Помоги проекту - поделись книгой:
— Вот вам еще документ, — сказал полковник. — Копия, конечно.
Передо мной оказался листок бумаги с убористым машинописным текстом.
Мы, нижеподписавшиеся, заведующая детскими яслями № 584 Свердловского района города Москвы Ефимова Н. Т., врач тех же яслей Кабанова А. И. и воспитательница Рязанова Л. С., составили настоящий акт в том, что ребенок Соймонов Митя, воспитанник средней группы, 1943 года рождения (28.II.), произвел 17 декабря 1945 года хулиганские действия, делающие дальнейшее его пребывание в яслях невозможным…”
Далее этот документ констатировал совершенно ужасное состояние детских носов в старшей группе яслей после вышеназванных хулиганских действий.
Я почувствовал грозное приближение сенсации. А полковник уже пододвинул мне новый документ, гордо сказав: “Подлинник”. Это была:
…Вы же знаете, Митя очень тихий, очень задумчивый, очень безобидный мальчик, игрушку у него отберут — даже не пожалуется, не то чтоб стукнуть. И жалоб на него со стороны воспитателей и родителей раньше не было, правда ведь? И сама заведующая детскими яслями признала, что зачинщиком драки был не Митя. Я, конечно, заберу мальчика из этих яслей. Но, пожалуйста, не закрывайте для Мити дорогу в учреждения общественного воспитания. Тем более, что ему скоро пора идти в детский садик.
Ниже красными чернилами от руки:
На обороте — надпись зелеными чернилами:
Теперь полковник вынул целую кипу довольно однообразных документов, различавшихся лишь датами и отдельными деталями. Всё акты обследований да протоколы разбирательств. Подписывали их директора школ, завучи, педагоги да представители роно. И конечно, школьные врачи. Судя по первому из таких актов, в 1950 году в ответ на попытку двух третьеклассников “показать ему Москву”, первоклассник Соймонов одному из них вывихнул руку, а другому рассек бровь твердым своим кулачком.
Приложенные к актам записки и характеристики заверяли, что в промежутках между драками Митя бывал самым тихим и кротким человеком в классе, терпел от сверстников нелестное прозвище Глухого Сома, покорно сносил бесчисленные подзатыльники и оплеухи. Но наступал момент, когда он рассчитывался за все, и количество противников не имело значения.
ВОПРОС: Почему ты начал драку?
ОТВЕТ: Сам не знаю, Илья Михайлович. Зло взяло, что ли? Перед глазами вдруг все красное-красное стало. Лиц почти не вижу. Помню только, как первого стукнул, а потом смотрю, кто на полу лежит, кто под партой, а кулаки у меня разбиты.
ВОПРОС: Ты часто дерешься?..
ОТВЕТ: В этом году уже второй раз. А так раз в год. В четвертой четверти.
ВОПРОС: А разве не бывает, что тебя кто-то обижает в первой четверти, во второй?
ОТВЕТ: Бывает. Только мне его жалко.
ВОПРОС: Как жалко?
ОТВЕТ: Очень. Я же знаю, что с ним будет, как на меня найдет. И жалко. Ведь по глупости лезет.
ВОПРОС: Может, оттого, что весь год терпишь, такая большая драка и получается?
ОТВЕТ: Может быть…
ВОПРОС: А что, если тебе подраться заранее, не терпеть весь год? В покое бы оставили. Мне тебя больше жалко, чем тех, кто лезет.
ОТВЕТ: Я не могу просто драться. Дерусь, когда найдет.
ВОПРОС: А если нарочно постараться, чтобы нашло?
ОТВЕТ: Я попробую. Может, выйдет. Спасибо.
…Драка заняла примерно минуту. За это время каждый из двадцати восьми учеников 7 “В” класса получил от одного до четырех — пяти чрезвычайно резких ударов. Если рассчитать (по нанесенным повреждениям) силу удара и разделить ее на вес кулака (даже с учетом того, что по крайней мере в некоторых случаях в ударе использовалась тяжесть всей руки и тела), то получается, что рука двигалась неслыханно быстро — по крайней мере в пять-шесть раз быстрее, чем принято считать возможным для человека. Все это, безусловно, представляет определенный научный интерес…
…§ 4. Объявить строгий выговор врачу Давыдову И. М. за неправильное отношение к поддержанию школьной дисциплины.
