Помоги проекту - поделись книгой:
А Войсковой штаб – отказался!!
Голубов бушевал: всех переарестовать!
И вчера же Областной комитет выпустил воззвание: в октябре будет созван Донской областной съезд – а до тех пор комитет будет стоять на страже народных интересов и завоеваний революции.
То есть: растянуть свою власть до октября?
А почему
И в несколько часов – замелькали казачьи смельчаки по городу: в Войсковой штаб, из штаба.
Немедленно учредить наш Донской Казачий Союз!
В другом бы русском городе – как объединиться? А мы – донцы, вот и сразу все вместе.
Дон – это
А – где собираться? Все общественные здания уже захвачены
А у нас же есть в Новочеркасске – ещё Новочеркасская станица, отдельность одних казачьих жителей. И её правление близ соразмерно стройной Троицкой церкви – сегодня к вечеру принимало устроителей Донского казачьего союза.
И Таня с колотящейся страстью – поспела сюда. И её, в сестринской повязке и с георгиевской медалью, охотно приняли, потеснились.
Вот это воины! Давно бы так! Там где-то гудят, сколачиваются арестные отряды – а мы открываем здесь
Простые военные казаки, синие кителя, красные лампасы, вперемежку с казачьими офицерами – и сколько-то штатских стариков, своих, казачьих, – жили городом, считали, что у нас умов интеллигенции полно, – а она на поверку вышла не наша. И вот – средь нас нет имён.
Но есть – сердца. И сабли.
Казаки – хотят быть хозяевами своего исконного края! Дон – для казаков!
Наболела казачья душа, пора объединяться! Плечо к плечу! стремя к стремени!
Докладчик: с казачьих вольностей спали вековые оковы. Единая казачья семья, свободная от партийности… Исторические основы казачьего самоуправления и уклада… Восстановить их, используя революцию. Областной комитет ведёт к тому, чтоб обезличить Новочеркасск как духовно-культурный центр войска. Конечно, мы будем в содружестве и с донским коренным крестьянством. (Иногородних в области уже больше, чем казаков.) Но юртовая и войсковая земельная собственность казаков должна остаться неприкосновенной как их справедливое достояние.
Теперь Казачьему союзу – собираться ежедневно! Собирать съезд не областной – а
Таня смотрела на седоусых старших офицеров – но оглядывалась и как в дверях столпились с блистающими глазами новочеркасские гимназисты и реалисты. И что эти тоже здесь – ах, хорошо!
Вот, кажется, и нашла себе Таня место: она – будет в Казачьем Союзе!
Наступай, наступай, Голубов, посмотрим!
601
Рапорт генерала Савицкого.
По вечерам, если не боевая обстановка, генерал Савицкий, прошедший всю войну, ещё от Восточной Пруссии, любил отдых и простую домашность: выше пояса вместо военного была на нём тёплая вязаная кофта верблюжьей шерсти, а на ногах – тёплые чувяки. Зеркало кафельной печи хорошо нагрето: весна не весна, а пока можно в суше да в тепле – так надо. Ещё очень любил Савицкий всякое хозяйство – и дивизионное, и штабное, и своё собственное, – вот расписной заварной чайничек с надколотым носком, возил не бросал, ложечки, сахарные щипчики, всё кусок дома.
Позвал начальника штаба чайку вместе попить.
– Вот, Иван Харитоныч, упаси Бог от этих приездов. Это – ещё умеренные, а приедут крайние?
В комнате-кабинете один стол был с бумагами и телефонами, один под картами, а третий, с углубными плюшевыми креслами, под чаем. Подле него и уселись теперь. Стояла на столе наблещенная 20-линейная яркая керосиновая лампа. Чтёные газеты, по недостатку места или непочтению, свалены были на пол у стены.
Из стакана в серебряном узорном подстаканнике с семейным вензелем Савицкий отпил свой коричнево-бордовый, настоянный, не ослабленный лимоном.
– Голова крýгом идёт. Не сплю. Ведь мы кончаемся… Развал идёт на нас, как по широкому участку пущенный газ.
Рослый суровый полковник сидел недвижно. Что ж тут и говорить.
Савицкий щурился:
– Если б я сейчас мог спасти дивизию тем, что арестовать полдюжины комитетов, – я бы без колебания. Но дело зашло так, что уже и этим не спасёшь. Обычными методами военачальников – мы уже ничего не спасём. А вот я думаю все эти дни… думаю… Отколь гроза, оттоль и вёдро. Надо – через верхи.
Начальник штаба удивился:
– Но вы ж их видели, Дмитрий Сергеич.
– А – не через этих. Именно, раз они такие, и
В своей трогательной кофте Савицкий сидел, как хозяйка за столом, а решительность движения проявлялась и из-под этой вязи.
– Я думаю вот… Может быть, тот же наш Командующий армией… Или даже выше… Просто не хотят взять на себя первой ответственности? сказать первое отчётливое слово против потока? А если я – возьмусь всё первый назвать? Подам им чёткий рапорт, моя подпись, моя ответственность за каждое резкое выражение, – а им только двигать бумагу по команде до самого верха. Может, и Ставке надо – на что-то опереться. Там, смотришь, и от кого другого поступит.
Встал, с отверделой спиной, распрямлённой шеей, уже не домашний старичок, только что чувяками не печатая, прошёл к письменному столу, выдвинул ящик, достал хрустящие два белых листа:
– Соизвольте посмотреть, – отчеканил, подавая.
Начальник штаба, принимая лист, – встал, звякнули шпоры, поклонился и начал читать стоя, а сел не прежде, чем сел и генерал.
Рапорт был написан чёрными чернилами, крупно, и почерк бы хорош, да чуть повреждён. (Ещё под Уздау прочеркнула Савицкому пуля три пальца понаружи.)
«Командующему армией генералу-от-инфантерии…
Командующему армейским корпусом генерал-лейтенанту…
…Новый военный министр не знает ни уклада армии, ни её моральных потребностей, разве только материальное снабжение…» – сразу брал за рога. И правда, простой хрусткий бумажный лист, а что только можно в него вписать, если без увилистого красноречия:
«Без проведения через законодательный орган появился в спешном виде и сообщён телеграфно от имени военмина приказ об отмене ограничений в правах нижних чинов – под давлением партии социалистов, поставившей себе целью уничтожить Армию путём разложения нравственных устоев её. Под видом отмены ограничений в Армию вносится возбуждение солдат против офицеров. А Совет министров и Комитет Государственной Думы продолжают взывать о единстве, как будто не знают или не понимают приказа министра…»
Вот так! Всем Сенькам выдавал по шапкам. Потягивал генерал остывший чай – и с волнением не спускал ревнивых глаз с полковника, угадывая, какое место он сейчас читает.
В таком же духе шло и дальше, всё энергично:
«Нельзя допускать в армию политику, агитацию партий… Армия разваливается сокрушительно. Никакие военные действия этой весной становятся не возможны. Для натур малодушных и подлых надо установить законом физическое наказание, – это есть даже в западных армиях, с культурными солдатами. И – оставить смертную казнь по приговору полевого суда, хотя бы для изменников-перебежчиков».
И даже на Учредительное Собрание замахивался:
«Невозможно без главной части мужчин обсуждать образ правления, земельный вопрос, состояние сословий».
– Ну как?
Начальник штаба отложил листы на чистое место.
И правда, что мог иное сделать безпомощный начальник дивизии? Смело, чётко, и лепить им в лоб. Снизу вверх.
А это никогда не легко, снизу вверх.
– Ваше превосходительство. Боюсь, реальный результат будет один: через считаные дни – вам отставка. В порядке омоложения командного состава.
– Да пусть отставка! – махнул Савицкий, в гневе. – Я и жизнью не дорожу.
Да начальник штаба его знал.
И не знал. Савицкий закинул голову:
– А если ещё и в газетах напечатать?..
Ого! Живо перенимал он образ действий эпохи! Против Гучкова – и гучковский же приём!?
Начальник штаба любовался своим командиром. И ужасался их общему безсилию:
– Газета, ваше превосходительство, в лучшем случае ответит: некоторые воинские начальники по своему политическому невежеству по сей день не уяснили подлинного смысла событий. Не через Гучкова, так через газету отставка ваша совершится тотчас. Честно говоря: просто некому сейчас в России ничего дельного написать. Или сделать.
Савицкий твёрдо смотрел. Думал.
– Нет, всё равно пошлю. Завтра же.
602
Великий день Гиммера. – На Исполкоме. – Проклятый автомобиль. – Манифест «К народам мира» в Морском корпусе.
И вот наступил великий день – день оглашения Манифеста «К народам всего мира». Пленум Совета намечался в самом большом зале Петрограда, какой только обнаружили: в Морском кадетском корпусе на Васильевском острове, думали вместить туда тысячи, может быть, четыре.
Гиммер не ожидал, что будет так волноваться. Представить себя сразу перед столькими тысячами, а слова бросать сразу ко всей Европе – это чем ближе, тем казалось грандиознее, и даже в груди пересыхало. Хватит ли голоса? Ну, в закрытом помещении легче, чем на улице. Да ведь не просто же прочесть готовый Манифест – он должен будет сделать распространённый доклад, найти ещё новые аргументы и построения и при этом не слишком рассердить оборонцев и не потеснить интернационалистов. Гиммер думал, доклад такой у него в голове готов, – нет, не готов, с утра понял. Но и удалиться готовить его – он тоже уже не мог, какая-то взволнованная потерянность рассеивала.
Итак, он пошёл на обычное заседание Исполнительного Комитета и полуприсутствовал тут, полуслышал, хотя ни в чём не участвовал, а заглядывал в свои хаотические листки и ещё дописывал сбоку. Переписать начисто и потом заучить или запомнить – уже и времени не оставалось и усидчивости.
Заседание ИК началось с заявления какого-то шофёра, что ему известно, будто Горемыкин освобождён из Петропавловки. С подобными донесениями теперь многие пробивались в Исполком, они вызывали волнение, но большей частью оказывались ложными. Однако, сопоставляя с рапортом георгиевских кавалеров из Могилёва, что вся Ставка – контрреволюционное гнездо? В «Известиях» уже появилась сегодня предупреждающая статья самого Стеклова – сильные статьи «Известий» выдвигались как вооружённые полки. А теперь ещё и освобождение Горемыкина? Да не готовят ли реставраторы этого старца в премьер-министры? Запросить Керенского.
В который раз возмутились Керенским: обязанный отчётом Совету, он никогда не отчитывался, не сказывался, не появлялся, совершенно обуржуазился. Даже на сегодняшнем пленуме, где он обязан быть, он конечно не будет.
Затем энергично докладывал Богданов, что Совет Рабочих и Солдатских депутатов стал уже чрезмерен, неуправляем, нигде не помещается и работать не способен: там уже скоро две тысячи солдат, тысяча рабочих, это становится абсурд, а не законодательный орган. И нестерпимо такое соотношение: перевес мужицкого большинства, деревенской солдатчины, поглотившей революционный пролетариат. Надо изменить норму представительства, уменьшить общее число тысяч до двух, и хотя бы уравнять рабочих с солдатами.
Но – как же это сделать? Изменённую норму – как же провести через сам Совет? Как заставить депутатов самих отказываться от своих мандатов? Навыдавали мандатов без оглядки, навыпускали джиннов из бутылки – а как теперь их заткнуть назад? Задача!..
Сметливый Богданов предлагал так: нынешний непомерно громоздкий Совет оставить как он есть, но только для торжественно-исторических заседаний, как сегодня. А для сколько-нибудь деловой работы выделить из Совета или избрать отдельно – «малый Совет», человек на 500, а лучше на 200.
Но что ж толковать о Совете, когда нерабочим и громоздким стал сам Исполнительный Комитет? Уже и здесь набралось чуть не 40 человек, да сколько-то с совещательными голосами. Раньше Совета надо преобразовать сам Исполком. Уменьшить его нельзя, – но не избрать ли из него бюро, которое и будет решать все текущие вопросы?
Приходилось согласиться. Человек семь?
Тут же стали выбирать бюро. Соколов – опять опоздал, опять его не было, – будет жалеть, что не попал. А Гиммер – не стал уже ввязываться в бой, добиваться туда попасть, – да и зачем ему эти текущие дела. Он был – теоретик, он был – мозг. Незаметный, но вдохновенный, – он сознавал себя истинным направителем всей российской революции. Достаточно было, что он состоял в Контактной комиссии и мог всегда проверять Временное правительство, это – главное.
Выбрали в бюро Чхеидзе, Стеклова, Гвоздева, Богданова, Красикова, Капелинского и – не Шляпникова, а Муранова: появился теперь Муранов, он был как бы равен Чхеидзе по своему прежнему думскому положению, и все охотно приняли его.
Ещё возобновили существенный вопрос: об оплате труда членов Исполнительного Комитета. Невозможно держаться безконечно на энтузиазме первых революционных дней: откуда же брать средства к существованию, заседая тут по 7 часов ежедневно? Да вообще, состоя членами реального как бы правительства России, неужели же мы не имеем права на достаточное вознаграждение?
Однако – сколько себе назначить? Слишком мало – обидно, слишком много – может вызвать рабочее неудовольствие, да ещё и – из каких средств платить? А Временное правительство насчёт 10 миллионов тянет, не отвечает. Поручили пока Брамсону изучить вопрос вознаграждения членам и доложить Исполкому.
А заседание всё шло, шло. Долго подробно докладывала похоронная комиссия о плане похоронной процессии по городу. Марсово поле было всё не готово, только сегодня там начинали копку, а почва утолочена битым кирпичом и проморожена, теперь костры палить или взрывать. Жертвы революции всё не хоронятся, теперь откладывали еще на неделю. Ожидали миллиона участников – и боялись Ходынки.
Так – затянулось и затянулось заседание, пока не пригласили членов Исполкома к горячему обеду. И уже надо было собираться ехать в Морской корпус.
А Гиммер – так и не доделал своего доклада, не дописал, не переписал своих тезисов ещё раз!
Теперь всему Исполнительному Комитету предстояло автомобилями переехать на Васильевский остров – целой вереницей автомобильной по Литейному и Невскому.
Но хотя автомобили Петрограда были, по сути, в распоряжении Исполкома – стали подсчитывать наличные, и что-то как будто не хватало, плохо распорядились.
Тут Флаксерман, жена Гиммера, она работала в аппарате Исполкома, – возьми и сбей на несчастье:
– Коля! А поедем со мной. Меня – особый автомобиль ждёт.
– Какой? Зачем тебя ждёт?
– Вот тут, в гараже, на Таврической улице. А ждёт – чтобы на Лиговку заехать в типографию, взять пачку «Известий», раздавать в Морском корпусе.
– Так это крюк какой!
– Да на моторе – одна минута, какая разница! Там – всё готово, нам только вынесут, и мы ещё раньше других будем.
Ну что ж, пошли в тот гараж. Оттуда выбегали автомобили, но всё не те. Стали искать. Нашли шофёра, но у него ещё не было ордера. Пошёл подписать ордер. Ждали. Пришёл с ордером, стал мотор заводить – а мотор не заводится. Гиммер занервничал: пойти назад в Исполком? – но уже, наверно, все места разобрали. Да ничего, заседания Совета всё равно никогда вовремя не начинаются, подождём уж.
Наконец мотор завёлся. Погнали на Лиговку.
В типографии не только не оказалось собранных «Известий», но даже тех людей, кто бы знал, сколько и где их надо собрать. Пришлось самим лазить по этажам, спрашивать, искать. Наконец – нашли, но теперь надо было искать, кто бы имел право всё это выдать и кто бы это перетащил и погрузил в автомобиль.
Ещё искали по тёмным коридорам, хлопали комнатными дверьми, пока нашлись люди, кто увязал кипы и донёс их.
Шофёр ждал супругов Гиммеров с негодованием: он и сам был член Совета и хотел присутствовать на пленуме, а вот из-за них… Не слушая оправданий, кинулся крутить ручку завода.
Но машина не заводилась.
Не заводилась, не заводилась – и куда ж было кидаться? Извозчика не найти, в трамвай не влезешь, а пешком – всё равно несравнимо дольше. Да каждую минуту, каждую секунду, с каждым поворотом ручки может завестись!
Гиммер искусал все губы, стараясь только не думать, не думать об идиотской глупости своего положения! Не умереть от разрыва сердца, от умоисступления, – что там думает Чхеидзе? Уже, наверно, начали! Но – как же начать без главного докладчика?
Поделиться книгой: