Двойная звезда

— Спасибо, ничего. Конечно, чем меньше ускорение, тем лучше, — ответил он, окинув взглядом сложное сооружение, в которое был буквально вплетен. — Как вам нравится мой корсет на колесах? Конечно, он не очень моден, но зато снимает с моего бедного больного сердца часть нагрузки. Да, кстати, просто чтобы мы могли обращаться друг к другу по имени. Меня зовут Кэпек, я — личный врач мистера Бонфорта. Мне известно, кто вы такой. Так что там произошло у вас с марсианами?

Я попытался объяснить ему все доходчиво и без лишних эмоций.

Доктор Кэпек кивнул.

— Капитану Бродбенту следовало бы предупредить меня. Тогда бы я изменил порядок приобщения вас к программе. Капитан весьма знающий молодой человек в своей области, но его мышцы часто опережают его рассудок… Иногда он настолько бездумен, что это меня пугает. К счастью, он совершенно безвреден. Мистер Смиф, я хотел бы попросить у вас разрешения загипнотизировать вас. Даю слово врача, что это будет сделано единственно с целью избавить вас от неприятных ощущений, связанных с марсианами, и что я больше никоим образом не намерен вмешиваться в ваш внутренний мир. — Он вытащил из кармана старомодные часы, которые почти стали символом его профессии, и измерил мой пульс.

Я ответил:

— Доктор, я охотно разрешаю вам это, но ничего хорошего из этого не выйдет. Меня невозможно загипнотизировать. — Сам я изучал искусство гипноза еще когда выступал с чтением мыслей, но мои учителя так и не смогли ни разу загипнотизировать меня самого. Немного гипноза вовсе не вредно в таком выступлении, особенно, если местная полиция не поднимает слишком много шума из-за того, что нарушены правила, которыми медицинская ассоциация буквально обложила нас.

— Вот как? В таком случае, нам просто придется попробовать сделать все, что можно. Представьте себе, что вы расслабляетесь, устраиваетесь поудобнее, и мы поговорим о том, что вас беспокоит. — Часы он продолжал держать в руке, вертя их так и сяк или покачивая на длинной цепочке, хотя пульс он уже давно измерил. Я хотел его попросить убрать их, так как блеск отраженного света слепил мне глаза, но решил, что это у него что-то вроде нервного тика, который он не замечает, и вообще это не стоит того, чтобы делать замечания практически незнакомому человеку.

— Я расслабился, — заверил я его. — Спрашивайте меня о чем угодно. Или можем попробовать свободные ассоциации, если хотите, конечно.

— Просто постарайтесь сосредоточиться на том, что вы плаваете в жидкости, — мягко сказал он. — Ведь двойное ускорение заставляет вас чувствовать тяжесть во всем теле, не так ли? Я обычно стараюсь перенести ее во сне. При такой нагрузке кровь отливает от мозга, очень хочется спать. Они собираются снова включить двигатели. Нам всем будет лучше заснуть… Нам будет тяжело… Нам нужно будет поспать…

Я начал было говорить ему, чтобы он убрал часы, иначе они вылетят и разобьются. Но вместо этого уснул.

* * *

Когда я проснулся, соседний противоперегрузочный танк был занят доктором Кэпеком.

— Доброе утро, юноша! — приветствовал меня он. — Я немного устал от этой утомительной процедуры знакомства с состоянием вашего здоровья и решил прилечь здесь, чтобы немного перераспределить нагрузку.

— А мы что, снова на двойном ускорении?

— Что? Ах, да! На двойном.

— Прошу прощения, я отключился. Сколько времени я спал?

— О, совсем недолго. Как вы себя чувствуете?

— Прекрасно. Замечательно отдохнул, в самом деле.

— Это часто дает подобный эффект. Я имею в виду сильное ускорение. Может, хотите продолжить просмотр лент?

— Конечно, как скажете, доктор.

— О’кэй. — Он протянул руку, и комната погрузилась во мрак.

И вдруг меня пронзила уверенность в том, что он снова собирается показывать мне марсиан; я попытался приказывать себе не впадать в панику. Кроме того, я решил, что мне следует помнить о том, что на самом деле их здесь нет. И правда — ведь это всего-навсего их изображения, отснятые на пленку. Конечно, они не должны действовать на меня — в тот, первый раз я просто растерялся от неожиданности.

И действительно, у меня перед глазами появились объемные изображения марсиан — как с мистером Бонфортом, так и без него. Я обнаружил, что способен разглядывать их совершенно равнодушно, не испытывая при этом страха или отвращения.

И вдруг я понял, что смотреть на них доставляет мне удовольствие!

Я издал какой-то возглас, и Кэпек тут же выключил проектор.

— Что-нибудь случилось?

— Доктор… вы загипнотизировали меня!

— Вы сами разрешили мне сделать это.

— Но меня невозможно загипнотизировать!

— Прискорбно слышать.

— Так… так значит, вам удалось это сделать. Я не такой уж кретин, чтобы не понимать этого, — сказал я с удивлением и добавил. — Может быть, еще раз попробуем те кадры? Я никак не могу поверить тому, что вы со мной сделали.

Он снова вернул пленку к тому месту, и я снова смотрел и удивлялся. Марсиане, если смотреть на них без всяких предрассудков, вовсе не омерзительны, более того, они даже чем-то симпатичны. В действительности, их необычная грация чем-то сродни изяществу китайских пагод. Они, конечно, внешне ничем не похожи на человека, но ведь на людей не похожи и райские птички, а ведь райские птички — самые прелестные из живых существ.

Я также начал осознавать, что их псевдоконечности могут быть очень выразительны; их неловкие движения были чем-то сродни неуклюжей дружелюбности щенков. Теперь я понял, что всю жизнь смотрел на марсиан сквозь темную призму ненависти и страха.

Конечно, думал я, мне еще придется привыкать к их вони, но… и тут я вдруг понял, что обоняю их, чувствую запах, который ни с чем перепутать невозможно — и он ни в малейшей степени не был для меня омерзительным! Он даже нравился мне!

— Доктор! — поспешно позвал я. — Ведь этот наш проектор, наверное, имеет “приставку запахов”, не так ли?

— А? Нет, полагаю, нет. Совершенно точно — она слишком много весит, чтобы можно было разместить ее на, яхте.

— Но она должна быть. Я явственно ощущаю их запах.

— Так и должно быть, — на его лице отразилось легкое смущение. — Молодой человек, я сделал одну вещь, которая, надеюсь, не причинит вам никаких неудобств.

— Сэр?

— Роясь в вашей черепушке, мы обнаружили, что ваше отрицательное отношение к марсианам во многом связано для вас с запахом их тела. У меня не было времени всерьез заняться этим, поэтому пришлось придумывать что-то на скорую руку. Я попросил Пенни — это та девушка, которая была с вами, — одолжить мне немного своих духов. И теперь, боюсь, юноша, марсиане будут пахнуть для вас, как парижский парфюмерный магазин. Будь у меня время, я бы, конечно, использовал какой-нибудь более простой, но приятный запах, например, свежей земляники или свежего пирога с вареньем. Но пришлось импровизировать.

Я принюхался. Да, запах действительно напоминал благоухание дорогих духов — и, черт бы его побрал, несомненно был запахом марсиан.

— Мне нравится этот запах.

— А он и не может вам не нравиться.

— Вы, должно быть, извели весь флакон. Воздух насквозь пропитан этим запахом.

— Что? Вовсе нет. Просто полчаса назад я немного поводил пробкой от флакона у вас под носом, а потом вернул флакон Пенни, и она унесла его, — он потянул носом воздух. — Запах совершенно не чувствуется. Кстати, духи называются “Вожделение джунглей” — так было написано на флаконе. На мой взгляд, в них многовато мускуса. Я обвинил Пенни в том, что она собирается свести с ума весь экипаж, но она только посмеялась надо мной. — Он потянулся и выключил стереопроектор. — На сегодня достаточно. Хочу предложить вам кое-что более полезное.

Как только исчезло изображение, вместе с ним ослаб, а затем и исчез совершенно запах, точно так же, как это бывает при выключении “приставки запахов”. Я был вынужден признаться себе, что запах существует только у меня в воображении. Но мне, как актеру, до сих пор с трудом верилось в это.

Когда через несколько минут вернулась Пенни, она благоухала совершенно, как марсианка.

Я влюбился в этот запах.

Глава 4

Мое образование продолжалось в той же каюте (как оказалось, гостиной мистера Бонфорта). Я не спал, если не считать того, что был под гипнозом, и, казалось, совершенно не нуждался во сне. Со мной постоянно были или доктор, или Пенни, которые очень помогали мне. К счастью, мой прообраз, как и всякий крупный политический деятель, был множество раз сфотографирован и отснят на кинопленку, да к тому же большим подспорьем в изучении оказывалось активное содействие его близких. Материал был бесконечен: проблема состояла в том, чтобы узнать, сколько материала я могу усвоить бодрствуя и под гипнозом.

