Письма из Лозанны

С Владиславом Броневским, крупнейшим представителем польской революционной поэзии, они подготовили сборник «Три залпа», в котором заявили, что будут помогать поэтическим словом борьбе пролетариата за новый, справедливый общественный строй. Один из зачинателей революционной пролетарской поэзии в Польше, Станде видел свою

«задачу в создании агитационно-пропагандистских стихов на политические темы, предназначенных для рабочей аудитории».{109}

Первая книжка стихов Станислава Станде «Молоты» вышла в 1921 году. За революционные убеждения его преследовали в панской Польше, и он вынужден был эмигрировать в СССР. В нашей стране поэт много ездил, изучал, жизнь советского народа. Побывал на юге и написал стихотворение «По дороге на Днепрострой». Станде переводил на польский язык стихотворения Н. Асеева, Э. Багрицкого, Н. Тихонова и других поэтов.

Ныне имя польского поэта почти забыто.

Выпущенная в 1933 году в переводе Александра Ромма «Поэма о Магнитострое» переносит в годы бурного строительства на Урале. Оригинально оформление книги. На белом фоне красное заглавие, разбитое на две строки — по горизонтали и вертикали, изображение плиты с барельефом Ленина, отлитой из первого чугуна Магнитогорского металлургического комбината. Портреты ударников стройки с мужественными лицами, индустриальные пейзажи и фотографии — все это зрительно дополняет картину гигантского строительства у реки Урал, придает документальность поэтической летописи Станислава Станде.

Чтобы написать поэму, мало было увидеть размах стройки. Автор глубоко изучил историю края. Перед читателем встают картины вольницы Пугачева, гулявшей по степям и долинам, Урал Демидовых и Уркарта, зарево революционного пожара, полыхнувшего в Октябре 1917 года, кровавая дутовщина.

Степь пустая,                       тебя разносил                                              буран, На твоих угорьях                            учился летать — и стоял угрюмый,                            разложистый Урал, и стояла               гора                       Атач. Только Дутов                       гулял                                 по степи гулевой, штыками железо ее                                 разгрызал, да носился в степи                               удалой верховой, красный партизан.{110}

Поэт сочувствует России, на которую обрушилась разруха и голод. Однако главное содержание поэмы — небывалый трудовой подъем в годы первой пятилетки, ознаменовавшийся началом строительства индустриальных гигантов, показ массового героизма и мужества рядовых строителей.

Пришли эти люди со всех сторон, с востока и запада, с севера и юга, принесли кирку и лопату, и лом — днем и ночью впрягаются в работу упругую. Стальными челюстями экскаваторного рта вгрызлись они в эту девственную почву, поделили работы: ты — здесь, ты — там. Нашей победы — партия хочет.{111}

Глубокое проникновение в самую суть помогло автору выбрать яркие художественные детали, показать подлинный размах и перспективу гигантской стройки у горы Атач, как огромнейшей школы перековки людей, освобождения их от груза прошлого и воспитания совершенно нового человека — строителя социализма.

Приходилось таскать на себе руками части машин, моторов, котлов… Только тот не дрогнул, кто тверд, как камень, остался лишь тот, кто на все готов. Осталось — твердое, стальное поколенье, что успели уже вы́ходить большевики, да старая гвардия, чей вождь был Ленин, — товарищи, ходившие на белых в штыки.{112}

В «Поэму о Магнитострое» вкраплены подлинные документы — цитаты из статей В. И. Ленина о разгроме Колчака и задачах рабоче-крестьянской власти, выдержки из буржуазных газет, кричавших о провале большевистских планов и называвших создание Урало-Кузбасса бредом. В произведении использованы письма рабочих и инженеров Магнитостроя, приводятся их социалистические обязательства, а также многочисленные цифры, вплоть до диаграмм.

