Помоги проекту - поделись книгой:
– Что – «но»? – я знал, что перебивать собеседника недопустимо, однако когда монах после этого «но» замолчал, я не выдержал.
Монах не обиделся, только улыбнулся. Надо сказать, что эта улыбка в какой-то степени успокоила меня. Монах продолжил:
– Расположение нашего монастыря, да и горы Кайлас таково, что в здешнем воздухе наблюдается обилие кислорода. В какой-то степени это хорошо. Но только, господа, в какой-то степени. Когда концентрация кислорода в организме превышается, кислород из газа животворящего превращается в газ вредоносный. Проще говоря, кислородом можно отравиться. Боюсь, что ваш друг превысил допустимую концентрацию кислорода, прибегнув к технике медленного выдоха…
Петровичу худо
И действительно, к нашему ужасу Петрович в один миг побледнел и стал заваливаться набок, теряя сознание. Можно бы было списать это на самовнушение – дескать, наслушался Петрович про отравляющие свойства кислорода и внушил себе, что они на него подействовали. Но вся долгая жизнь Петровича, его прежняя профессия и нынешний статус опровергали мысль о повышенной внушаемости нашего друга. Означало это только то, что Петрович, испытавший на себе технологию дыхания с медленным выдохом, в действительности получил отравление избытком кислорода. Что делать? Признаться, в первую минуту мы растерялись.
Спасение Петровича
На наше счастье, монахи отнюдь не растерялись. Тот монах, что рассказал нам про возможность отравления кислородом, что-то шепнул юному послушнику, который в мгновение ока сорвался с места и стремглав бросился к главной пагоде. Мы все сгрудились возле Петровича. Мессинг брызнул на нашего друга водой из фляжки; Петрович пришел в себя, но было очевидно, что отравление гораздо серьезнее, чем мы думали. Не прошло и пяти минут, как вернулся запыхавшийся послушник. В руке он держал несколько странный на первый взгляд предмет – блестевший золотом на вечернем солнце стакан, из которого выглядывала золотая трубка. Послушник передал предмет беседовавшему с нами монаху, а тот налил в стакан воды из фляжки Мишеля. После этого монах плотно закрыл крышку и поднес трубку ко рту Петровича. Петрович понял, чего хотят от него, и, вставив трубку в рот, принялся усердно дышать. Через несколько минут цвет лица и блеск глаз нашего друга получили свои изначальные визуальные характеристики, что могло означать только одно: последствия отравления избытком кислорода успешно ликвидированы.
Чудо-стакан, спасший Петровича
На наши вопросы о приборе, вернувшем нашего Петровича к нормальной жизни, монах ответил:
– Как вы заметили, стакан сделан из чистого золота. Но с точки зрения функциональных его особенностей это не принципиально. Важнее другое: жидкость, находящаяся в стакане, не должна прямо соприкасаться с трубкой; трубка забирает лишь газообразные структуры, формирующиеся на поверхности жидкости в силу специального устройства камеры стакана. Заметьте, господа, не требуется ни нагревать, ни остужать камеру; все дело только в ее устройстве. Так вот, сформированные на основе самой обыкновенной воды газообразные структуры оказываются способными восстановить баланс в нашем организме, нарушенный любого рода дыхательным отравлением. Именно такого рода процесс мы и могли сейчас наблюдать на примере вашего товарища, который неосторожно использовал малознакомую технику в неподходящих для этого условиях.
– Кажется, такого рода техническое приспособление используется при профилактике астматических заболеваний и при никотиновых отравлениях, – заметил Мессинг.
– Да-да, – подтвердил я. – Этот тренажер используется сейчас в целом ряде медицинских методик, делающих упор на целительные способности дыхания как такового. Однако, к стыду своему, я бы и не вспомнил об этом приборе.