Не знаю, в какой момент, но я почувствовал симпатию к Бонфорту. Кэпек уверял меня — и я ему верю — что он не внушал мне этого, я совершенно уверен, что Кэпек скрупулезно честен, прекрасно понимая всю этическую ответственность врача и гипнотерапевта. Но у меня есть все основания предполагать, что эта симпатия — неизбежная спутница роли; я даже склонен думать, что если бы мне пришлось осваивать роль Джека-потрошителя, он бы начал нравиться мне. Посудите сами: чтобы вжиться в роль, актер на время Должен превратиться в свой персонаж, А выбор только такой: либо он нравится сам себе, либо кончает жизнь самоубийством — третьего не дано.

“Понять — значит простить”, — я начинал понимать Бонфорта.

Во время торможения мы получили тот долгожданный отдых при одном “же”, который обещал Дэк. Мы ни на мгновение не оказывались в невесомости Вместо того, чтобы включить тормозные двигатели, чего, как мне кажется, космонавты очень не любят делать, корабль описал, как выразился Дэк, стовосьмидесятиградусную кривую. При этом он продолжает сохранять ускорение, и делается это очень быстро. Вся эта операция оказывает очень странное воздействие на чувство равновесия. Кажется, это воздействие называется Кориолановым, или, может быть, Кориолисовым?

Все, что я знаю о космических кораблях, — это то, что те, которые взлетают с поверхности планеты, являются самыми настоящими ракетами, но космонавты называют их “чайниками” из-за реактивной струи воды или водорода, с помощью которых они движутся. Они не считаются настоящими кораблями с атомными двигателями, хотя и в них нагрев производится при помощи атомного реактора. Межпланетные же корабли, такие, как, например, “Том Пейн”, являются (как мне говорили) настоящими, приводящимися в действие E, равным mc в квадрате. Ну, в общем, сами знаете, тем, что изобрел Эйнштейн.

Дэк как мог постарался объяснить мне все это и, несомненно, для тех, кто интересуется такими вещами, все это было очень и очень интересно. Но лично мне совершенно непонятно, зачем настоящему джентльмену знать такие вещи. Мне вообще кажется, что всякий раз, когда эти ученые ребята придумывают что-то новенькое, жизнь сразу становится намного сложнее. И что было плохого в том, как мир был устроен раньше?

В течение двух часов полета при нормальном ускорении я находился в каюте Бонфорта. Я переоделся в его платье, в его обличье, и все вокруг старались меня звать “мистер Бонфорт” или “шеф”, или (это относится к доктору Кэпеку) просто “Джозеф”, причем все это делалось для того, чтобы помочь мне вжиться в образ.

Все, кроме Пенни, которая… Она просто не захотела звать меня “мистер Бонфорт”. Она изо всех сил боролась с собой, но ничего не могла поделать. Было ясно, как божий день, что она молча и безнадежно любит своего босса. Поэтому я вызывал у нее глубокое, неразумное, но весьма естественное ожесточение. Это было тяжело для нас обоих, так как я находил ее весьма привлекательной. Ни один из мужчин не смог бы спокойно работать, когда рядом с ним находится женщина, глубоко презирающая его. Я же, со своей стороны, не чувствовал по отношению к ней никакой антипатии: мне было жаль ее — даже несмотря на то, что все это меня решительно раздражало.

Теперь мы достигли стадии генеральной репетиции, так как на борту “Тома Пейна” не знали, что я не Бонфорт. Не могу сказать точно, кто догадывался о подмене, а кто нет, но мне было позволено расслабиться и задавать вопросы в присутствии Дэка, Пенни и доктора Кэпека. Я был совершенно уверен, что глава аппарата Бонфорта мистер Вашингтон знал о подмене, но ни разу не дал понять этого; он был худощавым, зрелых лет мулатом с твердо сжатыми губами святого. Было еще двое, которые знали точно, но их не было на “Томе Пейне”; они находились на борту “Ва-Банка” и прикрывали нас, посылая сообщения для прессы и текущие указания. Это были Билл Корпсмен, который у Бонфорта отвечал за связи со средствами массовой информации, и Роджер Клифтон. Даже не знаю, как определить то, чем занимался Клифтон. Политический заместитель? Он был министром без портфеля, может, помните, когда Бонфорт еще был Верховным министром? Но это еще ни о чем не говорит. В общем, можно сказать так: Бонфорт разрабатывал политику, а Клифтон осуществлял надзор и контроль за проведением ее в жизнь.

Эта маленькая группа знала все, а если в курсе дела был кто-то еще, то сообщать об этом мне было признано нецелесообразным. Ясно было одно: остальные члены персонала Бонфорта и весь экипаж “Тома Пейна” знали: происходит что-то странное, но что именно, они не знали. Множество людей видело меня входящим на корабль — но только в образе “Бенни Грея”. А к тому времени, когда они снова увидели меня, я уже был Бонфортом.

Кто-то предусмотрительно догадался запастись принадлежностями для настоящей гримировки, но я ими почти не пользовался. Грим можно заметить на близком расстоянии; даже Силикоплоть не совсем походит на кожу. Я удовольствовался тем, что немного оттенил свое лицо несколькими мазками Семилерма и придал ему истинно бонфортовское выражение. Мне пришлось пожертвовать значительной частью своей шевелюры, после чего доктор Кэпек умертвил корни волос. Это меня мало беспокоило: актер всегда может воспользоваться париком — а я был совершенно убежден, что за эту работу получу столько, что смогу на весь остаток дней своих удалиться от дел, если, конечно, пожелаю.

С другой стороны, иногда я начинал бояться, что “остаток дней” может оказаться не таким уж длинным — вы, вероятно, тоже помните старинные поговорки: о парне, который слишком много знал, и ту, которая гласит, что лучше всего хранит тайну покойник. Но, честно говоря, мало-помалу я начал доверять этим людям. Это были просто замечательные люди — они рассказали мне о Бонфорте ничуть не меньше того, что я узнал, прослушивая его речи и просматривая пленки, посвященные ему. Политическая фигура не может быть одним человеком, постепенно начинал понимать я, а обязательно должна состоять из группы хорошо сработавшихся людей. И если сам Бонфорт не был бы приличным человеком, он никогда не смог бы сгруппировать вокруг себя всех этих людей.

Самым большим препятствием для меня оказался марсианский язык. Как и большинство актеров, я в свое время нахватался достаточно марсианского, венерианского, внешнеюпитерианского и т. д., чтобы пробормотать несколько слов, необходимых по роли перед камерой или на сцене. Но эти округленные или дрожащие согласные очень трудны. Голосовые связки человека не так гладки, как типаны марсиан, по крайней мере, на мой взгляд, да к тому же полуфонетическая передача этих звуков латинскими буквами, например, “ккк” или “жжж” или “ррр” имеет с длинным звучанием этих фонетических стечений не больше общего, чем звук “г” в слове “гну” походит на действительный щелчок с придыханием, с которым банту произносят слово “гну”. Например, марсианское “жжж” больше всего напоминает веселое приветствие, принятое в Бронксе.

По счастью, у Бонфорта не было больших способностей к языкам — а я ведь профессионал: мои уши слышат по-настоящему. Я могу имитировать любой звук, начиная со звука пилы, напоровшейся на гвоздь в бревне, и кончая хлопотливым кудахтаньем курицы, которую побеспокоили во время насиживания яиц. Мне нужно было овладеть марсианским в той степени, в которой им владел Бонфорт. Он приложил много усилий к тому, чтобы преодолеть недостаток способностей, и каждое слово и фраза, произнесенные им по-марсиански, были тщательно записаны на пленку и отсняты, чтобы он мог изучать свои ошибки.

Вот и мне пришлось изучать его ошибки. Проектор перенесли в офис, и рядом со мною усадили Пенни, в обязанности которой входило менять ленты и отвечать на вопросы.

Все человеческие языки делятся на четыре группы: флективные, такие, например, как англо-американский; позиционные, как китайский; аглютинативные, как старотурецкий, и полисинтетические (с синтаксическими единицами) как эскимосский — к которым, само собой, мы теперь добавили инопланетные языки, дико чуждые и непосильные для человека, как с огромным трудом воспринимаемый и, с человеческой точки зрения, совершенно невозможный венерианский. К счастью, марсианский язык во многом напоминает земные языки. Базисный марсианский, торговый язык, позиционный и содержит в себе только самые простые конкретные идеи — вроде приветствия “Встретились!” Высший марсианский полисинтетичен и чрезвычайно стилизован, обладая специальным выражением для каждого нюанса их сложной системы поощрений, наказаний, обязательств. Все это оказалось почти непосильным для Бонфорта: Пенни сказала, что он еще мог читать эти полчища точек, которые они использовали в качестве письменности, и довольно бегло, но, что касается высшего марсианского, то на нем он мог произнести едва ли несколько сотен фраз.

Сколько мне пришлось потрудиться, чтобы овладеть тем немногим, что он знал!

* * *

Пенни пребывала в еще большем напряжении, чем я. И она, и Дэк немного говорили по-марсиански, но львиная доля нагрузки по моему обучению пала на ее плечи, так как Дэку приходилось большую часть времени сидеть в рубке у приборов: смерть Джока лишила его надежного помощника. На протяжении последних нескольких миллионов миль, оставшихся до Марса, мы перешли с двойного ускорения на нормальное, и за все это время Дэк вообще ни разу не наведывался к нам. Я много занимался изучением ритуала, который необходимо было знать, чтобы принять участие в церемонии принятия в гнездо. Само собой, не без помощи Пенни.

