Русский вираж. Куда идет Россия?

Наконец, пятой особенностью этого форума стало то, что на конечном заседании Путин был не один на главной сцене. С ним рядом сидело еще несколько ведущих европейских политиков. Они говорили, Путин откликался, они реагировали на слова Путина, задавали ему вопросы, Путин в свою очередь задавал вопросы им – то есть в этом смысле Владимир Владимирович сам сыграл роль члена Валдайского клуба, который задает вопросы другим приглашенным.

Участники дискуссии разместились в небольшом зале. Впервые за 10 лет существования форума в этом же зале присутствовали и русские члены клуба – обычно на встречу с президентом их почему-то не приглашали. Были там и оппозиционеры. Каждый из них получил возможность задать вопрос Путину, все это транслировалось в прямом эфире. Путин отвечал, даже вступал в полемику. Ситуация и впрямь далекая от привычного российского формата, почти революционная: лидеры оппозиции, когда-то выступавшие на Болотной и критикующие Путина на каждом углу, выступают в прямом эфире, получая возможность услышать ответы на свои вопросы.

Надо сказать, что Путин говорил с ними очень мягко и дружелюбно. Он очень забавно сбивал запал оппозиционеров, обращаясь к ним по имени: «Володя, что ты хочешь сказать, давай обсудим… Ксюша, я слушаю…» Надо сказать, Путин их этим просто очаровал. Владимир Рыжков (это было видно) буквально растаял – это и понятно: он, известный в России политик, бывший первый вице-спикер Думы, двенадцать лет не общался с президентом, его все это время не пускали на экраны, всячески препятствовали деятельности его партии. А тут – «Володя»…

То есть фактически президент не оставил оппозиционерам возможности говорить колкости в его адрес. В самом деле, после того как тебя назовут Володей или Ксюшей, как-то уже не особенно хочется «наезжать» на «кровавый режим». И это четко проявилось в ходе дискуссии: представители оппозиции задавали конкретные вопросы по «делу 6 мая», говорили о возможности амнистии.

Хорошо проявил себя на Валдайском форуме молодой писатель Сергей Шаргунов, который тоже поднял этот вопрос. Он, кстати, потом подошел к Путину и, буквально взяв его за пуговицу пиджака, требовал ответа касательно возможности амнистии осужденным по «Болотному делу». Наблюдать за всем этим было очень интересно.

Это был, пожалуй, лучший с точки зрения драмы Валдайский форум за все 10 лет его существования, своего рода бенефис Путина. Но самой главной и неожиданной особенностью мероприятия стала речь, с которой выступил президент. Пересказывать ее нет смысла – она была в прямом эфире и транслировалась на множестве сайтов, в отличие от всех предыдущих форумов, где Путин не делал формального большого выступления, а лишь участвовал в диалоге, и его вопросы и ответы не передавались в эфир. Здесь же все показали по телевизору, поэтому желающие могут посмотреть речь президента в записи.

Ограничимся кратким резюме: вся речь Путина была посвящена тому, что Россия дошла до точки, когда обществу для выживания необходима система координат – идейных, моральных, нравственных, идеологических. И он начал их формулировать. Можно с ним соглашаться или нет, однако вся тематика, поднятая им, являлась тематикой ценностей и приоритетов – идеологических и морально-этических – и сама по себе была очень новой.

Было похоже, что Путин выступал на Валдае с агрессивной, защитно-нападающей позиции. Свою речь он читал по бумажке, и по всей видимости, был при этом в не самом, мягко говоря, хорошем настроении. Прочитав речь, президент сел и начал отвечать на вопросы, которые ему задавали, в том числе по поводу его статьи в New York Times. Потихоньку он все более входил в раж – как мы неоднократно убеждались, Путин очень любит дискуссии и вызов.

Распространенное мнение, что Путину не нравится, когда ему в лоб задают тяжелые вопросы, на наш взгляд, чистейший миф. Авторы этой книги за много лет посетили огромное количество встреч с Путиным, не только на Валдайском форуме, и всегда делали вывод, что ему как раз нравятся вопросы, требующие в своем роде агрессивного ответа, защиты собственной позиции, и при этом совершенно неинтересно отвечать на вопросы, которые требуют простого разъяснения. Путин уже устал растолковывать свою позицию, для него это скучно.

Заметим, что у Путина есть несколько принципиальных особенностей, отличающих его от любого другого политика из тех, которые сейчас видны на российском Олимпе. Он, пожалуй, единственный, кто умеет слушать. Когда ты с ним общаешься, он реально тебя слушает и слышит. Будь у тебя хоть 10 секунд – но это 10 секунд, которые абсолютно твои. Полное ощущение, что в комнате больше никого нет, кроме вас двоих. Оба автора книги много раз имели возможность испытать это удивительное ощущение.

Кроме того, Путин хорошо держит удар. В последнее время российская политика превратилась в своего рода поле для ругани – в ходу разные обзывалки, иной раз почти детские по форме. Очень показательными в этом смысле были митинги на Болотной площади. Путин отреагировал на это очень спокойно и с юмором: «Ну что, – сказал он, – они что-то кричали, обзывали меня… Да я вырос в ленинградском дворе. Я, если надо, могу так сказать, что у них уши в трубочку свернутся. Но это же несерьезно. Если у них есть что сказать конструктивное по делу, я буду вести диалог с каждым. А ругаться да орать ума не надо».

Вообще при всей внешней открытости Путина не назовешь откровенным человеком. Он говорит продуманно, афористично, с удовольствием, он хороший оратор с собственной манерой разговаривать. Но при этом постоянно чувствуется желание не проговориться. Не сказать лишнего. То есть интервью Путина – это скорее остроумная игра в пинг-понг, вопрос-ответ, нежели действительно откровенность. Еще ни одному интервьюеру ни разу не удалось пробиться сквозь систему защиты Путина и вытащить какие-то сущностные вещи. Путин показал себя мастером словесных манипуляций, очень красивых и притягивающих.