– Я тоже, – признался Мишель. – Но все хорошо, что хорошо кончается! Думаю, что сегодня мы заночуем в монастыре, воспользовавшись здешним гостеприимством, а наутро нам нужно будет продолжить восхождение, потому что одним этим прибором, коллеги, нам, конечно, ограничиваться не стоит. Ведь он способен ликвидировать сравнительно острые патологии, тогда как нам важнее профилактика хронических отклонений.
Восхождение продолжается
Ранним утром следующего дня мы покидали столь любезно приютивший нас монастырь. Покидали с чувством, что мы на правильном пути, ведь чуть ли не в первый день пребывания на Кайласе мы получили два важных факта из прошлого – сказку от Алексии и рецепт дыхания из старого лечебника от Белоусова. Кроме того, вспомнили о приборе, позволяющем редуцировать дыхательные отравления; и, самое главное, при помощи этого прибора спасли Петровича.
О дыхании и… любви
Погода стояла чудесная, пели птицы, распускались на первых солнечных лучах цветы. Видимо, под влиянием тибетских красот Настя стала вслух размышлять:
– Знаете, друзья, я так часто думаю о любви…
– Что же, сударыня, молодости свойственно думать о любви, – философски заметил Мессинг.
Настя словно не слышала Мишеля:
– А после того, как мы вчера едва не потеряли нашего дорогого Петровича…
– Ну, Настя, не сгущай краски, пожалуйста, – попытался реабилитироваться Петрович.
– Да, конечно. Но я всю ночь думала о том, что любовь и дыхание как-то связаны. Возможно, я ошибаюсь, однако народная мудрость учит нас прямой связи того, что мы называем любовью, и нашего дыхания.
– Что это за народная мудрость? – спросил Петрович.
– Наша родная, русская, – ответила Настя. – Судите сами: недаром говорится, если человек в кого-то влюбляется, то он неровно дышит к тому, в кого влюблен. Так ведь?
– Отсюда, – поддержал Настю Леонид, – пошло, кстати говоря, немного странное слово «неравнодушен». Если вдуматься, то оно бессмысленно. Получается, человек обладает по отношению к кому-то или чему-то неравной душой. Казалось бы, чепуха. Но с точки зрения этимологии получается, что неравнодушен – значит «неровно дышит». Если человек испытывает любовь к другому человеку, то дыхание его становится более частым.
Еще раз о любви
Тему этимологии решил продолжить Мессинг:
– Полностью соглашусь с вами, коллега, но позволю себе внести одно дополнение, касающееся соотнесения этих двух чудесных выражений: «неровно дышит» и «неравнодушен». Не кажется ли вам, коллега, что их диахронная корреляция указывает на концептуальное единство корней?
– Простите, – ответил Леонид, – но не совсем понимаю ваш тезис о диахронном характере корреляции двух этих выражений. В той же степени можно настаивать и на характере синхронном. Если брать за основу диахронию, то необходимо установить, какое из выражений хронологически более раннее, а какое – позднее. Что скажете на это?
Мессинг задумался, поскольку, как кажется, не ожидал от Леонида такой грамотной и, прямо скажем, ученой отповеди. Мы не без гордости посмотрели на Леонида: не все одному Мессингу умничать! Однако в споре Мессинг сдавался только после того, как сдавался его последний оппонент. Потому соглашение Мишеля с позицией противника больше напоминало акт великодушия заведомого победителя к побежденному. Мессинг считал, что побежденные равны в своем величии победителям. Как только Мессинг собрался дать очередной бой своему оппоненту, как слово взяла Настя:
– Леонид и Мишель, я не думаю, что вам надо ссориться из-за различия в этимологии этих выражений. Не так уж и принципиально, диахрония здесь в основе или синхрония. Интереснее другое: явная этимологическая связь между дыханием и душой. Вот вы, Леонид, какие смыслы видите в этой связи?
– Смею полагать, – отвечал Леонид на Настин вопрос, – что смыслы, увиденные здесь мною, отнюдь не оригинальны: человек любит сердцем. Сердце же традиционно представлялось не то чтобы даже хранилищем, а средоточием души. Таким образом, ответ мой прост: душа и дыхание – слова одного корня; следовательно, любовь каким-то образом связана с дыханием. Но с каким?