Произведение Станислава Станде агитационно от первой до последней строки. Поэт идет по горячим следам событий, показывает будни строительства. Герои его произведения — рабочие и инженеры — действительно вписали своим самоотверженным трудом блистательные страницы в летопись стройки. Они названы в поэме собственными именами.

Поэму Станде можно назвать оперативным поэтическим репортажем. Пусть по форме своей в ней много подражательного манере Вл. Маяковского — в разбивке строф, рифме, маршевом ритме, нарочитых прозаизмах. Для нас важно поэтическое воплощение общественных идеалов в произведении.

С напряженным драматизмом выписаны Станиславом Станде лучшие главы — о строительстве плотины и пуске ЦЭС. Именно в них автору удалось с наибольшей убедительностью раскрыть духовный мир таких героев стройки, как инженера Е. Джапаридзе, дочери одного из двадцати шести бакинских комиссаров.

Последняя глава «Привет домнам» — это интернациональная перекличка рабочего класса России с рабочими Польши, гимн их солидарности.

…на грудах угля голодает Силезия и копит свой гнев, чтобы завтра встать, чтобы встать — великаном, литым из металла, на угольной базе, грозным, широким, чтобы, глядя на вольные выси Урала, разогнать своих бар, стереть в порошок их.{113}

Поэт верит в то, что пробьет час, настанет день, и «первую домну свою» польские рабочие назовут «именем славным Магнитостроя».

Поэма Станде заканчивается веще:

Общее солнце взойдет над нами, Урал будет Вислой, а Висла — Уралом!

Перелистана последняя страница «Поэмы о Магнитострое» Станислава Станде. Закрываю книгу, ставшую теперь библиографической редкостью, одну из первых, написанных о Магнитке. Хорошо, что такая книга есть. Она и сейчас в боевом строю.

ЛИТЕРАТУРНАЯ МАГНИТКА

Роман А. Малышкина{114}

Одно из лучших произведений Александра Малышкина, передающее пафос первой пятилетки, — роман «Люди из захолустья». Автор правдиво отобразил большой людской поток, хлынувший на гигантскую стройку, показал, как рушились старые представления о счастье, создавалось новое в страшной мучительной борьбе с пережитками прошлого.

Александр Малышкин познакомился со строительством металлургического комбината в бригаде писателей, приезжавшей в Магнитогорск в 1931 году по инициативе М. Горького. Великий художник задумал создать грандиозное издание — историю фабрик и заводов — и сам возглавлял эту большую работу с беспримерным усердием и трудолюбием.

К этому моменту следует отнести и рождение замысла романа «Люди из захолустья». 13 мая 1931 года А. Малышкин сообщал о творческих планах:

«…отправляюсь в путешествие в Кузбасс и на Магнитострой — это тема моей будущей вещи».{115}

Позднее он напишет:

«Я пробыл на Магнитострое около двух с половиной месяцев (две поездки) и наблюдал, как на коксохимическом заводе рабочие заключали индивидуальные договоры, в которых квалифицированный рабочий давал обязательство поднять уровень технических и социально-экономических знаний молодого рабочего, недавно пришедшего к станку. Я наблюдал жизнь в бараках и видел, что изменяется в быту бывших сезонников».{116}

Наблюдать жизнь новостройки — значило активно участвовать в ней.

Малышкин тщательно изучает труд строителей, вникает в характер производства, детально знакомится с бытом рабочих. В редакции «Челябинского рабочего» он, как сотрудник газеты, читает и правит рабкоровские письма, с рейдовыми бригадами обследует общежития стройки, участвует в субботниках. В литкружке помогает молодым авторам овладевать творческим опытом.

У писателя появляются очерки в центральных газетах — «Известия» и «Комсомольская правда»: «Тревога в коксохимкомбинате» и «Двое в майках». Это была проба пера на новом материале, первые наброски, вошедшие затем в художественную канву романа.

«Самолет приближается к Магнитогорску, — читаем мы в одном из его ранних рассказов «Полет». — Над водой — синева большого, глубокого пространства, где вспыхнула воздушная цепочка огней и пролетела. То открылся краешек легенды. Земля кренилась, самолет пошел на снижение, все становилось возможным. Через полчаса мы ехали в густом луговом сумраке, по травянистым уральским ухабам. Земля была прохладная и молодая. Подбадривающая лихорадка ожидания заставляла высоко держать голову. Вдруг за поворотом — очевидно, раньше заслонялось возвышенностью — разверзлось огненное невероятие».{117}

Папки с вырезками статей и заметок из газет «Уральский рабочий», «Челябинский рабочий», «Магнитогорский рабочий», «Магнитогорский комсомолец», «Наш трактор», сохранившиеся в архиве писателя, подтверждают, как тщательно он изучал местную печать, а карандашные пометки позволяют установить, какой материал был использован в произведении.

Отчеркнута, например, статья «Своим многолетним опытом кадровики должны помочь в пуске мирового гиганта металлургии», подписанная в числе других авторов и «кадровиком прокатки» Подопригорою (он выведен в произведении как один из центральных образов). Обведена карандашом подборка о бытовом обслуживании рабочих в бараках. Подчеркнуты заголовки ряда заметок о пуске технического водопровода.

В писательском архиве сохранилось несколько папок с рукописными материалами, служебными записками, актами, протоколами, письмами, договорами. («Бараки, культработа, текучесть и др.», «Общественное питание», «Снабжение», «Отдых, отпуска», «Быт», «Женский труд», «Магнитогорск».) В одной из папок собраны забракованные рабкоровские заметки в газету Челябинского тракторного завода «Наш трактор».

Писатель Сергей Черепанов, работавший тогда в газете, вспоминает:

— Александр Малышкин пришел на стройку вместе с Ф. Гладковым, В. Полонским и Б. Пастернаком. Они посетили редакцию, размещавшуюся в бараке на втором участке. Собралось много молодых авторов. Среди них был и талантливый поэт Константин Реут. Долго беседовали о творчестве и мастерстве, знакомились с новыми произведениями заводских литераторов.

С. Черепанов прочитал первую главу из повести «Северный ветер». И навсегда запомнился ему совет Малышкина:

— Надо писать только правду и ничего не выдумывать о людях…

Из окна редакции было видно, как горели костры. Строители варили кашу в больших казанах. Малышкин всматривался в эту картину и все расспрашивал о стройке. Черепанов рассказывал ему обо всем и в подтверждение своих слов подал пачку рабкоровских заметок для ознакомления.

Делясь своими мыслями, А. Малышкин сказал, что его, главным образом, занимает психология бывших «уездных людей» — героев Глеба Успенского, что свою будущую повесть он думает построить именно на этом материале. На производстве, у станка таким людям приходится расставаться с собственническими замашками.

— Я обязательно снова приеду сюда, — особо подчеркнул Малышкин. — Писатель должен держать непрерывную связь с такими крупными строительствами, как Магнитострой и Челябстрой.

Малышкин начал писать роман зимой 1932 года. Ф. Гладков вспоминал, что трудился он с «беспощадным самокритическим упрямством».

Роман «Люди из захолустья» был опубликован в журнале «Новый мир» в 1937 году. Через год вышел отдельным изданием.

В Центральном государственном архиве литературы и искусства сохранились гранки с собственноручной правкой А. Малышкина. Они показывают, как писатель совершенствовал свой текст: вычеркивал фразы, абзацы, сдерживающие развитие сюжета, вносил смысловые и стилистические исправления. Особенно большой правке подверглись главы: «Едут», «За горами, за долами», «Дела делались», «На земле предков», «Тают снега».{118}

Не будь всего этого, не получили бы своего развития и завершения образы романа, в котором выведены активные строители новой жизни.