§ 5. Ученика 7 “В” класса Соймонова Д. исключить за тяжелое нарушение школьной дисциплины.
— Вот еще кое-что, — сказал полковник, и передо мной появились новые листы бумаги.
Когда первокурсник факультета восточных языков Дмитрий Соймонов пришел записываться в боксерскую секцию, ее руководитель восторга не выказал. Ростомер показал сто шестьдесят два сантиметра, весы — пятьдесят шесть кило, а несолидность мускулов новичка была видна и простому глазу.
“Я не хотел отказывать ему слишком грубо”, — сказал Вашему корреспонденту известный своей деликатностью тренер Анатолий Семенович, — поэтому я попросил Михаила Евлампиева (158 сантиметров роста, вес пера) поиграть с новичком минуту, чтобы тот сам убедился: делать ему в боксерской секции нечего. Во избежание кривотолков должен подчеркнуть, — продолжал Анатолий Семенович, — что я дал Евлампиеву строгое указание: никаких повреждений!”
Итак, наш Миша, знаменитый Миша Маленький, вышел против новичка. И не Миша был виноват в том, что распоряжение тренера осталось невыполненным. Повреждение (ссадину на скуле) получил Миша, сбитый с ног прежде, чем успел как следует принять стойку.
Тогда тренер напустил на новичка по очереди всех, кто собрался в этот день на тренировку. Всех — потому что на каждого очередного противника у Дмитрия Соймонова уходило не больше трех — четырех секунд. Ваш корреспондент был в этой очереди четвертым, в результате лично наблюдать б льшую часть событий он был не в состоянии (когда я пришел в себя, все уже кончилось). Поэтому я снова предоставляю слово нашему уважаемому Анатолию Семеновичу, нокаутированному последним.
— Перед нами был ярко выраженный спортсмен-самородок. В его движениях, правда, чувствовалась школа, но учили его, по-видимому, только атаке. Техника обороны не знакома Соймонову даже в такой необходимой части, как стойка. Видимо, его учитель сосредоточил (явно неверно) все свое внимание на отработке быстроты реакции. Назвать его удары точными было нельзя, но это печальное обстоятельство возмещалось силой их. Скорость движения рук Соймонова поразительна, за ними просто нельзя уследить.
Особенно привлекательны крюк в челюсть Карпову (первый разряд) и удар в подбородок Ивкову с дальней дистанции. Должен добавить, что я за всю свою спортивную жизнь не получал такой силы удара по корпусу.
Я считаю себя обязанным обратить внимание общественности на странное поведение студента Соймонова. Он категорически отказался сообщить, у кого тренировался до института. Что еще печальнее, Соймонов столь же категорически отказался от почетного права выступать на ближайших столичных соревнованиях за институт, — с возмущением закончил Анатолий Семенович.
Ваш корреспондент может только присоединиться к этому возмущению. Я надеюсь, общественность института сумеет заставить комсомольца Соймонова понять, что такое спортивная честь и как ее надо защищать.
в том, что мною, Трифоновым, был сегодня в 17 часов дня во дворе дома № 4 по Крестьянской улице задержан гражданин Бельцов К. П. в нетрезвом состоянии, в то время как он избивал товарища Соймонова Д. В., каковой никакого сопротивления не оказывал, только загораживал лицо руками. Все повреждения, нанесенные т. Соймонову, относятся по характеру к легким телесным повреждениям. Гражданин Бельцов привлекается к ответственности, согласно Указу, за мелкое хулиганство.
Здравствуй, птичка. Кто теперь герой твоего романа? Хочешь поспорим, что мой нынешний идеал — интереснее. Он, правда, совсем маленький и худющий. И глаза не горящие, и подбородок не выдающийся, и аккуратен он весь до невозможности (а я этого не люблю, ты знаешь), но это Человек. Представляешь — стою в очереди в булочной. И очередь-то так — человека четыре. А тут какой-то детина через головы с чеком лезет. По всему видно — культурист, пиджак его как свитер обтягивает. Продавщица сразу его чек схватила, разомлела деваха с одного взгляда. А парень — на голову ниже меня — этак резко велит ему встать в хвост. Культурист — нуль внимания. Буркнул только про писк из-под прилавка. Может, на том бы все и кончилось. Да тут от стенки культуристовы приятели подсунулись. Один этому, который пищал, кепку на глаза, другой щелчок в затылок. А третий и сделать ничего не успел. Маленький этот раз-раз, трах, трах, трах — вот так и было, не вру, — и все четверо валяются. Нет, он в них не стрелял. Он так быстро дрался. И тут же раз — к двери на улицу. И след простыл. Но ты меня знаешь — я его найду!
— Это-то как к вам попало? — удивился я.
— А! Чего на свете не бывает, — слегка смутился полковник. — Это письмо будущая жена Сой-монова написала своей подруге, моей племяннице. От нее и получено.
…В течение примерно восьми месяцев под нашим наблюдением находился больной С. (возможно, лучше называть его испытуемым С.), у которого от одного до трех раз в год бывают приступы резкой агрессивности, находящие выражение в применении физической силы — прежде всего к лицам, давшим больному С. повод считать себя обиженным ими. Во время приступов движения больного С. ускоряются, согласно нашим подсчетам, в три — шесть раз. Состояние сверхреактивности (назовем его так) продолжается, насколько можно судить, от тридцати до шестидесяти секунд.
…Когда организм начинает работать в таком суперускоренном режиме, сознание оказывается не в силах управлять его действиями на высшем своем уровне; отдав неизвестным пока образом приказ о включении механизмов ускорения движений и выдав общее задание (“бей врагов”), оно отключается до момента, пока состояние сверхреактивности не пройдет… Наблюдаемые явления невольно вызывают историко-медицинские реминисценции. Древнегреческого Геракла можно, конечно, считать мифическим лицом. Но ведь именно от него выводили свой род вполне реальные цари вполне реальной Спарты. И многие детали биографии Геракла не таковы, чтобы относить их к богу. В их числе рассказ о безумии Геракла, которое привело его к убийству собственных детей. Но не был ли этот припадок сумасшествия сродни тем приступам временного боевого безумия, которые и сделали из Геракла невиданного богатыря? Далее. В литературе по истории Скандинавии освещены припадки боевого безумия у норманнских викингов в эпоху раннего средневековья. Широко известен тот факт, что так называемые берсерки в бою нередко разили не только врагов, но и союзников. Это явно свидетельствует о временном отключении сознания, то есть явлении, аналогичном случаю с больным С. Мы должны отметить, что представление о сочетании неимоверней энергии в бою с временным отключением определенной сферы сознания позволяет объяснить многие исторические, а точнее — историко-медицинские факты… Считаю нужным остановиться на проблеме берсерков в ее историческом аспекте подробнее — для лиц, мало знакомых с вопросом; замечу предварительно: норманны прошли через европейскую историю слишком недавно, чтобы легенды успели вовсе затмить собою факты. Норманнские викинги дрались: один против сотни, тридцать — против армии, корабль — против флота. Но и сами грозные норманны боялись берсерков. Те убивали в неистовстве правых и виноватых, не различая лиц. Даже лучшим друзьям следовало держаться подальше от берсерка, когда тот кидался в бой. Двенадцать братьев-берсерков плавали на отдельном корабле — никто не шел к ним в дружинники. Сражался берсерк порою не в кольчуге и не в панцире, а в обыкновенной рубашке, причем вместо щита брал в левую руку второй меч или боевой топор. Удары берсерка так стремительны, что ни щит, ни панцирь ему действительно не нужны. Одни историки полагают, что берсерки опьяняли себя настоем мухомора, другие считают, что дело тут в каких-то особенностях их организма, ныне не встречающихся. Не встречающихся? Но перед нами, в лице больного С, именно берсерк XX века… Впрочем, прошу прощения за чисто историческое отступление и несколько вольный тон. Возвращаюсь к теме статьи.
…В крови больного С. обнаружен неизвестный ранее фермент, присутствие которого резко ускоряет окислительно-восстановительные реакции в организме. По-видимому, данный фермент — только одна из тех особенностей физиологии С, которые сделали его феноменом. Должен обратить внимание на то, что скандинавские саги часто говорят о берсерках-родственниках — отце и сыне, дяде и племяннике, братьях (в одном случае, как упоминалось выше, о двенадцати братьях). Известен даже целый род берсерков — Тунги, все мужские представители семейства Тунгов на протяжении шести поколений (с VIII по X век нашей эры) были берсерками.
Это позволяет считать механизм такого ускорения деятельности организма генетически обусловленным и передающимся по наследству, причем проявляющимся исключительно у лиц мужского пола (аналогичные факты твердо установлены для ряда генетических признаков). Стоит напомнить о давних связях между древней Русью и норманнами, которых у нас звали варягами, о нередких браках между представителями русской и варяжской знати. Не от берсерков ли унаследовал С. свои особенности?
Мы не знаем, какое сочетание генов, сохранившись, на протяжении тысячи лет, дало возможность С. приходить в состояние сверхреактивности. Однако наблюдения и свидетельские показания не оставляют сомнений в реальности данного феномена…
По-видимому, у больного С. на форме проявления сверхреактивности сказалось благотворное влияние воспитания в семье и школе. Больной С. в значительно б льшей степени, чем указанные нами его исторические аналоги, сохраняет контроль сознания над своими действиями… Нельзя не выразить надежды, что можно приводить в состояние сверхреактивности и обычных людей, что имело бы грандиозное производственное, спортивное и военное значение.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ. Слово предоставляется товарищу Соймонову.
СОЙМОНОВ. Я уже говорил два дня назад и Лысцову, и главному редактору: дайте опровержение. И оставьте меня в покое. Больного из меня делаете? Буква “С” — она ничего не скрывает. Не хочу, чтобы меня считали ненормальным. Я предупреждал уже, что могу натворить. На меня ведь накатывает. Словом, я требую опровержения.
ГЛАВНЫЙ РЕДАКТОР. Конечно, чрезмерное возбуждение нашего высокоуважаемого гостя вполне объясняет те выражения в его речи, в которых (я надеюсь, против его воли) прозвучал некий намек на угрозу. Мы, бесспорно, должны признать право нашего уважаемого гостя требовать сохранения медицинской тайны, право, которое он несколько несдержанно, но справедливо защищает. Прошу заведующего отделом редакции Клирикова вместе с автором статьи подобрать форму опровержения, не затрагивающую интересов больного… виноват… здорового Соймонова.
“Как могли заметить наши читатели по четвертому номеру, мы решили возродить жанр первоапрельской шутки. Именно так мы должны ответить на многочисленные вопросы, связанные со статьей В. Лысцова”.
Я был крайне недоволен формой, в которой проявился Ваш интерес ко мне; однако сам этот интерес я, как будущий ученый, вполне понимаю. Хочу сообщить Вам в интересах науки некоторые касающиеся меня факты. Безусловно, без права их публикации…
…Теперь я в состоянии (судя по восьми предыдущим годам) оттянуть приход состояния сверхреактивности до конца мая, или вызвать его в середине марта. Судя же по двум последним годам, в течение марта-июня я могу включать механизм сверхреактивности до пяти раз. Я активно участвовал в это время в районной дружине по содействию милиции.
К сожалению, в марте этого года я должен отправиться на горный юг нашей страны для изучения диалектов некоторых этнических групп в этом районе.
…Снова напоминаю о Вашем обещании молчать. Я три месяца назад женился. Если она узнает…
…Вышеназванный Соймонов действительно обращался с просьбой допустить его к личному участию в операции против контрабандистов. Ему было отказано. На следующий день (29 апреля 1966 г.) он исчез. Розыски продолжаются.
…Не бойтесь. Старый Ораз недавно в Мекку ходил. Больше до смерти уже не успеет. Он клятву дал. Большую клятву. Ничьей жизни не отнимать. Поэтому не убили того русского. Не бойтесь. Старый Ораз всегда клятву держит. Зубами скрипел, а велел русского через границу брать. Жив он. Пока Ораз жив. А Ораз долго проживет.
ВОПРОС: Как Соймонов попал в руки Ораза?
ОТВЕТ: Мне Ахмет-хан говорил. Тот русский к развалинам крался. Где мы совещались. Ахмет сзади него шел. Дубиной ударил. Тот и не вскрикнул. Потерял сознание.
ВОПРОС: Откуда Соймонов мог знать о вашем совещании?
ОТВЕТ: Никто ж не знал, что он наш язык понимает. На базаре говорили при нем. Кто ж знал!
ВОПРОС: Как переправили пленника за границу? Куда его потом отправили?
ОТВЕТ: Связанным. С тряпкой во рту. А потом, Ораз говорил, подарит его. Князю Анталу. Это далеко, на востоке Ирапала. Давно Антал у него белого раба просил…
Дорогой Михаил Юрьевич! Вы просили меня еще раз рассказать для Вас историю моего превращения в Митера Неистового. Немного странное желание, если припомнить, как мы с Вами часами обсасывали со всех сторон в несколько официальной обстановке эту мрачноватую историю. А сколько раз мне потом пришлось повторять свой рассказ? Но нужно, так нужно.
Начну с того момента, когда я очнулся после удара по голове и обнаружил себя привязанным к лохматой спине какой-то лошади. Язык своих неожиданных спутников я понимал: они сказали, что мы уже перешли советскую границу, что за жизнь свою я могу быть спокоен, но с родиной и свободой должен распроститься. Они очень жалели, что им пришлось взять меня с собой… Жалели меня. И как ни старался, я не мог достаточно сильно разозлиться.
Почти две недели шел наш караван. Ах, какие я видел горы и ущелья!
Когда же мы прибыли во владения князя Антала и я понял, что стал его рабом, шок был, наверное, слишком силен. Мое боевое бешенство не пришло как раз тогда, когда оно было нужно. Мне отвели угол в лачуге из дикого камня. Дали надбитую глиняную миску, куда раз в день наливали болтушку из ячменной муки и еще раз — кислое молоко. Дали кетмень. И велели рыть им оросительные каналы. До чего же это тяжелая штука — кетмень. Силы мои — обычные — сами знаете. Плохой из меня вышел работник. Где уж!
Надсмотрщик — тот понимал, что я стараюсь. Не трогал, давал привыкнуть.
А князь как-то явился посмотреть работы — и разгневался. Старикашка в белой засаленной чалме и грязном парчовом халате долго орал на надсмотрщика — сам я был слишком ничтожен для него.
А под конец князь приказал своему телохранителю выдрать нерадивого раба плеткой.
Ну на меня и накатило. Опомнился, вижу — князь лежит и восемь телохранителей рядом лежат. Поглядел на кетмень — и выронил. Чувствую — сейчас меня вырвет. Самое главное — людей ведь убил. Самое страшное — сейчас и меня убьют. Лысцов в своей статье берсерков поминал — так ведь у берсерковых врагов винтовок не было. Расстреляют меня сейчас подданные Антала издали — на том и кончится моя Одиссея.
Ну, какое дальше случилось чудо. — Вы знаете. Надо же было, чтобы племя Антала хранило верность древнему обычаю, по которому убитому владыке наследует убийца. Я читал об этом обычае в книгах по этнографии, но предположить, что такое сохранилось до наших дней…
Меня привели во дворец, отличавшийся от рабской лачуги размерами, но не удобствами. Торжественно передали гарем покойного — из восемнадцати жен, и предложили самому набрать туда пополнение из красивейших девушек. Кстати, я напоминаю Вам про уговор: Валентина ничего о гареме не должна знать. Тем более, что не нужны мне были все эти дамы.
Я начал было выяснять у своих “подданных”, как добраться от их земель до советской границы. Да, оказалось, поторопился. У князя был законный наследник, племянник, какой-то сановник при дворе Гану. Конечно, ему не понравились варварские законы племени, по которым я сел на трон. Кстати, их формально отменили еще при позапрошлом короле. Гану дали племянничку Антала сотню всадников, и тот отправился на родину — меня свергнуть, племя наказать. Племя до смерти испугалось этой карательной экспедиции. Очень всем здесь не нравился племянник. Правильно не нравился. Уж они мне порассказали…
Наверное, я не имел права, если вдуматься… Но люди же надеялись! Отряд этот мы разгромили. Из засады на него налетели. Порубились…
Дальше? Вы же читаете по-английски, и я показывал Вам вырезки из западных газет. Газетчики, слава богу, прибавили. Жертв-то было совсем немного, но уж больно я, говорят, страшно выглядел, да и легенда впереди меня шла, на востоке, сами знаете, умеют живописать.
А потом уже все получалось само собой. Премьер-министр послал целое войско. Зато я твердо знал, что в наше время короли любят править сами, — если им дают.
В Японии в прошлом веке император лишил власти сегуна, в Непале совсем недавно король отстранил правителя. Чем Ирапал хуже? Выбросил я лозунг соответствующий: “За короля — против Гану”, включил пленных в войско — и пошел на столицу. Поверьте, еще раз прошу, что другого выхода у меня просто не было…
…Слезы льются из моих глаз. Птицы перестали петь и деревья шелестеть листьями. Наш друг и зять, славный Митер Неистовый исчез с наших глаз и нет человека, кто знал бы его след, как нет человека, — кто не скорбел бы по нему. Живой образ божий, воплощенный гнев его и явленная милость его, недолго был с нами солнцеликий посланец неба. Поклоняющиеся Аллаху единому подданные мои полагают его архангелом Гавриилом. Склоняющиеся перед богами индийскими мнят в нем новое воплощение Вишну. Идущие по пути Будды видят в Митере бодисатву. Я, король ваш, никому не препятствую в поклонении памяти высокого друга и зятя моего. Кто бы он ни был, но живым взят на небо, ибо тела его не найдено, и следа он не оставил. Имя его священным да останется для всей державы моей…
Король был заинтересован в моем отъезде. Боялся, что буду искать власти. Он помог мне вернуться на родину. …Очень прошу ничего не сообщать о происшедшем по месту моей службы, а особенно моей жене. Тем более, что всюду, где только мог, я вел себя как советский гражданин. Я даже не коснулся ни одной их своих так называемых жен.
…Несомненный интерес представляет новая запись саги о Тунгах, найденная в заброшенном шестьсот лет назад исландском селении. В этом варианте саги впервые обнаружен рассказ о гибели знаменитого рода берсерков. В битве при Нянгате (Дания) четыре брата-берсерка из шестого поколения рода убили, опьяненные боем, несколько собственных дружинников. Среди них был Йолд из Грондхобила, сын знаменитой колдуньи Гудрун из Сихольма. И Гудрун прокляла тогда Тунгов и предрекла конец их роду. “Тысячу лет, — сказала она, — не будет берсерков в роде Тунгов. Потому что будут отныне их жены, их дочери, их внучки и правнучки рожать только дочерей. Дочери, дочери — тысячу лет только дочери! Вот вам мое проклятие, Тунги!” — сказала Гудрун из Сихольма.
Заклятье было, согласно саге, наложено ею на Тунгов в 943 году от Рождества Христова.
— Вот и все, — сказал полковник Вернов, — если хотите, можете считать это разъяснением. Не хотите? Что делать… Ну, как вам понравилась вся эта история?
— Великолепно, — сказал я. — Простите, об этом действительно можно рассказать в печати?
— Да.
— Я сделаю из этого такой вестерн!
— Хм?
— Ну да, это прекрасный жизненный материал, но он нуждается в обработке. Маловероятные истории могут происходить в жизни, в литературе, увы, им не должно быть места. Видите ли, дорогой мой, в каждой игре есть свои правила, у литературы свои, у жизни — свои. Но правила жизни человек вынужден принимать, а правила литературы — не обязан. Читатель не захочет поверить в историю с проклятием, действующим целое тысячелетие, он не поверит в обычай, по которому убийца князя занимает его престол…
— У меня есть научные источники… — попытался перебить полковник.
— Знаю, знаю. Ладно, не буду вас больше разыгрывать: я уже понял, что это вы написали приключенческий рассказ. И решили разыграть чрезмерно настырного журналиста. Я слишком благодарен вам за все остальное, чтобы обижаться…
Полковник облегченно рассмеялся.
— А я рад, что вы сами разобрались в ситуации, а то уж думал, в каком неловком окажусь положении. Спасибо за понимание.
Мы расстались друзьями. И я с удовольствием вспоминал время от времени о моем новом знакомом и его историях — на всем долгом пути от заставы к ближайшему аэропорту и в самолете, летевшем к Москве. Ну а на Внуковском аэродроме в очереди за багажом вспомнились все отложенные было дела… и я не сразу понял, что поразило меня в коротком объявлении по радио: “Дмитрия Борисовича Соймонова просят пройти к справочному бюро”.
А когда понял — кинулся сам к этому справочному бюро. Почти опоздал — маленький тщедушный мужчина уже отходил от барьера.
Прежде чем он затерялся в толпе, я успел разглядеть твердый профиль, великолепно отглаженный костюм и ярко-черные, блестящие туфли. А на пути от профиля к туфлям мой взгляд зацепился за незнакомый мне значок на лацкане пиджака. Это мог быть и какой-то иностранный орден.
Я пытался найти Дмитрия, но не смог. Вокруг были другие люди — со своими собственными, настоящими или выдуманными, историями. Ведь, в конце концов, это же, наверное, был только тезка придуманного Верновым берсерка…
Нужно провести расследование. Или не нужно?
Через месяц я получил письмо от полковника Вернова. Он сообщал, что нашел для своего “рассказа в документах” новую концовку, и интересовался моим мнением.
“…Дорогой друг! Сегодня я счастлив, хотя полщеки у меня в пластыре, под глазом синяк, а от полноценных 15 суток в милиции меня спасла только заведомо негеройская внешность. Поздравьте меня: я подрался. Было из-за чего. Меня били, я бил, и никто от моих ударов не падал, обошлось безо всякого берсеркерства. Поздравьте меня: впервые в жизни я был храбрым…”
Вот каким он был, этот документ в кавычках. Или без кавычек? Как, все-таки, быть с расследованием?
Золото Ньютона
Пешка, дошедшая до восьмой горизонтали, превращается в фигуру.
Глава I. Скучный день
— Здравствуйте. Меня зовут Рюрик Андреевич, — сказал я, пожимая плотную теплую ладонь. Мы вышли в редакционный холл, чтобы не мешать моим соседям по кабинету. В холле этим поздним зимним утром было еще полутемно, я зажег свет и вгляделся в посетителя. Солидный, приглаженный, полный, но не толстый, модно одетый, но без намека на желание обогнать моду, хмурый, но чуть-чуть, уж никак не мрачный. И портфель был весь в хозяина — объемистый, но не настолько, чтобы показаться кому-то чересчур большим.
— Понимаете… Видите ли… Я не очень умею говорить. Я нашел путь… к закону, закону… по которому делаются открытия. Я нашел гомологичные ряды открытий. Однородные то есть.
Я успокоился. Это было уже типично, ошибки быть не могло.
— Простите, кто вы по профессии, уважаемый товарищ?
— Учитель… учитель рисования.
Все было ясно. Требовалось только решить, что в данном случае будет гуманнее — потратить полчаса, пытаясь разъяснить человеку его заблуждения, доводя его до белого каления, ярости, истерики и бог знает чего еще; или спровадить под чисто формальными предлогами. Последнее сэкономит и время и нервы. Во всяком случае, мне. А он все равно обречен. Вон как глаза-то горят.
— С открытием — это не к нам, — сказал я. — К нам только с популяризацией открытий. А первый рассказ об открытии должен быть в журнале научном. Иначе к открытию отнесутся несерьезно. Есть же “Вестник Академии наук”, “Вопросы философии”. Там вас и поймут лучше. И статью там можно напечатать солидную, не то что у нас. Гонорар там, правда, меньше…
— Да я ведь… ей-богу… не ради гонорара! — он поднял ко мне свое порозовевшее лицо. — Я о гонораре и не думаю.
— И напрасно, — раздался серьезный голос Гришки Строганова. Он стоял у входа в холл, тщательно обминая сигарету, казавшуюся крошечной в его могучих пальцах. — Пушкин вот о нем думал… И Достоевский тоже, — добавил он после паузы. — А уж Гоголь и Гейне… — Гриша не договорил, сам себе заткнув рот сигаретой.
На несколько секунд я получил свободу слова и обрушил на посетителя добавочную груду громких имен.
— Но это же все писатели, — прохрипел учитель, уже полузадавленный. — А ученые…
— Хе-хе, дорогой товарищ, — Гришка наконец разжег сигарету и снова получил возможность говорить. — Белл, создатель телефона, судился из-за денег, Эдисон…
— Они изобретатели!
— Ньютон. Гаусс, Менделеев, Якоби, — имена пулеметной дробью сыпались из Тришкиного рта.
Учитель вздохнул, извинился, кое-как открыл свой портфель, путаясь в ремешках и замочках, засунул в него приготовленную было рукопись, закрыл его, — по-моему, только на правый замочек — попрощался и побрел к двери, нелепо отставив чуть назад руку с тяжелым перекошенным портфелем.
Я не знаю соответствующей статистики — не вел, но в этот день норма графоманьих визитов была явно перевыполнена.
Целая бригада телепатов и ясновидцев полчаса окружала мой столик (в холл я на этот раз не вышел, так как в кабинете мог хотя бы время от времени напоминать, что мы мешаем соседям). Они предлагали мне поехать посмотреть какой-то невероятный фильм, хотели познакомить с девушкой, творящей чудеса, и стариком, излечивающим все болезни наложением рук. И я должен был вежливо объяснять, что таких фильмов уже видел немало и все они не доказательны, что с невероятной этой девушкой я беседовал и в большой лаборатории, и в камере предварительного заключения (она была сверх всего мошенницей в точном смысле, который придает этому слову уголовный кодекс), что старика я знаю, и он действительно излечивает головную и зубную боль, но до туберкулеза и рака пока не добрался.
— Фома неверующий! — взвился самый упрямый из ясновидцев. — Ну а если я вот сейчас, вот здесь, прочту ваши мысли, тогда поверите?
Ответил ему — сзади, и это был именно удар в спину — Гриша:
— Да прочти вы его мысли, вы бы уже давно побежали жаловаться главному редактору.
Телепаты исчезли с такой стремительностью, как будто они срочно освоили технику нуль-транспортировки.
Я свободно вздохнул, осторожно потянулся и полез в стол за собственной рукописью. Превращать людей и вещи в слова — моя профессия, больше того, мое единственное умение. Надо писать…
Да где там писать! Очевидец приземления летающей тарелки жаждал поделиться со мною — и читателями — своими богатыми впечатлениями.
Потом явился создатель гипотезы о полости внутри солнца, за ним — автор вечного двигателя новой системы (система оказалась старой, проверенной).
В промежутках я обсуждал с авторами (настоящими авторами) проблемы будущего облика людей, догадки древних индийских ученых об эволюции, возможность того, что у нашей Вселенной обнаружатся четкие границы…
Гриша вскрыл пришедшую в редакцию посылку и долго демонстрировал всем желающим стержень, на вид явно металлический, с тусклым свинцовым блеском. Стержень торчал из куска углистого сланца и согласно письму шахтера был им найден в полукилометре от поверхности земли.
Чуть позже Гриша долго объяснял пожилому человеку — явно графоману, — что его статью надо переделать, сейчас она попросту неверна.
— Молодой человек, статья написана на тему моей докторской диссертации.
— Я не ВАК, не надо со мной спорить, — ответил Гриша.
И снова — люди, люди, люди. Один с предложением, как сделать из дурака — гения. Опять — летающие тарелки, фантастические рассказы…
Мне стало вдруг скучно. Впервые в жизни. Мне бывало тяжело, грустно, тоскливо, плохо, печально… Скучно не бывало. В портфеле всегда лежали (и сегодня тоже) недочитанная книга и недописанная статья. В клубе ждал партнер по шахматам, у часов — девушка, в Манеже — выставка. Я не ходил, а бегал, втискивался в троллейбусы, останавливал такси и вскакивал на ходу в попутные грузовики.
Ритм и темп не изменились. А скучно стало. Что с этим делать? Для борьбы с плохим настроением можно перечитать Ильфа и Петрова, сходить на Юрия Никулина или — есть у меня свой собственный способ — заново подсчитать, в скольких газетах и журналах я успел напечататься за свою жизнь. Посмотришь на листок с тремя десятками названий — и как-то меньше оснований думать, что ты бездарность, лодырь или неудачник. Но когда скучно, это не поможет… А что поможет? Скука — почти по Горькому — не мать, но женщина. Значит, от нее можно убежать. Уехать! Выйти из милой сердцу, но все же рутины. Главный на месте? Отлично!
— Пошлите меня в командировку. Пожалуйста!
Поделиться книгой: