Красное колесо. Узел 3. Март Семнадцатого. Книга 4

Корнилов провёл по усам маленькой рукой с массивным кольцом белого металла. Молчал.

Узкие глаза, закрытый, так легко его не поймёшь.

– Да от наших генералов – и весь разврат, – признал Крымов. – Спешат, не знают, как лучше …подлизать. Ну и кем Гучков себя окружил, вот я не ждал! – кальсонщиками, им на складах считать, а не генералы! Что это? – честь отменили, дисциплинарные взыскания отменили, даже «проступки» отменили, – а есть только «недоразумения»! А ещё – и офицеры выборные? Да бабьей метлой такую армию разогнать, это уже не армия.

Густо дымил.

Корнилов малыми шажками похаживал молча, непроницаемый.

– И Военный Совет – идиот на идиоте, – пыхтел Крымов. – Спешат засвидетельствовать солидарность, как легко армию растряхивают. Будто сами сроду не служили, старые пердуны.

Поджёг одну от другой.

– Ещё этот борода-лопата Иванов, дурак. Он-то всё и погубил, первый. Он-то почему в Петроград не вошёл? Самый первый всё держал в руках. Уж один-то боевой полк у него был, Тарутинский, а больше и не надо. Ещё когда сволочь не укрепилась – почему в Петроград не вошёл? – насупленно допрашивал Корнилова, будто тот и не вошёл.

Да на ту же должность и стал.

А вот пойди его разгадай.

– А то есть и Главнокомандующие, – гудел Крымов из бочки-груди, – которы красны ленты перед солдатами цепляют. Нашли хороший способ карьеры.

Он о Брусилове говорил.

Но адмирал Максимов проявился и похуже.

Да не мог Корнилов иначе думать, чем Крымов, не мог! И Крымов решительно:

– Тебе надо делать ставку на казакóв! Два казачьих полка у тебя есть, что же ты?

– Петроградские казаки сейчас – не казаки, – не протронулся Корнилов. – Они красуются – толпе понравиться. В революцию им тут хлопали. Сейчас думают – как бы им на Дон уйти. Вот и всё.

– Да что ты?! – Уверен был: – Не, мои – не такие.

– Поопасись, – возразил Корнилов узко сдвинутыми губами. – Дойдёт и дотуда.

– Не дойдёт! – Уж когда Крымов что в голову вбил – он возражений не признавал.

– До чего может дойти, – хмуро цедил Корнилов, – мы с тобой просто и вообразить не можем. Сукиных сынов если начинать считать, так… с Таврического.

Нет, он был свой! Ну-ну!

– А ты слышал, что шайка приказала? Считать уже принятую присягу недействительной! А? – Крымов гулко хохотал. – Шайка запасных отменила присягу!

А Корнилов совсем не весело щурился: до тебя далеко, а до меня дошло.

Отложил, погасил Крымов всякое курево, хлопнул по столу:

– А училища у тебя как?

– Юнкера – хороши. Одни они службу несут. Вчера в Павловском был. Отличный парад, отвечают дружно, под левую.

– И сколько у тебя всего юнкеров, со старшими кадетами? Тысяч десять?

– Около.

Большими лапами схватился за большие круглые колени – и закачался медведь:

– Так надо дело спасать, Лавр Егорыч! Ведь такого Россия не перескочит. Надо – армию спасать.

Корнилов остановился против, как влитый. Сощуренно смотрел.

– Я всё ж думаю – как-нибудь вытяну гарнизон. Конечно, все твёрдые меры у меня отняты, да и некем их применять… Ну вот начали приезжать депутации с фронтов. Я их посылаю на заводы. Они – в боевом снаряжении туда ездят.

– И что?

– И – проверяют. И тычут: почему, мол, вооружения нам не делаете? И по частям гарнизона.

– О-о-ох, – перекосился Крымов, как штык ему в бок. – Ещё кто кого переговорит. Добрая слава лежит, а худая бежит. Как бы эти депутации, наоборот, фронта не разложили. Ведь и от Петрограда на фронт ездят?

– Ездят.

– Ну вот, наездят. – И лапу на стол. – Нет, Лавр Егорыч! Россия этого не перескочит. Запускать эту заразу нельзя, потом нам всем же тяжелей придётся. Петроград надо расчистить, иначе нет дороги.

– Кем же? – сверлил Корнилов.

– Кем? Да училищами! юнкерами и кадетами! – размахнулся спешенный конный, ему всё было ясно и легко со стороны. – У вас тут всё парады – вот и собери их всех на один парад, но с боевыми патронами. С оркестром веди к Таврическому. Да и разгони этот Совет собачьих депутатов. И всё! И всё.

Всё было ему ясно.

Глаза Корнилова взблеснули угольками.

О юнкерах он уже думал. Юнкера честь-то отдают, но для многих их: вот кончился распутинский позор, наконец свобода. Ещё – пойдут ли? А за старших кадетов – родители расквохчутся: мы отдавали детей на ученье, а не на войну.

Да вообще в этом каменном, нагороженном городе был Корнилов – как у австрийцев в плену, всё чужое.

Да ещё Совет депутатов – он бы без трепета разогнал, но правительство его о том не просит, и будет недовольно, или даже разгневается, – как же на правительство руку поднять? на Гучкова?

Служба есть служба. Крымов наехал – Крымов уехал, а кому тут досталось – послужи. Да и Крымов же не против Гучкова советовал.

Но говорить Корнилов был не мастер. И только:

– Как же так, Алексан Михалыч?.. Во время войны?

– Так именно во время войны! – опять припечатал Крымов. – А то бы – сполáгоря!

В кабинете была открыта форточка – и вдруг стал доноситься оркестр военной музыки.

Приближался со стороны Миллионной.

Но это была не поганая марсельеза. Крымов первый узнал:

– Павловский марш.

Только после этого влетел адъютант и, запыхавшись, доложил, что Павловский батальон идёт на Дворцовую площадь на парад.

Темнокожий Корнилов, кажется, не мог покраснеть – а жар в щеках: не догадался бы Крымов, что парад назначен без Командующего.

– Да, – как будто вспомнил он. – Придётся мне пойти принять парад. А ты – не уходи, посмотри из окна, какие у нас теперь парады. Павловский считается из первых революционных. Он – как бы начинал, и ревнует к Волынскому.

Крымов переколыхнулся мрачно к окну, добра не ожидая.

Смотрели.

– А это что во главе такой молодой? Капитан, что ли?

– Избранный, – вздохнул Корнилов. – Не велят снимать.

– И-и-избранный, – прогудел Крымов. – Небось солдатам подмазывает.

Колонна уже выходила на Дворцовую и как раз заворачивала по дуге Штаба, чтобы сделать петлю. Оттого она приблизилась, повернулась сюда красными пятнами плакатов, отвлекающих и от вида, и от строя, от формы, от лиц, и можно было читать: «Да здравствует Временное правительство!», «Да здравствует Совет рабочих депутатов!»

– Тьфу, оскомина, – отплюнулся Крымов только что не натурально на ковёр. – И ты пойдёшь их принимать?

Лицо Корнилова было темно, угнетено, но и фаталистично. Движение перемены или гнева не пробежало по нему.

Но подходили следующие плакаты – от сердца отлегало: «В единении – сила». «Граждане! Подумаем о наших братьях в окопах». «Победим или умрём!»

– М-м-м-н-ничего, – курильно прокашлялся, пробулькал в толстом горле Крымов. – Да и идут, мерзавцы, не так плохо.

– Даже хорошо, – отлегало у Корнилова. – Видишь, всё ещё можно исправить, силы добрые есть. Только надо их поддержать да соединить.

«Отложим личные счёты!» – был следующий плакат, даже умильный.

А за ним опять: «Да здравствует» – на этот раз – «Учредительное Собрание».

А оркестр тем временем перешёл на марсельезу.

Отвернулся Крымов и ушёл в своё кресло.

А Корнилов надел шинель, фуражку. Со стороны ругать – всегда легко, но если тут что-то хочешь делать, то надо в чём-то и уступить, в чём-то и потерпеть. Уж он не признался Крымову, язык не извернулся, что сам написал в два штаба фронтов просьбу допустить туда к ним депутатов от петроградских батальонов. Он думал так почерпнуть от Действующей армии силу своему гарнизону. Этим гарнизоном он командовал – и должен был его спасти.

Вышел на площадь. Погода была предурнейшая, слякотная, грязная, лужи. Но, как и к волынцам, – натягивало любопытствующую, бездельную публику.

Стал обходить фронт – стояли молодцами, отвечали дружно, громко: «Здравия-желаем-господин-генерал!» (Уже не сбивались на превосходительство.)

Стал речь говорить. А о чём? – всё о том же. Что нужна крепкая дисциплина. И спайка с офицерами. (Да половину их уже прогнали.) А со стороны офицеров – тёплое, заботливое отношение к солдату. Твёрдо всем стоять на защите нового строя. Да здравствует Павловский полк в окопах!

И лица солдат были вполне довольны вниманием.

Да не может быть, чтоб не было пути к их сердцам. Русские воины – очнутся.

Перестроились в колонну поротно. Переняли – очень недурно – ружья на руку, по полковой традиции. И – пошли печатать, небрежа слякотью, очень собой довольные.

Солдаты – те же дети.

Корнилов отрывисто благодарил проходящие роты за отличный воинский вид.

Его – опять подхватила толпа на руки и понесла в штаб.

Дети.

600

Таня Белобрагина в Новочеркасске. – Захватывают власть чужаки? – Казачий Донской союз.

Идя на войну, уверена была Таня Белобрагина, что, останься жива (а лучше – умереть), – ни за что не вернётся в Новочеркасск. После смерти матери – близких тут не было у неё, только родня подальше. Вернуться туда, где любовь её была обманута и унижена, – и на какой-то улице вдруг встретиться с ним ! и с ней !

Но, отбыв два года тяжкого немецкого плена – не ей тяжкого, а нашим страдальцам-солдатикам – с первой осени в лагере Гаммерштейн, без бараков и землянок, на голой земле, голодали, и косил сыпной тиф, и потом цепь лагерей, где пленных могли загнать побоями в торфяное болото и не выпускать оттуда, или, в Ортельсбурге, застрелить пленного за то, что развёл огонь для чайника не в положенное время, заколоть штыком за то, что унёс две картофелины с кухни; беглецов привязывали к столбу, ноги на весу, на неделю, и круговые наказанья всем за побег одного-двоих; где собирали коренья, где отбросы из помойных ям, и к привозимой группе сестёр тянулись с жалобами на многие болезни и болячки, которых знать бы не знали в молодом теле, а в твоих руках почти никаких лекарств, – перед этими отрогами скорби начисто иссякла, излечилась, даже уже с недоумением вспоминалась боль самой Тани. И когда она попала прошлой осенью в возвращаемую партию пленных сестёр, вернулась в Петроград (получила там георгиевскую медаль 3-й степени) – то без колебаний отлилось в ней: конечно в родной Новочеркасск, где родилась, училась, стала сестрой, в неповторимую раскинутую просторную казачью столицу – с её крутыми булыжными взъёмами, лещадными плитами тротуаров, ракушечным устилом нежных бульваров, садами, садами, замкнутыми в заборах при сотнях нескученных деревянных и каменных особнячков, ветровой Соборной площадью у купола-шлема и плечей несравненного Собора, бородатым Ермаком с протянутой на ладони подарком-державой, пирамидальными тополями по Московской, раскидистыми туркестанскими по Платовскому и Баклановскому, дальними видами на аксайские луга, – да нет такого второго города в России! И вернулась. И стала работать в больнице Общества донских врачей на Ратной улице. Непереносимое в двадцать лет – к двадцати двум пережито и отвалилось.

Тут и застал Таню новочеркасский переворот с его странностями: составлявшее дух города важное казачество и казачье чиновничество – враз куда-то заглубилось, отошло, в свои особняки? Атаманом Дона! – стал заведующий портняжными и сапожными мастерскими военно-промышленного комитета Волошинов. А власть в городе, безо всяких выборов, захватил комитет из натолкавшейся образованной неказачьей публики, объявил же себя Областным Исполнительным, то бишь – власть на весь Дон, занял Атаманский дворец и стал распоряжаться не только по Новочеркасску – распустили городскую думу, упразднили полицию, взяли телеграф и почту, – но и по всему Дону смещали с должностей, и даже окружных атаманов, не спрашивая те округа, лишь не смогли сменить начальника юнкерского училища: юнкера заявили, что будут защищать его с оружием в руках!

Эта мальчишеская отвага – звоном отозвалась в таниной груди! Не за короткие недели фронта в Восточной Пруссии, но за два года плена она ощутила себя военным человеком. И отец – войсковой старшина, погиб на Японской. И Мариинский институт кончала, для военных дочерей.

Но рядом с Областным исполнительным комитетом быстро вспухало чудовище и похуже: Военный Отдел. Отдел – будто бы того комитета, а по-верному – отдельная власть над городом крикунов из солдатского гарнизона. В Новочеркасске стояло два не донских запасных полка, их 16 тысяч, в Отдел полезли все, у кого глотка, или жажда власти, или жажда мести, – и в руки этой орды попала казачья столица. Заняли протяжное здание областного правления у крутого булыжного Атаманского спуска – и там вседневно кипел их солдатский конвент. Малочисленные голоса делегатов казачьих частей там были забиты двумя бешеными вожаками – армейским поручиком Арнаутовым и есаулом Голубовым, всякое выступление против них объявлялось контрреволюцией. Голубов на солдатском митинге сорвал с себя погоны: он – стыдится своего офицерского звания, а кто ещё носит погоны – тот контрреволюционер. И хотя сам он казак, но в борьбе за солдат и крестьян готов отдать последнюю каплю крови. (Потом огляделся – и снова те погоны прицепил.) Этот Голубов был – ватажник «сарынь на кичку!», и когда говорил перед толпой, то злобно захлёбывался – но и толпу увлекал, круговоротил. Но и обдуманные же листы «Известий Донского исполнительного комитета» печатали для Новочеркасска и Дона: «Покончить с казачьей гегемонией. Казаки – приверженцы буржуазии, отразить их удар».

Казачье население Новочеркасска было враз сбито и ошеломлено: у себя дома – они оказались совсем не дома! И даже громко голоса подать нельзя – а только друг к другу домой ходили и приглушённо гуторили. Молча отступившее, невысказанное, но потрясённое казачье несогласие.

И при такой развязке глóток от Военного Отдела – что же творилось с солдатской тучей? И на улицах, и во всех залах кричали: «Не верьте офицерам! бойтесь казаков! тех и других надо бить !» И прямо казакам: «Доберёмся до вашей землицы! Довольно поцарствовали! Теперь все равны!»

И всё больше пьяных солдат на улице. И начались грабежи домов. И на памятники Ермаку и Платову цепляли оскорбительные для казаков скабрезные рисунки и ругательные надписи.

И это – неужели же были те самые братцы, те самые страдальцы, на которых изливалось мукой танино сердце в германском плену?? Не те самые – но ведь братья же тех? Но ведь каждый мог попасть не сюда, а туда? не туда, а сюда?

Однажды на пьедестал Ермака рядом с Арнаутовым взобрался кряжистый вахмистр Подгорнов да в простоте казачьих ухваток закричал:

– Эх, Ермак Тимофеевич! Что ты стоишь и молчишь? А дай-ка Арнаутову по потылице, всё он брешет, сукин сын! Когда ты Сибирь брал – не было розни между казаками и крестьянами, вместе шли! Брешет, а ещё поручик.

И – сбил Арнаутову выступление, гоготала толпа.

Слухи о том, что в Новочеркасске всем вершат солдаты, доходили до станиц – и станицы похмурялись. Какие-то неизвестные у власти, начиная и с этого атамана Волошинова. Стали окружные комитеты там да там – не подчиняться Областному.

А среди всего беснования этих двух недель – держался нетронутый, каким и был, Войсковой атаманский штаб. К нему и тянулись последние казачьи надежды.

И вдруг вчера к этим полковникам прислал Военный Отдел – своего комиссара: рядового солдата Рябцева.

А Войсковой штаб, с достоинством, – отказался его принять!

Тогда Голубов и Арнаутов потребовали, чтобы Войсковой штаб в полном составе – ушёл!