Один из авторов книги единственный раз сумел «подловить» Путина, когда за три года до выборов спросил, будет ли он конкурировать с Медведевым. Путин тогда ответил: «Мы сядем и договоримся». Впоследствии приближенные к Путину люди рассказывали, что он был очень недоволен и зол на самого себя – фраза явно была неудачная. Впрочем, это был совершенно другой формат беседы – а интервьюеры Путина действительно ни разу не «пробили».

Во время дискуссии на Валдае на вопрос одного из соавторов этой книги о том, удовлетворен ли он отношениями между обществом и властью в России, Путин сказал, что любое общество заслуживает лучшей власти, чем та, которая имеется в стране, и Россия, конечно, не является исключением. Здесь тоже есть проблемы в отношениях власти и общества. Правда, Путин не стал останавливаться на этой теме подробнее, а традиционно перевел разговор на США и Запад в целом.

Итак, президент завелся, можно даже сказать, раздухарился, поймал кураж, начал подшучивать над своими западноевропейскими партнерами, называя их своими хорошими друзьями, но тут же пытаясь подпустить какую-то шпильку. Это был действительно феерический вечер. В какой-то момент Путин, повернувшись к Франсуа Фейону, бывшему премьер-министру Франции, сказал, обращаясь к залу: «Ребята, спросите у моего французского коллеги о том же, о чем вы раньше всегда спрашивали меня, – он будет баллотироваться в президенты Франции?»

Для Фейона это было страшно неожиданно – вот так быть застигнутым врасплох в России, когда нужно отвечать на вопрос, заданный российским президентом. Ситуация совершенно не соответствовала европейской культуре – на такие вопросы полагается отвечать у себя дома, во Франции, своей аудитории, своим журналистам, а не Путину в присутствии огромного числа слушателей из разных стран и под прицелом камер российского телевидения. Так что Фейон задергался, смешался и лучшее, что он смог найти, было: «Владимир, а ты сам-то будешь еще баллотироваться?» Ему напомнили, что буквально несколько минут назад как раз Николай Злобин задавал такой вопрос Путину, и ответ был: «Не исключаю». Тогда француз тоже сказал: «Не исключаю». Все это выглядело очень забавно.

Не удержался Путин и от нескольких комментариев не то чтобы на грани пошлости, но, в общем, на грани фола, когда говорил о различных сексуальных новшествах и изменениях в сфере морали и нравственности в Западной Европе. В частности, пошутил, что Берлускони преследуют за то, что он спит с девушками, а если бы он спал с юношами, его бы, наверное, приветствовали – это же сейчас в рамках западной культуры, чуть ли не позитивный тренд.

Если внимательно проанализировать его речь, можно проследить несколько очень четко проведенных основных линий. Путин говорил о традиционных ценностях, которые Россия будет отстаивать; о том, что нам нужен единый взгляд на историю и при всем возможном разнообразии оценок должна быть одна базовая концепция; о том, что интерпретация истории должна помогать стране жить, а не умирать в бесконечных самокопаниях и раскаяниях; о том, что русский или любой другой национализм неприемлем, и каким бы соблазнительным он ни казался, это не наш путь; о традиционной семье и традиционных ценностях; об уважении к личности и т. д. И в том, как он излагал свои соображения на эти темы, присутствовала заметная доля агрессивности – Путин выступил очень жестко.

Трудно сказать, насколько ему пришлось преодолевать самого себя, выступая с этих позиций. Действительно ли это соответствует его собственным взглядам, или он таким образом реагирует на запрос общества на политическую линию в области идеологии. Как бы там ни было, выступление Путину удалось. Закончив свою речь, он, казалось, сразу как-то расслабился. Потом он очень здорово отвечал на вопросы, особенно на те, которые задавали его европейские друзья. Видно было, что дискуссия ему нравится, что он поймал драйв.

Вообще, за десять лет существования «Валдайского форума» мы еще никогда не видели Путина таким: молодым, уверенным в себе, полным энтузиазма, ощущающим себя хозяином положения и получающим явное удовольствие от встречи.

Интересно, что во время событий на Болотной площади многие эксперты предрекали Путину закат карьеры. Но как после московских выборов стало очевидно, что обанкротилась прикладная социология, которая не смогла даже близко предсказать результаты Сергея Собянина и Алексея Навального, так и в случае с Путиным обанкротилась прикладная политология. Причем и российская, и зарубежная.

Надо признать, что большинство западных «советологов» и прочих «специалистов по Путину» не смогли адекватно оценить его перспективы. Некоторые действительно писали, что Путин – едва ли не «политический труп». Но на заседании Валдайского клуба стало очевидно, что у Путина по-прежнему большой потенциал – и личный, и командный.

В целом создалось ощущение, что именно речь на Валдайском форуме в октябре 2013 года во многом стала для Путина программной – в гораздо большей степени, чем его предвыборные статьи, после выхода которых он ничего программного, собственно, и не говорил. Да, было заседание Госсовета, была прямая линия с народом перед выборами, была пара интервью, но не было программной речи в области идеологии. А теперь появилось впечатление, будто Кремль определился с тем, какие идеологические реперные точки он намеревается выставить.

После выступления Путина и последовавшей за ним долгой дискуссии всех пригласили на небольшой фуршет. Путин с бокалом шампанского медленно перемещался по залу, к нему подходили, чокались. Бывший премьер-министр Индии задал какой-то вопрос, они с Путиным долго говорили, потом пошли к выходу. Было видно, что Путин страшно устал от этой беседы. Он подошел к Николаю Злобину, стоявшему около выхода, и сказал: «Николай вам сейчас все объяснит. Мы все вышли из Советского Союза. Он вам сейчас объяснит, что это такое. Объясните, Николай?» Злобин ответил: «Постараюсь».

На прощание Путин повторил: «Все мы из Советского Союза. Что мы тут обсуждаем? Все равно основа наша там, в том или ином виде. Воспитание; то, как мы смотрим на мир; то, как мы оцениваем какие-то морально-этические проблемы, – мы вышли оттуда, и, наверное, пока мы есть, мы так и будем оценивать, себя не переборешь, так ведь, Николай?» И после всех идеологических реперных точек, которые он расставлял в своей речи и в ответах на вопросы, эти слова показались очень символичными.

Валдайский клуб 2013 года сыграл ключевую роль в определении и объявлении поворота в российском подходе к идеологии, к формированию некоей доктрины политического и экономического развития. Речь Путина, его ответы, его настрой создавали впечатление, что он не просто хочет стать лидером, отстаивающим традиционные ценности, – для него наверняка важно, чтобы Россия в глазах всего мира стала страной, которая придерживается традиционных консервативных ценностей и не поддается новым западноевропейским стандартам – в частности, в областях, касающихся личных отношений, сексуальности, патриотизма. Страной, где не размываются представления о том, что допустимо для человека, верящего в Бога, а что нет. Страной, где неприемлема формула «если Бога нет, то все позволено».

Похоже, речь Путина сыграла принципиальную роль в его собственном формировании образа России – какой он хочет видеть ее в будущем и куда он ее поведет. И это должна быть Россия традиционных ценностей.

Путин – президент ценностей

Мы знаем, кто вы, мистер Путин!

Что интересно – когда в 2000 году Путин пришел к власти, запроса на него не было никакого. В самом деле, он не вызрел внутри какой-либо партийной структуры, не рос в публичной политике, а тихо двигался по линии исполнительной власти. И то, что он оказался представлен на высочайшую государственную должность, фактически минуя публичную политическую и общественную жизнь, то, что на президентском кресле появился никому не известный человек с никому не известной системой взглядов – исключительно российский феномен. Строго говоря, с таким бэкграундом ни в одной стране мира невозможно прийти к власти.

Тот же Борис Ельцин долгое время рос внутри структуры КПСС, двигался вперед, занимал различные посты, был известен. Иными словами, был некий публичный процесс. В случае же с Путиным никакого процесса даже близко не было. Просто Ельцину показалось особо импонирующим то, что Путин все время отказывался от власти, не хотел ее. (Кстати, эту модель Путин потом перенял по отношению к своему окружению.)

Один из авторов книги как-то раз спросил Путина, считает ли он себя политиком. Владимир Владимирович ответил: «Я не политик, Николай, – я никогда не строил личной политической карьеры, я никому ничего не должен», – имея в виду, в частности, что за ним не стоит какая-либо партия. «Поэтому, – продолжил Путин, – я могу принимать решения, исходя не из своих личных политических и карьерных амбиций, а из понимания того, насколько это решение полезно для всей страны». Вспомним, что Путина выдвинул непопулярный президент, уходящий в отставку, что было скорее минусом. Он не был ставленником олигархов, хотя, конечно, его кандидатура с ними согласовывалась и олигархи не были против. Дело в том, что в то время были другие страшные для олигархов персонажи – в первую очередь бывший премьер-министр Евгений Примаков. Возможность его прихода к власти серьезно нервировала и пугала олигархов, поскольку Евгений Максимович неоднократно заявлял о своей резко антиолигархической позиции.

Так вот, Путин в 2000 году был компромиссной фигурой. И, в принципе, он такой был не один – если вспомнить, у нас тогда на слуху была целая вереница преемников, среди которых побывал и Борис Немцов, и министр путей сообщения Николай Аксененко, и Сергей Степашин, который, казалось, уже без двух минут президент. Но в итоге выбрали Путина как кандидата, устраивающего все элиты. И это принципиально важный для всей российской политики момент.

Россия – страна сугубо византийская. В странах такого типа руководитель государства выдвигается изнутри элиты, и оценивает его успешность именно элита. Но, с другой стороны, элита приходит и уходит, и от силы руководителя зависит очень многое. Петр I разогнал всю элиту, но остался в истории великим правителем. Так же поступали и Иван Грозный, и Екатерина II, и Сталин.

Став президентом, Путин оказался вброшен в окружение «семьи», олигархов, которые привыкли считать власть своей собственностью, в нефункционирующую политическую систему. И вдруг он совершает резкий поворот. Без запроса на себя. Без идеологии. Без массовой поддержки – в 2000 году ни о какой популярности Путина и речи не шло, приход чекиста к власти тогда еще вызывал сильное отторжение. Без голливудской внешности. Без броской манеры поведения – Путин совершенно не пафосный человек, его трудно представить, например, стоящим на бронетранспортере, как Ельцина. Зато он более чем адекватно и органично выглядел в танке, самолете, подводной лодке.

В первые два года Путин явно чувствовал свою уязвимость – и именно тогда начал основные свои реформы. И к концу своего первого президентского срока он стал лидером – не за счет пиара в СМИ, а благодаря конкретным делам, – и даже уйдя с поста президента, лидером быть не перестал, ни для элиты, ни для народа.

Позволим себе смелое предположение. Могло ли быть так, что Борис Ельцин, выдвигая Путина на роль своего преемника, уловил пока еще неясно витающий в воздухе запрос на определенный тип лидера? На самом деле, не исключено. Ельцин ведь был гораздо тоньше и чувствительнее, чем сейчас принято о нем думать, в нем мощно проявлялись все качества «политического животного», особенно в начале президентского срока, и его интуитивность временами просто поражала.

Сила и слабость Путина в том, что он чувствует на стороне народа и предлагает народу повестку. Он, как мы уже говорили, стопроцентное «политическое животное», которое интуитивно, буквально кожей чувствует, что и как сказать или сделать, как себя повести в той или иной ситуации. Он очень здорово подлаживается под аудиторию, под повседневные запросы. Он гениальный тактик.

Путин как-то очень хорошо чувствует и регулярно предлагает такие проекты, которые оправдывают ожидания людей. В этом смысле он оказывается локомотивом, всегда тянет вперед. И при этом сильно рискует. Та же Олимпиада – это же был бешеный риск, смелая инициатива, где цена ошибки крайне высока. Если бы олимпийский проект провалился – а это был на сто процентов путинский проект, – то мало бы не показалось никому, потому что уровень разочарования в обществе был бы колоссальным.

Но у Путина есть еще одно качество, очень много решающее в жизни политика. Он везунчик. Хотя нельзя забывать о том, что везение всегда имеет временные ограничения. Удача и уважение к Путину как лидеру могут обернуться тем, что при первой же серьезной неудаче его размажут по асфальту. Российская история полна таких примеров. Вообще российская история – это история свергнутых кумиров.

Наверное, потому и проблема с историческими героями у нас стоит так остро, что нет ни одного, которого бы не свергали (причем позже его могут снова поставить на пьедестал, а по прошествии времени свергнуть опять). Поэтому любая политическая ошибка будет чревата для Путина таким свержением. Вероятно, это неизбежно случится, когда бы он ни ушел из власти.

Причина такого положения дел кроется в психологии русского народа. Мы не помним, что было вчера. Поэтому, например, отсылки к тяжелым 1990-м годам уже бессмысленны. Что там происходило в 1990-х – уже никто не помнит, кроме тех, кого это коснулось лично. Никто не помнит, что такое чеченские кампании. Никто не помнит невыплаченных зарплат, стучащих касками шахтеров, расстрела Белого дома в 1993 году. Все это осталось в багаже старшего поколения.

Молодым кажется, что жизнь всегда была прекрасна, всегда все было изумительно, так чего мы топчемся на месте? Они мыслят исключительно в терминах позолоты и устраивают борьбу по совершенно декоративным поводам – внезапно самой большой проблемой оказывается «неправильный» перевод часов, а в другой раз главной новостью в стране на три дня становится запрет на ввоз кружевных синтетических трусов. А ведь еще не так давно все это показалось бы абсолютной глупостью.

Отсутствие преемственности в российской истории тесно связано с полным отсутствием преемственности власти. Практически всегда, за очень редким исключением, пришедший на это же место человек начинал более или менее непримиримую борьбу со своим предшественником – борьбу политическую, идеологическую, моральную, культурную. Легитимизация власти в России часто проходит через дискредитацию предшественника. И первым, кто нарушил эту традицию за долгое время, оказался опять же Путин. Он никогда публично не критиковал Ельцина. При этом воздал Ельцину почести, которые на протяжении практически последней сотни лет не воздавались ни одному ушедшему лидеру, тем более после смерти: абсолютное уважение, памятник, библиотека, отпевание в главном храме страны.

Скажем так: отношение Ельцина к Горбачеву и Путина к Ельцину принципиально различаются. Налицо была попытка со стороны Путина вернуться к определенным культурным традициям, прервавшимся в советский период. Снова обратимся к истории русских царей: что бы ни случалось, как бы ни уходил из жизни предшественник, пусть даже в результате «апоплексического удара» табакеркой в висок, как злосчастный Павел I, и какие бы перемены ни собирался осуществить его преемник – все равно были красивые похороны, а народу объявляли о смерти императора по естественным причинам, то есть внешние приличия всегда соблюдались.

Однако проблема Путина даже не в том, что будет, когда он уйдет из власти, а в том, что его попытка отойти от власти показала слабость построенной им модели. Чтобы отойти от власти, надо передать ее человеку, который, по большому счету, либо продолжает уже имеющуюся тенденцию, либо предлагает совершенно иную альтернативу, но столь же яркую и притягательную для людей. Идти по путинскому следу при живом Путине бессмысленно – это не вариант верного ученика Ленина, отца народов товарища Сталина. Кроме того, когда в публичной политике есть настолько яркий деятель, по российской традиции получается, что, куда его ни поставь, он все равно из любого угла светит. Назвали его не президентом, а премьером – а все по-прежнему путаются, кто первый, а кто второй.

Один из авторов книги однажды сказал, что на самом деле видит в России единственный политический институт – он называется «Владимир Владимирович Путин». Произошло это в бытность Путина премьер-министром, президентом тогда был Дмитрий Медведев. Разговор состоялся в сочинской резиденции Путина. На вопрос, нравится ли ему быть премьер-министром и сколько он планирует оставаться на этом посту, Путин ответил: «Сколько Бог даст».

Ответ совершенно невинный, но при этом очень показательный – да, сколько Бог даст, и никакие институты этому помешать или помочь не могут. Действительно, есть Дума, Совет Федерации, министерства, – а есть Путин. Это тоже наша реальность. Другой вопрос, сохранится ли путинская система государственного управления после его полного ухода из политики или ухода из жизни. Тут есть над чем серьезно задуматься.

Ручное управление

Как мы уже отметили, вечная проблема России в том, что в ней слишком много Россий. Ощущение, что государство здесь объединяет фактически несколько стран, бывает настолько сильным, что невозможно от него отмахнуться.

Есть Россия Москвы – здесь большие деньги, большие интересы, много нелегалов, люди живут скученно, стоимость жилья очень высока, запросы тоже высоки, и все стремятся сюда попасть. Есть огромная провинциальная Россия, которая никогда, ни в царские, ни в советские, ни в демократические времена, не жила и не будет жить хотя бы приблизительно так же, как Москва, а уж тем более лучше Москвы. Есть Россия малых городов – в них живет множество людей, но они не играли и не играют никакой политической роли, не имеют экономической власти и никогда не воспринимали себя как нечто равное Москве (или Питеру) и способное бросить вызов столице.

Националистические конфликты или выступления на экономической почве, имевшие место в разных городах, не приобретали общегосударственного характерав то время как практически любое телодвижение Москвы эхом разносится по всей стране с пугающей скоростью. Все революции и реформы в России начинались в столицах.

Для примера, Соединенные Штаты Америки устроены совсем по-другому. В Вашингтоне много чего происходит, что не оказывает при этом на остальную страну никакого влияния. Есть огромные центры силы – Сан-Франциско, Чикаго, Нью-Йорк, Даллас, – где на самом деле собрано гораздо больше экономической и даже политической власти, чем в Вашингтоне.

В России, как видим, ситуация принципиально отличается: политика здесь – это Москва. Мэр Москвы – это по сути вице-премьер страны. От того, как устроена Москва, насколько безопасно чувствуют себя москвичи, зависит ощущение безопасности у всей страны. Даже война в Чечне не играла для Москвы особой роли, до тех пор пока чеченцы не начали появляться здесь и не привезли сюда свои золотые пистолеты.

Для российской власти удержать Москву – задача номер один. Дело в том, что и Сибирь, и Дальний Восток вряд ли смогут реально отделиться по экономическим причинам – им просто некуда деваться, они такие же русские и все равно вынуждены будут цепляться за Москву. Все, что в России происходило после выборов Путина в 2012 году, было связано с тем, что москвичи наконец в большом количестве вышли на улицы, чего не было с ельцинских времен. И этого сыграло огромную роль в понимании того, как стала развиваться Россия в третий президентский срок Путина.

Таким образом, одна из ключевых характеристик российской системы – абсолютное доминирование столицы, во всех смыслах этого слова. В первую очередь в политическом. Стабильность в России означает стабильность в Москве. Нестабильность в Москве означает нестабильность в России. Как только мэр Москвы Лужков, который был фантастически лояльным, начал терять доверие, его пришлось убрать. И большой проблемой для власти стало найти человека, который не был бы включен в московские разборки, не имел бы здесь больших интересов, не мог стать ни на чью сторону, а только был бы благодарен лично Путину за возможность занять этот пост.

Такого человека нашли в Тюмени. Отчасти эта логика напоминает логику назначения Ахмата Кадырова на пост главы администрации Чеченской республики и его победы на выборах президента Чечни, где шла война и нужно было ручное управление. Сергей Собянин тоже не связан никакими обязательствами, он не баллотировался ни от «Единой России», ни от других политических партий. Он обязан только президенту, отчитывается только перед ним и все остальное для него носит вторичный характер – в том числе выборы в Мосгордуму. Дума будет заниматься внутренними городскими вопросами, а на федеральном уровне Москву будет олицетворять стабильный лидер.

Итак, у нас есть президент, есть мэр Москвы, есть премьер-министр, который тоже на сто процентов обязан нахождением на своем посту лично Путину. Судя по настроениям общества, Дмитрию Медведеву вроде бы давно следовало отправиться в отставку, и он занимает свое место только потому, что нужен президенту. Это еще одна особенность российской политической системы – лидеру нужны разные институты в разное время. Он может использовать их поочередно, как педали и переключатели в автомобиле, но ему нужен лояльный премьер-министр, которому он может полностью доверять. Медведев – именно такой человек, но без Путина он не продержался бы на своем посту и дня.

То же самое с остальными институтами. Если опираться на общественное мнение и спросить, нужны ли народу Дума или Совет Федерации с имеющимися там депутатами, народ ответит: «Конечно, не нужны – это пустая трата денег, машин с мигалками и квартир в центре Москвы, скандалы с зарубежной собственностью и очень, мягко говоря, странная законодательная деятельность». Поэтому, кстати, связь между действиями лидера и запросами общества не так уж однозначна. Нет в России общественного запроса ни на депутатов, ни на сенаторов, ни на многие другие политические фигуры, особенно в регионах. Но они нужны лидеру, для разных функций и в разной степени, а раз так – они существуют.

Таким образом, мы снова возвращаемся к мысли, что дело не в системе. Система существует только в той части, которая нужна лидеру, и лишь тогда, когда она ему нужна. В этом смысле в России нет системы управления и системы власти. Мы знаем, что любая система сильна в той мере, в какой сильна ее самая слабая часть. Но в России вопрос сильных и слабых частей даже не стоит. Он звучит по-другому: мы сегодня нужны или нет. Если не нужны, мы пригнулись и выжидаем; если нужны – мы на коне.

Совет Федерации, имеющий репутацию братской могилы политиков, роль которых никому не известна и не ясна, существовал последние годы в фактическом забвении, но в ситуации с украинским кризисом неожиданно проявился и сыграл свою партию. Периодически по мере надобности возникают другие институты, которые затем тихо уходят в тень.

Принято говорить, что Путин отчасти игнорировал украинские события, потому что много времени занимался Олимпиадой. Но нигде в мире Олимпиада не является делом президента страны. Это же не сталинская система, где вождь лично разбирается с тем, нужно ли переносить храм Василия Блаженного и где строить Университет. Тем не менее Путин действительно массу внимания уделял Олимпиаде, это был, как мы уже отметили, фактически его личный проект, и тогда получается, что ему нужно было выбирать между Олимпиадой и Украиной. По общепринятой логике государственного развития это ненормально – мы геополитически проиграли Украину, потому что лидер был занят Олимпиадой. Что мы выиграли этой Олимпиадой – другой вопрос, но Украина, тем не менее, проиграна.

Тут мы подходим к еще одной проблеме: личные симпатии и антипатии, вкусовые предпочтения президента начинают играть роль при выборе приоритетов в политике. Не сложились отношения с Саакашвили – Грузия становится врагом России. Была на каком-то этапе дружба с Бушем – начали развивать взаимодействие с Америкой. Не сложились отношения с Обамой – американское сотрудничество стали сворачивать. То есть все настолько плотно завязано на личные ощущения, что даже для такого очень неглупого политика, каким является Путин, неизбежны ошибки, просчеты и неправильная расстановка акцентов.

Одного из авторов книги всегда поражала простота оценок Путина в разговорах о том, как устроены США. Его представления на этот счет выглядели совершенно советскими, поначалу даже не верилось, что президент так рассуждает. С другой стороны – откуда ему, в принципе, знать больше? Ведь, скорее всего, эта система взглядов сложилась еще в детстве и в юности, и с тех пор практически не претерпела изменений.

Путин хорошо знает и понимает Европу, но из этого не следует, что он автоматически так же хорошо разбирается в американских реалиях. Соответственно, в отношениях с Америкой нужно в идеале опираться на кого-то другого, но когда задаешь вопрос, кто является советником Путина по Америке, все показывают на его кабинет. Спрашиваешь, кто его советник по Украине, – все опять показывают на ту же дверь: «Он сам».

Это лидерская система со всеми ее плюсами и минусами. Президент берет на себя всю ответственность, но при этом, согласно Конституции, власть в России устроена так, что он лично ни за что не отвечает. И в этом отношении система неуязвима. Оппозиция постоянно бьет мимо. Какое дело ни возьми – Путин неизменно оказывается в роли Деда Мороза, который пришел, раздал подарки и уехал. Все остальное – не его забота. Подарок плохо работает? Он сломался? Это вообще не тот подарок? Ну извините, ждите следующего Нового года, когда Дед Мороз на вас обратит внимание.

Для России всегда было характерно дискретное развитие – периоды глухой стагнации сменялись попытками наверстать, догнать убежавший вперед мир через реформы. И реформы были тяжелыми, потому что они, как правило, проводились не вовремя, с большим опозданием, и не принимали в расчет необходимость проявлять мягкость к собственному народу – народ всегда ломали через колено. Нередко реформы оказывались успешными – как коллективизация, индустриализация, послевоенное восстановление экономики СССР или сегодняшнее восстановление после краха Советского Союза, – но затем наступал очередной период расслабления.

Не случайно многие до недавнего времени считали, что Путин впал в брежневизм и вместо долгожданной стабильности мы получили стагнацию – потому что стабильность подразумевает стабильное развитие, а не стабильный застой. Однако сейчас, похоже, все снова сдвинулось с места, государство пришло в движение, в России опять появилась политика.

Следует подчеркнуть важную вещь: в России есть политика – и ее сейчас очень много, – но практически нет политиков. Это еще один интересный российский феномен. Политика в России зависит от тех сигналов, которые подает вождь, от его понимания ситуации, от его ощущения баланса возможности стагнации и необходимости реформ. Вероятно, в обозримом будущем нам так и не удастся избежать дискретности развития, где периоды успокоения и почивания на лаврах будут сменяться периодами бешеных догоняющих реформ. Ведь лидерство не обязательно подразумевает стратегический взгляд в будущее. Лидер – все-таки живой человек, это не институт, не символ, не флаг и не герб.

Как в таких условиях обеспечить развитие страны, как преодолеть чередование стагнации и форсированных реформ? В течение своего первого президентского срока Путин провел серьезнейшие реформы, о которых теперь почему-то мало кто вспоминает. А ведь было осуществлено даже объединение церквей, решившее колоссальную проблему. Начало реформы армии, налоговые реформы, изменение законодательства, касающегося собственности на землю, и многое другое – а уже после этого периода бурных перемен началась так называемая путинская стабильность (или стагнация). Второй президентский срок Путина кардинально отличался от первого.

Третий срок, о котором мы говорим сейчас, отличается от первых двух. Мы сегодня наблюдаем Путина 3.0. Как показало выступление Путина на Валдайском форуме 2013 года, он вернулся как президент ценностей. Не экономических реформ, не политической стабильности – эти проблемы он решал в первые 12 лет своего президентства. И в конце концов, похоже, пришел к мысли, что ни экономика, ни политика, ни внешние успехи страны не объединяют людей, и нельзя сохранить Россию, если россияне не разделяют общих ценностей.

Экономикой и политикой Путин, разумеется, будет заниматься и дальше, но с ними ясно, что делать. А вот с идеологией, с ценностями – полный бардак. Можно сказать, что Россия уже превратилась в страну с царем во главе, но она по-прежнему без царя в голове. Именно такую страну Путин принял в 2012 году и, по всей видимости, поставил перед собой задачу навести порядок в умах избирателей, сформировать этого «царя в голове» – разумеется, того «царя», который ему нужен.

Михаил Горбачев, который начал с перестройки и гласности, понимал, что перемены в стране невозможны, пока не изменится ментальность людей. И он успел сломать советский ментальный код, но на этом месте ничего не было создано на протяжении всех постсоветских лет.

Сейчас у людей сбиты все ориентиры, все представления. Пересмотр итогов Второй мировой войны, непонятная дискуссия о Сталине, в учебниках написано невесть что, непонятно о чем снимаются фильмы. Историю перестали уважать, институт семьи разваливается, западные ценности – нравятся они кому-то или нет – проникают сюда все агрессивнее. Страна в идеологической анархии, прямо вытекающей из конституционного запрета на государственную идеологию. Как бы парадоксально это ни звучало, но запрет идеологии тождественен ее навязыванию – навязыванию идеологии анархии.

Можно снова привести в пример США: там существует национальный консенсус по поводу основных вещей – скажем, американской истории. О ней спорят в деталях, и спорят довольно жестко, но есть общая традиция, которая неизменно соблюдается. То же самое касается семейных ценностей или уважительного отношения к религии. В России эта система распалась. Но в России, в отличие от Америки, систему ценностей и систему верований народа всегда определяла власть. И впервые в нашей истории в 1991 году власть от этой роли устранилась.

Сейчас все указывает на то, что Путин принял решение вернуть роль власти в этом вопросе. Это и разговоры на государственном уровне о едином учебнике истории, и финансирование исторических кинофильмов, и назначение историка Владимира Мединского министром культуры. Снова встал вопрос о патриотизме – он очень давно так не стоял. Встал вопрос о защите русских по всему миру – обычно Россия игнорировала такие вещи. Встал вопрос о поиске национальной идеи, который в свое время заглох, а сейчас пошел опять.

Подход, несомненно, правильный – на общих ценностях строилась Российская империя, общие ценности лежали в основе Советского Союза. И Путин, пусть не очень ловко, не очень профессионально – в КГБ этому не учили, и он не вполне готов к такой роли, а общество тем более, – но тем не менее начал выстраивать систему общих ценностей. Не имея по разным причинам возможности создать свое, он вынужден строить от противного – взяв систему, от которой можно оттолкнуться.

Мессианство как политический фактор

Один из авторов этой книги однажды задал Путину прямой вопрос: зачем он вернулся на третий срок? Это же предназначение – президент в России всегда больше, чем президент. Должна быть некая сверхзадача. Владимир Владимирович ответил: «Знаете, когда начинаешь об этом говорить серьезно, это как-то неправильно. Надо просто работать». То есть он уходит от этого вопроса.

Говоря, что Путин пришел как президент ценностей, мы, конечно, опираемся только на наши соображения по этому поводу. По большому счету, это лишь ожидания – впрямую Путин ни разу о целостной системе ценностей не говорил. Нигде нет декларации ценностей Путина, нигде нет ни слова о его идеологических установках – за исключением единственной книги «Путин. Его идеология», которую когда-то давно написал Алексей Чадаев. В то же время трудно усомниться в том, что внутренняя система ценностей у Путина присутствовала постоянно. И есть ощущение, что в какой-то момент времени он ответил себе на вопрос: «Для чего? Я так высоко вознесся, получил высшую должность в стране, находясь прежде на несравнимых позициях. Ничто не предвещало. Для чего я здесь?»

По большому счету, любой человек, прошедший такой путь, который прошел Путин, становится мистиком – особенно если у него есть к этому склонность. Он начинает очень серьезно относиться к определенным вещам и событиям, видя в них проявление высшей воли. И есть основания полагать (подчеркнем, что все это тоже лишь соображения авторов, имеющие, тем не менее, полное право на существование), что с Путиным произошло то же самое.

Атеистам и сугубым прагматикам такая мысль покажется по меньшей мере странной – но это просто потому, что у них не было (да и не будет) возможности ощутить те колоссальные изменения, которые происходят в душе человека, когда он занимает кремлевский трон. Ведь, если подумать, людей, которые оказывались на этом месте, было не так-то много – и полусотни не наберется. Хоть на три дня в это кресло сел – и ты навсегда в истории. Ты попадаешь в один ряд с Иваном Грозным, Петром Великим, Екатериной Великой, Лениным, Сталиным, Горбачевым, Ельциным… Имена-то какие!

Неизбежно возникает вопрос: «Зачем?» Ответ может быть, как у Виктора Януковича на Украине: чтобы обогащаться. Проще говоря – грабить страну. Путин со всей очевидностью ответил иначе. Поэтому в его первый срок были Чеченская война и олигархи. Во второй срок он уже сделал попытку выстроить какую-то экономическую модель: как раз в то время появилась «Стратегия 2020» и много говорилось об удвоении ВВП.

Разумеется, эта работа даже близко не закончена, к тому же действующая экономическая доктрина сильно изменилась после кризиса 2008 года. Однако дело совсем в другом. Путин, похоже, вернулся из-за глубокого недовольства тем, что и как происходит в стране, вернулся, потому что осознал: больше некому. И это самое печальное. Факт возвращения Путина означает, что некому передоверить управление страной.

Комбинация с Медведевым себя не оправдала. К слову, хотя Дмитрия Анатольевича принято считать либеральным политиком, ориентированным на Запад и западные ценности, он, на наш взгляд, даже меньший либерал, чем Путин. Например, когда начался скандал с «Эхо Москвы», вызванный их весьма однозначным освещением войны в Грузии, желанием высшей власти было закрыть радиостанцию к чертовой матери. И именно Путин это остановил. А на заседании после теракта в Домодедово Медведев говорил такие вещи – сразу находя виновных, – которые идеально противоречили представлению о демократии, инвестициях и политике западного типа.

История с Домодедово показала, что у Дмитрия Медведева вообще были несколько сбиты представления о правовом государстве и роли президента в разборе такого рода инцидентов. И поступки, которые он тогда совершал, были в той ситуации неэффективны и нелогичны. Конечно, во время президентского срока Медведева началась либерализация уголовного кодекса – декриминализация экономических и налоговых преступлений. Но беда в том, что ничего не было закончено. Вероятно, для Путина все это послужило определенным сигналом – если человек не доводит дело до конца, зачем ему идти на второй срок?

Когда ты понимаешь, что тебе некому доверить страну, это начинает работать на усиление твоего ощущения собственной избранности. Отсюда у тебя самого и у всех вокруг возникают мысли о предназначении. Ты начинаешь думать – а в чем оно? И ждать вызова от Бога. И, что характерно, такие вызовы поступают, притом именно они выстраивают политику Путина. Не он сам диктует повестку – он реагирует на изменения действительности.

Не случайно зашла речь о едином учебнике истории – это была реакция на дикий «наезд» со стороны бывших советских республик, например, прибалтийских стран или Украины. Все это тянется с 1991 года, в Прибалтике регулярно проходили парады эсэсовцев, но не вызывали такого отклика. Сейчас ситуация заметно обострилась и выяснилось, что огромное количество людей у нас в стране просто не понимает проблемы.

На защиту традиционных ценностей Путин встал, по большому счету, вынужденно, помимо своей воли. Потому что западная культура вдруг пришла в Россию и попыталась стать здесь политической силой. Путин никогда бы не стал говорить о геях, если бы вдруг с такой силой не поднялась тема гей-парадов и «Пусси Райот». То есть опять же это была навязанная повестка, на которую он вынужден был отвечать. В политике так часто бывает: ты отвечаешь, потому что тебя припирают к стенке, а не потому, что ты выстроил свою систему ценностей.

Заметим, Путин никогда не делает больше того, что должен сделать, в публичном плане. Подход с виду очень странный, но прагматичный. Владимир Путин, как и все питерские, не любит делать объявления. У них у всех психология декабристов: мы сейчас сделаем, а потом вам все объясним. Он не выходит к народу посоветоваться. Если он может сказать от А до Я, он скажет от А до Я и не скажет лишнего. Но когда его заставляют о чем-то говорить, приходится говорить.

Путин бы слова не сказал о системе международных отношений, если бы его не приперли к стенке с вопросом «господин президент, вам надо объяснить свою позицию по Сирии». Он согласился и написал статью в New York Times, которая вызвала столь бурную реакцию в Америке. Дальше начались события на Украине, и Путин снова вынужден был формировать повестку дня по отношению к соотечественникам, поднимать лозунг «русские своих не сдают».

Надо сказать, впервые фраза «русские своих на войне не бросают» прозвучала в фильме «Брат-2» – и там же была продублирована очень схожей фразой, но уже в комическом контексте. «Мы, русские, своих не обманываем», – заявляет еврей, торговец подержанными автомобилями в Нью-Йорке, и продает герою машину, которая разваливается через несколько километров. Да и события недавнего времени несколько сбивают пафос – собственно, все 1990-е годы Россия только тем и занималась, что сдавала своих всюду, подчистую. Но то, что сейчас эта риторика появилась, означает, что президента поставили перед выбором.

Путин достаточно долго шел к осознанию того, что он унаследовал страну в парадигме распада. И вернулся он на третий срок только из-за понимания, что эта парадигма начинает воплощаться в реальность. Существование ее во многом связано с противостоянием с Америкой. Путин – человек, склонный к антагонистическому мышлению, и у него это постоянно прослеживается, когда он говорит о Западе и о Соединенных Штатах. И как человек, который скорее склонен к паневропеизму, чем к атлантизму, он ищет союзников в Европе, а не в Америке. Психологически для него гораздо комфортнее Германия и Италия, к тому же он изучал немецкий язык.

Как все российские президенты – о чем мы говорили и в предыдущих книгах, – Путин начинал, будучи настроен проамерикански. Когда рухнули башни-близнецы – это случилось как раз в первый президентский срок Путина, – он стал одним из первых, кто предложил свою помощь, и Америка этой помощью воспользовалась. Но в какой-то момент Путин вдруг разочаровался в Америке как в партнере. И первоначальный настрой сменился резким антиамериканизмом.

Должно быть, это разочарование послужило одной из причин того, почему на выборы в 2012 году пошел именно Путин, а не Медведев, который внутренне всегда был очень проамериканским, даже в таких с виду несерьезных вещах, как любовь к гаджетам. В самом деле, Путина, как бывшего разведчика, невозможно представить пользующимся подаренным в США айфоном. Это в принципе невозможная ситуация. Наверное, когда Медведеву вручили айфон, у сотрудников ЦРУ случился настоящий праздник души, а пара тамошних ребят тут же побежали за премиями.

Когда Путин только пришел к власти, его фотографировала очень известная канадская фотожурналистка – она работала в Москве и, в частности, сделала классический портрет Путина тех времен, который потом очень часто публиковался. Так вот, во время фотосессии она в какой-то момент сказала: «Владимир Владимирович, а теперь вы меня сфотографируйте», – и дала ему свою камеру. Она даже не успела поднести аппарат близко к президенту – охранники кинулись с разных сторон, снесли и журналистку, и камеру, Путин до нее даже не дотронулся. Потом, конечно, президент все же сделал фото – после того как камеру разобрали, осмотрели и собрали обратно.

Можно, конечно, посмеяться или возмутиться, но вспомните, как закончил свою жизнь один из самых талантливых афганских полевых командиров Ахмад-шах Масуд. Его приехала снимать «съемочная группа», настроили свет, направили камеру и застрелили Масуда из камеры. Понятно, что для исполнителей все тоже закончилось плохо, но задача-то была выполнена. Так что гаджеты – вещь довольно опасная.

В чем еще проявился антиамериканизм Путина? Мы уже упоминали о деле Сердюкова. Один из фатальных промахов, который допустил Сердюков, – это практически полное уничтожение российской «оборонки» и переход на западные поставки. Поэтому принципиальное изменение политики Путина по отношению к политике Медведева – это изменения, которые он начал, еще будучи премьер-министром. Это был мостик к пониманию того, почему он сам пошел на третий срок, – потому что чувствует, что ему сейчас надо успеть оставить Россию сильной. Чувствует, как действует эта тенденция разрушения. Как ее можно остановить? Только противопоставив ей какую-то другую доктрину.

Путин прекрасно осознает, что ему необходим высокий уровень независимости ближнего круга элит. Для того чтобы противостоять Западу, ему необходимо, чтобы у него был не просто политический класс, а политический класс, от Запада не зависящий. Нужна своего рода национализация элиты. Отсюда все сделанные в последние годы шаги с декларациями, с возвратом средств из-за рубежа и т. п. Весь ближний круг Путина последние годы усиленно выводил деньги из-за границы в Россию, их примеру последовали и другие. Это самая важная тенденция третьего срока Путина – возвращение денег. Потому что это снижение уровня зависимости.

А вот на Украине мы увидели как раз яркий пример того, как люди не вывели средства и их буквально снесли. Откуда появился майдан, кто его раскачивал? Почему все СМИ, принадлежащие олигархам, работали против Виктора Януковича? Сначала Янукович начал отбирать бизнес. А дальше, когда олигархи попытались дернуться, к ним пришли и сказали, что они должны делать. У них капиталы за границей, семьи за границей, и если бы они не послушались и не сделали то, что от них требовалось, средства были бы заморожены. То есть украинские олигархи показали, что они как раз полностью зависимы от воли Запада. Для Путина это послужило очередным доказательством правильности его подхода.