Именно в этом видел огромную заслугу писателя М. И. Калинин, высоко оценивший роман «Люди из захолустья»:

«Здесь удивительно конкретно, в соответствии с жизненной правдой, показан рост людей из маленьких городов захолустья на больших стройках. У нас этот рост идет повсюду и во всех сферах человеческой деятельности».{119}

«Время, вперед!»

Творчество В. Катаева — это целая эпоха в жизни советского народа, охватывающая события от восстания на броненосце «Потемкин» до наших дней.

Достаточно назвать произведения: «Белеет парус одинокий», «Хуторок в степи», «Зимний ветер», «Катакомбы», цикл романов «Волны Черного моря», «Я сын трудового народа», «Время, вперед!», наконец, его необычные книги «Маленькая железная дверь в стене», «Алмазный мой венец», как перед взором читателя предстанет огромный мир нашего современника, титаническая работа самого писателя.

На таких книгах, как «Белеет парус одинокий» и «Я сын трудового народа», воспиталось не одно поколение молодых людей.

Завидная роль выпала и книге «Время, вперед!», посвященной дням строительства Магнитки. Почти сорок лет спустя В. Катаев писал:

«Я хотел создать вещь, которая бы не только отражала один из участков строительства, в данном случае Магнитогорска, но как бы погружала читателя с головой в его ритм, в его горячий воздух, во все его неповторимые героические подробности, пронизанные насквозь одной идеей темпа, решающего все.

Я хотел, чтобы «Время, вперед!» несло в себе печать эпохи. Я хотел, чтобы моя хроника сохранила интерес и для читателей будущего, являясь для него хроникой уже как бы «исторической».{120}

Писатель совершил две поездки на строительство, был свидетелем знаменитых магнитогорских «бетонных рекордов».

«Материал я не искал, он сам на меня наваливался. Я приехал на Магнитную гору с готовой идеей скорости темпа и сразу попал на рекорды.

Я включился в группу журналистов, мы занимались перенесением опыта лучших бетономешалок на другие объекты, давали информацию в прессу, — словом, вели обычную газетную, пропагандистскую работу. Материал стройки воспринимался не чисто эстетически, а практически, и это был самый правильный метод освоения новых тематических пластов».{121}

И по горячим следам, в 1932 году, писатель рассказывал примерно то же самое:

«Я приехал на Магнитострой в июне прошлого года в самом начале социалистического соревнования магнитогорцев с харьковцами (Харьковский тракторный завод). Задачей соревнования являлось максимальное увеличение выработки жидкого бетона. На примере этого соревнования увидел, какой относительный смысл в условиях нашей работы имеет время».{122}

Далее писатель сообщает, что продолжает поддерживать связи с рабочими, инженерами и журналистами Магнитостроя, с руководителями гигантской стройки на Урале.

«Должен сказать, что я там увидел действительно новые типы журналистов: корреспондента РОСТА тов. Смолян и корреспондента «Комсомольской правды» тов. Нариньяни, которые проводят очень большую работу, участвуют во всех областях жизни Магнитостроя».{123}

Валентин Катаев пишет, что после поездки на Магнитку он начал книгу-хронику «Время, вперед!», в которой думает показать всего 24 часа стройки — три рабочие смены.

«В своей книге «Время, вперед!», — заканчивает он, — я говорю: Время летело сквозь них. Они менялись во времени, как в походе. Новобранцы становились бойцами, бойцы — героями, герои — вождями».

В первый раз В. Катаев приехал на Магнитку с Демьяном Бедным после посещения Днепрогэса, Ростсельмаша, Сталинградского тракторного.

Магнитка потрясла воображение писателя дерзким замыслом: «Построить в глуши пугачевских степей величайший в мире металлургический комбинат».

«Тогда, помню, я буквально упивался небывалой, неповторимой, быть может, единственной в истории человечества картиной вдохновенного труда целого народа, превращавшего свою отсталую страну из аграрной в индустриальную.

Я видел, как в ходе строительства рождались тысячи героев-ударников — цвет рабочего класса, как переворачивался старый и возникал новый, небывалый, еще никем не виданный и не описанный мир социалистического будущего. Хотелось, чтобы ни одна мелочь не была забыта для Истории».{124}

Через много лет после тех дней с командировочным удостоверением «Правды» В. Катаев снова прибыл в Магнитогорск. Он не узнал города, его удивление перед грандиозностью свершенного и содеянного народом выражено в очерке «Магнитка». Позднее он скажет, что для людей его поколения Магнитка незабываема, как первая любовь.

«Каждое дерево и каждый куст — карагач, сирень, тополь, липа, которые я помню еще саженцами, — теперь представляли чудо зимней красоты: иные из них напоминали волшебные изделия русских кружевниц, иные стояли вдоль палевых и розовых многоэтажных домов, как некие белокаменные скульптуры, иные были разительно схожи с хрупкими кустами известковых кораллов синеватого подводного царства, иные — с ветвистыми оленьими рогами, осыпанными мельчайшими кристаллами уральских самоцветов, и город Магнитогорск, потонувший в облаках морозного, солнечного тумана, был сказочно хорош в своем царственно русском горностаевом убранстве — город осуществленной мечты».{125}

Так поэтично он представил сегодняшний Магнитогорск в своей сверкающей яркими метафорами книге «Трава забвения». В маленьком очерке «О себе» он опять вспомнит первый приезд на Урал:

«…остановился наш поезд у горы Магнитной. Меня так поразило все вокруг, что я решил немедленно сойти с поезда и остаться в Магнитогорске.

— До свидания, Ефим Алексеевич! — сказал я Демьяну Бедному, спрыгнув с вагонной подножки.

— Будьте здоровы, желаю вам успеха! — ответил он. — Очень жаль, что я не так молод, как вы, и придется вернуться в Москву. А то бы я с удовольствием остался здесь.

Я был восхищен грандиозностью всего увиденного на Магнитке, величайшим энтузиазмом народа, который строил для себя. Это тоже была революция. Тогда появилась моя книга «Время, вперед!»{126}

В «Траве забвения», книге об Иване Бунине и Владимире Маяковском, говорится, что название романа было подсказано Маяковским. Поэт прочитал Катаеву «Марш времени»: «Шагай, страна, быстрей, моя коммуна у ворот. Время, вперед! Вре-мя, вперед!» — и спросил, понравятся ли стихи Мейерхольду? Валентин Катаев ответил:

«— Он будет в восторге. В этом же самая суть нашей сегодняшней жизни. Время, вперед! Гениальное название для романа о пятилетке.

— Вот вы его и напишите, этот роман. Хотя бы о Магнитострое. Названье «Время, вперед!» дарю, — великодушно сказал Маяковский, посмотрев на меня строгими, оценивающими глазами».{127}

Главное направление романа было определено до поездки в Магнитогорск. Катаеву захотелось показать в будущем произведении советских людей, осуществляющих крылатую мечту: «Я знаю — город будет!»

Об этом Катаев проникновенно скажет:

«Магнитогорск стал уже для меня городом Маяковского, и я нетерпеливо ждал свидания с первой, уже почти готовой, самой большой в мире домной, стремительно шагающей по строительной площадке в своем железном расстегнутом пальто, на голову выше всех остальных объектов, плывущих в облаках раскаленной степной пыли навстречу тучам и буранам».{128}

В. Катаев рассказывает в «Траве забвения», что после своего последнего свидания с Магнитогорском он получил письмо от слушательницы совпартшколы Клавдии Зарембы, в которую был чуточку влюблен в годы юности. Вся эта лирическая картинка, умно, к месту вставленная, вероятно, плод писательского воображения, ибо в Магнитогорске никакой Зарембы краеведы не отыскали. Но это только лишний раз подчеркивает привязанность автора «Время, вперед!» к Уралу, к городу, с которым его навсегда свела юношеская мечта.

Вот еще один пример, подтверждающий эту мысль. В книге «Маленькая железная дверь в стене», хронологически и тематически далеко отстоящей от событий, описанных в романе «Время, вперед!», писатель вновь возвращается к Магнитке. Будучи в Париже, при встрече с редактором «Юманите» Марселем Кашеном, он рассказывает о пятилетках и чудесном строительстве гигантского Магнитогорска, где он провел четыре месяца в качестве специального корреспондента «Правды».

Марсель Кашен, внимательно слушая гостя и одновременно делая быстрые корректурные пометки на полях гранок, говорит:

— Завтра мы даем о Магнитогорске в «Юме» большую информацию…{129}

И, действительно, назавтра в газете «Юманите» была напечатана информация о новом и диковинном городе, выросшем на берегах реки Урал.

ПИСАТЕЛИ СЕРЕДИНЫ ВЕКА

В лодках по Яику{130}

О своем плавании по Уралу Алексей Толстой написал рассказ «Из охотничьего дневника». Рассказ датирован сентябрем 1929 года и вошел в Полное собрание сочинений писателя. Поездка названа охотничьей экспедицией.

Да, это была небольшая экспедиция, до мелочей продуманная и тщательно организованная. Письма Алексея Толстого «капитану» экспедиции Василию Правдухину, а также очерки братьев Правдухиных, опубликованные в разное время в периодической печати, — появись под одной обложкой, дали бы интересную и полезную книгу.

Поездка на лодках вниз по Уралу — старому Яику — состоялась в августе 1929 года, а подготовка к ней началась весной. Инициаторы поездки — заядлые охотники-рыболовы братья Правдухины — Василий, Николай и Валериан. У них был уже накоплен опыт. Братья не раз путешествовали на лодках по Уралу, богатому своей природой.

Компания Правдухиных и их друзей — Калиненко, Боборыкина и Обтемперанского на этот раз пополнилась ленинградцами — А. Толстым, Л. Сейфуллиной и киносценаристом Б. Липатовым.

Еще в марте члены будущей охотничьей экспедиции получили письмо, в котором рисовались перспективы поездки. Вероятнее всего, автором письма был Валериан Правдухин. Он спрашивал:

«Что делать тому, в чьей груди бьется сердце с задором и охотничьей ярью зверей-прародителей? Что делать тому, кто не может жить без девственной природы, кто должен хоть раз в год слышать ее голос? Ответ один: тот должен ехать на реку Урал!»

И далее описывались красоты предстоящего путешествия:

«Там солнце всходит из-за пушистых взмахов ковыля, там над степью парит еще орел и от него, как стрела, бежит молодой сайгак. Там в степи — дрофа, стрепет, торчан; по озерам — гуси, утки, кулики. Там — масса хищников: беркут, орел, сокол-сапсан. В самом Урале — белуга, осетр, шип, сом, сазан, судак, жерех, щука, окунь, головень, подуст, лещ и чехонь. В прибрежных лесах и камышах — волк, лиса, барсук и заяц. Там — тетерев и куропатка, терн и ежевика. Там — первобытный народ, уральский казак, кочевник-киргиз. Там — кибитка и запах кизяка…»{131}

После этого письма состоялось несколько собраний, горячо обсуждавших насущные проблемы путешествия на лодках по реке, а затем — и сама поездка в край древнего Яика.

И вот позади хлопотливые сборы и приготовления к путешествию. Скрылась за поворотом реки пароходная пристань, глазам предстала зелень лесов левобережья Урала. Уже льется песня, сочиненная дружной девяткой:

Наш путь далек, тверда рука — Пой песни, пой! Как друга, встретит нас река — Пой песни, пой!..

Места, к которым причаливают лодки, чтобы дать кратковременный отдых экспедиции, воскрешают живые страницы давней истории уральского казачества, времена пугачевцев; встает и совсем недавнее — бои чапаевцев за Советскую власть. Есть что вспомнить, кого послушать; есть, о чем позднее рассказать в своих произведениях.

Так оно и получилось. У Алексея Толстого появился рассказ «Из охотничьего дневника». Увлекательные книги написал Валериан Правдухин — «По излучинам Урала» и «Годы, тропы, ружье», где в главе «Последний рейс по Уралу» описана «экспедиция». Задушевно рассказала о своих впечатлениях Лидия Сейфуллина в очерке «Счастье в природе». Опубликовали путевые заметки в газетах и журналах Василий и Николай Правдухины.

Думается, исключительно любопытны неопубликованные воспоминания Н. Правдухина «Жить, как это хорошо!». Сошлемся здесь лишь на один очерк, в котором Н. Правдухин живописует Алексея Толстого:

«Толстой сидел в полузатемненной комнате и пил чай. Ворот чесучевой рубахи был расстегнут, через плечо перекинуто полотенце, и он то и дело стирал капли пота с лица и груди. На столе аппетитно были расставлены местные яства: жареный судак в каймаке, румяные блинчики, в соседстве стояли зернистая икра, красиво нарезанные сочные ярко-красные помидоры. В сторонке ждали очереди сизая, крупная ежевика и соблазнительные ломтики чудесно-ароматной дыни…

Алексей Николаевич, улыбаясь, показал на стол:

— Это, конечно, смягчает муки ада, но, боюсь, искушение сие не пройдет даром безумцу… Несовместимое сочетание для столичного желудка!..

Он выглянул на улицу.

— Смотрите, смотрите, что творится с курами! Распластали крылья, вытянули лапки, раскрыли клювы, глаза закрыли и лежат, как дохлые, зарывшись в горячую пыль. Позы «мертвых», по-видимому, спасают кур от смертоносного зноя.

На улице ни души, ни звука. Все живое или парализовано, или спряталось от солнца в свои норы.

Но вот, тяжело дыша, с раскрасневшимися, потными лицами в комнату ввалились четыре «безумца», нагруженные мешками, свертками, корзинками, бидонами. Бросив ношу у порога, один «безумец» начальственно крикнул:

— Чаепитие отставить! Есть кумыс! Все на Чаган! Искупаемся и будем пить кумыс на том месте, где более 150 лет назад произошла первая встреча Пугачева с яицкими казаками!

Алексей Николаевич грузно поднялся, вытянул руки по швам и шутливо отрапортовал:

— Всегда готов пить… — лукаво помолчал секунду-две и повторил с усмешкой: — Готов пить напиток степных кочевников. Я ведь тоже кочевник!…»{132}

Для участников экспедиции был установлен приз за самую большую рыбу, пойманную на удочку — нож «наваха», привезенный Алексеем Толстым из Испании. Соревнование и призы устанавливались экспромтом — на охоте — за лучшего убитого гуся, утку, вкусно приготовленную еду и т. п.

Увлекательное путешествие было полно выдумок и неожиданных сюрпризов. Однако Алексей Толстой, утомленный, не доехал до конца маршрута, пересел на пароход «Коса» и вместе с Калиненко и Липатовым возвратился обратно.

Экспедиция оставила глубочайший след у всех участников. Она должна была повториться в 1930 году. Такая поездка состоялась. Ее по-прежнему возглавлял «капитан» Василий Правдухин, но в поездке не смогли участвовать А. Толстой, Л. Сейфуллина, Валериан Правдухин и Б. Липатов. Алексея Толстого тянуло на Урал. Писателю хотелось вновь совершить путешествие на лодках. Об этом горячо и заинтересованно говорится в письмах Василию Правдухину, датированных 1933 годом. Поездка состоялась, но опять без Алексея Толстого. Путешествие хотели повторить и в 1934 году, но А. Толстой снова не сумел выбраться и прислал шутливую телеграмму: