно, — как утопающий за брошенную веревку, схватился за ручку Лукшин, — я ж не против, я просто не понял…

— Не понял, как связаны рукописный текст и его качество?.. Вот скажи мне, что за дерьмо такое ты собирался мне выдать, если ты его без электронных костылей даже в приемлемую форму облечь не можешь? Без того, чтобы железка исправила все твои орфографические и стилистические ошибки?

— Ну, нельзя отметать прогресс. Это все-таки упрощает… — возразил упрямый Лукшин. Была у него такая черта характера — когда его мнение не совпадало с мнением начальства, он никогда не настаивал на своем. Но при этом не упускал возможность подчеркнуть, что он-то считает совсем не так. И что хоть он сейчас и сделает, как велено, но мнения своего не изменит. Кстати, начальники от этого злились порой намного больше, чем от явного несогласия. Вот и сейчас — Вирджил буквально вспыхнул от ярости, побагровел и принялся орать, сверкая белками глаз и брызгая слюной:

— Что проще!? Куда проще!? Тебе нужен свой стиль статей или пойдет из шаблона? А?! Может, раз уж компьютер тебе стиль правит, так и всю статью пусть напишет? Так же еще проще! Загляни в Интернет, на новостные ленты — сотни тысяч… миллионы статей! И все. Все! Написаны под разными псевдонимами одним и тем же автором, реальное имя которого — Нормал Дот. Шаблонные писатели с шаблонной стилистикой и словарем синонимов! У них текстовый процессор уже в мозги въелся — дай такому любой текст, он за два часа перепишет его в трехстах вариантах, не повторяясь. И ни один из вариантов не будет содержать ни одного живого! Слова, за которым видится живой! Человек, а не компьютер. Твою мать.

Вирджил выдохнул, покачал головой и продолжил спокойнее:

— Если бы ты писал предвыборную программу для правящей партии или руководство пользователя электромясорубкой, я бы первый предложил тебе компьютер. Но ты собрался творить… или ты будешь отрицать, что журналистика — это творчество?… У прогресса, как и у всякой палки, два конца. И хватит об этом — это тысячу раз сказано до меня и еще больше раз будет сказано после. Напиши рукой. При подготовке статьи, ты много раз увидишь ее напечатанной, перед тем, как она уйдет в народ. Но в рукописном тексте есть то, чего нет в печатном — эмоции. Поэтому сначала — увидь свою статью написанной. Теперь что касается почерка. Когда-то я был молод, я был студент и учился в институте. И у нас было особенным шиком сдать реферат или курсовую, распечатанную не на печатной машинке, а на АЦПУ. Слыхал такое слово? Алфавитно-цифровое печатающее устройство, вот что это. Знаешь, почему? Не потому что это было красиво (оно, кстати, и не было красиво), а потому что это было очень непросто. У нас тогда не было текстовых редакторов, черт возьми. Получить машинное время, перегнать текст в память ЭВМ, хранить его на перфокартах, потом, добыв специальную бумагу, распечатать — времени и сил на это уходило в разы больше, чем на печатную машинку, не говоря уж о рукописном варианте. И тем, что это было так сложно, этим мы высказывали уважение к предмету. Так уважь меня, напиши мне статью от руки. Не надо стараться писать печатными буквами — это похоже на голос робота — просто пиши не торопясь, а я постараюсь понять. Журналист должен быть воином в душе, иначе он просто продажное перо. И поэтому он никогда не должен забывать о каллиграфии.

Лукшин, почерк которого был невообразимо далек от того, который он считал «каллиграфическим», поморщился. Вирджил это сразу заметил:

— Чего морду кривишь, дура? Я не о чистописании школьном говорю — оставь его педантичным бюрократам и манерным девицам. Я говорю о каллиграфии в том смысле, в котором ее понимали самураи. Потому что основной принцип настоящей каллиграфии тот же, что у фехтования — не делай небрежных движений. Так вот — не делай их. Вообще. Тогда будет тебе счастье и тульский пряник в придачу. Давай, работай.

Лукшин почесал затылок ручкой и задумался. Информации, конечно, было немного, он бы с удовольствием порылся сейчас в Интернете, ну да ладно. И не такое бывало. За свою карьеру он насмотрелся случаев, когда какую-нибудь одну-единственную фразу раздували полосы на две. И ничего, чаще всего никто и не замечал, что в тексте 99 процентов «воды». Методы были Лукшину знакомы — приплести всякие факты «к месту», вспомнить недавние скандалы «по теме», понапускать туманных предположений, создав нужное впечатление. А кстати…

— А в каком ключе написать-то надо? — спросил Лукшин, внутренне гордясь тем, что сообразил спросить и немного расстраиваясь тем, что сообразил — не сразу, — кого плохим выставить, кого хорошим?