Я как раз кончил изучать речь, в которой благодарил за принятие в гнездо Кккаха, — речь, довольно похожую на ту, которую произнес бы ортодоксальный еврейский юноша, принимая на себя обязанности мужчины, но гораздо более выразительную и стройную, как монолог Гамлета. Я прочитал ее со всеми ошибками в произношении, характерными для Бонфорта и с его особым тиком. Закончив, спросил:

— Ну, как?

— Очень хорошо, — серьезно ответила она.

— Спасибо, Завиток. — Это было выражение, подхваченное мной с одной из бобин с уроками языка. Так Бонфорт называл ее, когда приходил в хорошее расположение духа — и это прозвище вполне отвечало роли.

— Никогда не смейте называть меня так!

Я посмотрел на нее с откровенным недоумением и, все еще продолжая играть, спросил:

— Но почему же, Пенни, деточка моя?

— Не смейте называть меня “деточкой”! Вы… мошенник! Болтун! Актеришко! — Она вскочила и бросилась было бежать, куда глаза глядят — оказалось, это дверь — и остановилась возле нее, отвернувшись от меня и уткнувшись лицом в ладони. Плечи ее вздрагивали от рыданий.

Я сделал над собой нечеловеческие усилия и вышел из образа — втянул живот, позволил своему лицу сменить лицо Бонфорта и заговорил собственным голосом.

— Мисс Рассел!

Она перестала всхлипывать, обернулась ко мне, и у нее отвалилась челюсть. Я добавил, все еще оставаясь самим собой:

— Идите сюда и присядьте.

Мне показалось, что она собирается отказаться, но она, видимо, передумала, медленно вернулась к своему креслу и села, сложив руки на коленях. Лицо ее хранило выражение маленькой девочки, которая продолжает дуться.

Какое-то мгновение я помолчал, а затем тихо произнес:

— Да, мисс Рассел, я — актер. Разве это повод, чтобы оскорблять меня?

Теперь лицо ее выражало простое упрямство.

— И как актер я здесь для того, чтобы выполнять работу актера. Вы знаете почему. Вы также знаете, что я был завлечен сюда обманом — никогда в жизни, будучи в здравом уме, я бы не согласился на такое дело сознательно. И я ненавижу эту работу значительно сильнее, чем вы ненавидите меня за то, что мне приходится выполнять ее — потому что, несмотря на все заверения капитана Бродбента, я все еще далеко не уверен, что мне удастся с неповрежденной шкурой выпутаться из этого дела, а ведь она у меня только одна. Мне кажется также, что я знаю, почему вы с таким трудом выносите меня. Но разве может это служить причиной того, что вы значительно осложняете мою работу?

Она что-то пробормотала. Я резко сказал:

— Отвечайте.

— Это нечестно! Это непорядочно!

Я вздохнул.

— Конечно. Более того — это просто невозможно при отсутствии безоговорочной поддержки всех участников. Поэтому позовите сюда капитана Бродбента, расскажите все ему. Надо кончать с этой затеей.

Она вздрогнула и, подняв ко мне лицо, быстро сказала:

— О, нет! Этого ни в коем случае нельзя делать.

— А почему? Гораздо лучше отказаться от нее сейчас, чем тянуть и, в конце концов, с треском провалиться. Я к могу выступать в таких условиях. Согласитесь сами.

— Но… но… мы должны. Это необходимо!

— Что за необходимость, мисс Рассел? Политически причины? Я ни в малейшей мере не интересуюсь политикой — да и сомневаюсь, чтобы вы интересовались ею по настоящему глубоко. Так зачем нам тянуть эту волынку.

— Потому что… потому… Он… — Она запнулась, не будучи в состоянии продолжать из-за вновь подступивши: к горлу рыданий.

Я встал, приблизился к ней и положил ей на плечо руку.

— Понимаю. Потому что если мы не сделаем этого, то, на что он положил многие годы своей жизни, пойдет прахом. Потому что он не может сделать этого сам, и его друзья пытаются скрыть это и сделать все за него. Потому что его друзья верны ему. Потому что вы верны ему. И тем не менее, больно видеть кого-то на месте, которое по праву принадлежит ему. Кроме того, вы почти обезумели от мрачных мыслей и тоски по нему. Не так ли?

— Да… — Ответ был едва слышен.

Я взял ее за подбородок и приподнял голову.