– Позвольте, я отвечу на данный вопрос, – сказал уже примирившийся, как кажется, с концепцией своего оппонента Мессинг. – Знаем ли мы, что такое любовь? Знания наши о любви субъективны и бездоказательны. А между тем не могу не отметить, что в некоторых аспектах понимания процесса любви наука за последние годы преуспела. Подчеркиваю: именно наука, а не софистика и, уж конечно, не риторика. Так вот, наконец-то научными средствами сведена на нет доминировавшая более ста лет в определенных кругах концепция Эмиля Золя, согласно которой любовь – не более, чем влечение плоти!..
Тут уж Мессинг подчеркнул паузу совсем уж античным жестом – поднятым вверх указательным пальцем:
– Смею полагать, для вас, коллеги, такого рода подход не может быть приемлем уже по самой сути своей…
– Ну отчего же? – Петрович явно эпатировал тестя. Однако к чести Мессинга надо сказать, что тот не поддался на эту провокацию, а без запинки продолжал излагать свою мысль:
– Недавние открытия, основанные, коллеги, на многолетних экспериментах, на анализе их результатов по новейшим методикам, показали, что в основе любви лежит соматика! Получается, что любовь – отнюдь не выдумка поэтов. Нет! То, что мы с вами традиционно называем любовью, есть, по сути, психосоматический комплекс, обусловленный устройством нашего организма – от нервной до сердечно-сосудистой систем! Организм наш в определенный момент вдруг попадает в такие условия, согласно которым сердце «болит и любит оттого, что не любить оно не может». А что же дыхание? – спросите вы… Дыхание, коллеги, имеет ко всему этому самое непосредственное отношение. Только…
Тут Мессинг замялся – для нас было очевидно, что в дальнейших изложениях концепции нашего друга существуют какие-то противоречивые моменты:
– …только вот наука пока затрудняется сказать, в каких причинно-следственных отношениях находятся процессы дыхания и любви. Основных версий две: согласно первой, любовь является следствием сбоев ритма дыхания; по второй версии, любовь – причина сбоев в ритмах дыхания, того самого неровного дыхания, о котором мы говорили.
– Мишель, а вы к какой из этих версий склоняетесь? – спросила Настя.
Мессинг, прежде чем ответить, хитро, но по-доброму улыбнулся; немного помолчал и сказал:
– Видите ли, Настенька, по большому, так сказать, по гамбургскому счету для меня совершенно не принципиально, что в данном случае первично – сбой в дыхание или любовь. В равной степени обе гипотезы справедливы и одновременно бездоказательны. Важно, что любовь и дыхание связаны не только метафорически, но и физиологически.
– Я где-то читал, – заметил Петрович, – что в основе любви лежат химические процессы.
– Вот это я и пытался только что доказать, – оживился Мессинг. – Уверяю вас, что процесс корреляции дыхания и любви в основе своей зиждется на…
Рыдающее дыхание
Как застраховаться от неразделенной любви
Честно говоря, дальше слов Мишеля я не слышал, потому что углубился в свои мысли о сущности любви и ее связи с дыханием. Так или иначе, я приходил к выводу о правоте Мессинга: неровное дыхание – это не только метафора. Но еще одна задача вставала передо мной: что значит неровное дыхание в физиологическом ключе? На этот вопрос я пока ответить не мог, хотя и представлял – пусть и в небольшой степени – это так называемое неровное дыхание.
Так за беседами и размышлениями дошли мы до чудесной полянки, на которой решили сделать небольшой привал и обеденный перерыв.
– Коллеги, пока Настя хлопочет с обедом, а Петрович налаживает Интернет, – сказал Мессинг, – я прочту вам еще одно гениальное стихотворение Василия Дмитриевича Лебелянского, поскольку оно написано в ракурсе проблемы нашего разговора о любви. Это стихотворение обладает поразительным свойством редукции неразделенной любви. Стоит прочесть его вслух, как весь ближайший год и чтец, и слушатели застрахованы от этого бедствия.
И Мессинг с выражением продекламировал:
Впечатленные гением Лебелянского, мы некоторое время молча сидели и смотрели, как языки пламени костра лижут котелок, закопченный в долгих прежних экспедициях. Неужели теперь мы на целый год застрахованы от несчастной любви? Созерцательное настроение сменилось любопытством, когда Петрович радостно сообщил:
– Друзья, от Алексии очень важное послание!
Записки Василия Кривого Быка
Прямо с экрана мы прочли:Забыв про обед, мы прильнули к дисплею. Вот что сообщал документ, присланный Алексией:
«Долгих семь лет провел я на Крестовой горе. Гора эта выше всех тех холмов, что можно видеть в наших краях. И даже когда тепло, снег на вершине горы не тает. Добраться до этой вершины никто пока что не смог. Так утверждают здешние монахи. Эти мудрые люди целый год учили меня своему языку, а затем премудростям всяким, которые сами знают из времен стародавних и не прячут, в отличие от наших мудрецов, в сундуках за семью замками. Много всего за годы на Крестовой горе узнал я от монахов, и теперь рад делиться познаниями своими с людьми <…>
Однажды старый монах, которому, как говорили, было сто пятьдесят лет, рассказал мне, что давным-давно в здешние горы откуда-то с Юга пришли люди-великаны. Росту они были столь высокого, что руками доставали до верхушек самых высоких деревьев. И силою они обладали тоже немалою, однако никакого зла обитателям Крестовой горы люди-великаны не причиняли. Более того, научили эти люди-великаны здешних обитателей всяким полезным вещам <…> А один из таких уроков людей-великанов стараниями того монаха испытал я на себе. Так уж случилось, что однажды – с наступленьем третьей зимы моей на Крестовой горе – захворал я. Подумал уж, что пришел мой час проститься с этим миром да направиться к праотцам. Хворь не унималась, травы да порошки не помогали. Тогда-то старый монах, хранивший заветы людей-великанов, рассказал мне, что среди заветов этих есть один такой, который мне поможет исцелиться. Всего и нужно было – горько заплакать. Так и сказал мне тогда старый монах: «Ты, Василий, поплачь, и все пройдет». Но как, скажите на милость? Ведь не пристало мужику, пусть и хворому, слезы пускать будто девица на выданье. Монах мой, по всему видать, и сам предполагал, что я плакать не захочу. Потому, знать, и сказал: «Ты не думай, что учу тебя плохому, Василий. Ты вспомни что-нибудь грустное, печальное из жизни своей, направь мысль только на это. Так слезы, сынок, потекут сами собою. А дальше ты не просто плачь, а дыши, делая вдох прерывистым, а выдох долгим. Справишься?» И добавил еще наставник мой: «На выдохе же ты еще говори что-нибудь». «Что же говорить?» – спросил тогда я. «А вот что на душу ляжет, то и говори. Звук какой-нибудь, ничего не значащий», – ответствовал старый монах.
Я поверил старику, который прежде никогда меня не обманывал. Стал вспоминать что-нибудь грустное, да только ничего такого не вспоминалось почему-то. Но тут как-то само собой одолевать меня стала горечь лютая, оттого что помру я на чужбине и не увижу никогда более края своего родного. Будто наяву взору моему явилась наша Волга, которую я мальцом по лету переходил в брод; заблестели купола храмов Старицы родной моей; представился укрытый снегом монастырь на правом Волжском берегу… Вслед за тем снежная дорога, а по ней сани несутся в дальнее сельцо с названием Красное… Снег так и летит из-под конских копыт, а я маленький совсем, весь укутанный шубкой кроличьей да платком пуховым, щурюсь от лучей зимнего солнца… а вот постарше я – с мальчишками другими забираюсь в пещеру, темно там и страшно. Сосульки с потолка свисают, а другие от пола к потолку растут. Говорят, что если долго идти по пещере, то можно в такую глубь забраться, откуда уже потом никогда не выбраться. Потому когда ходили мы в пещеру эту, то непременно привязывали у входа нитку, которую тянули за собой, а потом по ней возвращались. Благодаря ниточке той никто из нас не заблудился и не потерялся в пещере той. И снова вслед за темною пещерою привиделась мне Волга-река, начало лета и купанье в ней меня, младенца. Как матушка моя меня держит на руках своих и в воду окунает, а я верещу, будто поросенок молочный. И только в брызгах воды светлые глаза матушки моей мне привиделись, как невольно полились у меня слезы горькие-прегорькие. А как полились слезы, так само собой и зарыдал я почти так, как велел мне старый монах, а ему, старому монаху велели в давние времена люди-великаны, пришедшие с Юга. И выходило так у меня рыдать, что вдох получался прерывистый, а выдох долгий; что рот не был сильно открыт, но и закрыт не был; да и звук, как велел мне наставник мой, с резвостью завидной из глотки моей вылетал; и ничего, совершенно ничего звук этот не значил.
Один Бог ведает, сколько прорыдал я, думая о том, что дни мои земные закончатся здесь – на Крестовой горе с вечной шапкою снежною; что никогда более не увидеть мне матушки моей, не смотреть на церкви родимой Старицы, на монастырь древний, на Волгу любимую, на зимнюю дорогу в село Красное… Когда же пришел я в себя, узрел улыбку старого монаха. «Что, Василий, – молвил он, – прошла хворь твоя?» Ничего не оставалось мне, как признаться в правоте старого монаха – хворь ведь моя, и правда, прошла, словно и не было ее вовсе. Уже потом поведал мне монах, что людей таким вот образом по древнему рецепту людей-великанов не только лечат, но и сроки жизни людской увеличивают до ста лет, а то и более. Не верилось мне в это тогда, а между тем из времени нынешнего, когда усердно пишу я строки эти, сидя на берегу Волги в милой моему сердцу Старице, признаюсь, что ныне возраст мой – сто пятнадцать лет. И причин иных, кроме как той, что довелось мне в годы пребывания на Крестовой горе научиться дышать плача, не вижу я в столь долгой жизни. Потом много раз повторял я урок старого монаха – рыдал по рецепту людей-великанов, вдох делая коротким и прерывистым, а выдох – долгим и звучным. Вернулся в Старицу когда я после семилетнего пребывания на Крестовой горе, так соседи посмеивались надо мной, иные сердились даже – дескать, Василий, побывал в странах дальних, а научился только плакать как бабка или девушка. Однако же, как с кем-то из горожан, соседей ближних или дальних, а то еще пуще родни моей хворь приключалась какая или просто страдание, так все чаще стали бегать не к бабке Прасковье за десять верст от Старицы в село Чукавино, а ко мне. Говорили поначалу: «Василий, порыдай на меня». Отвечал я таким вот просителям: «За тебя никто не порыдает, пока сам ты того не захочешь, пока сам не сможешь разрыдаться». Не верили мне, а все же приходили, вспоминали горечь какую из жизни своей, да и рыдали в голос, непременно на прерывистом вдохе и долгом выдохе. Хотя, признаться, и до сей поры иные посмеиваются надо мной за учение о плаче исцеляющем, пришедшее от людей-великанов, век коих мерялся столетиями, а не годами как у нас, на Крестовую гору…»
Почему Кайлас – Крестовая гора?
Конечно, мы были в восторге от прочитанного.
– Какая все-таки молодец Алексия! – первым нарушил тишину Кайласа Петрович.
– Да уж, – с нескрываемой гордостью согласился с зятем Мессинг. – Очевидно, что Крестовая гора – это и есть Кайлас…
– Очевидно? – перебила Мишеля Настя.
Мессинг не обиделся, а пояснил то, что вообще-то, действительно, было очевидно для нас всех, кроме Насти:
– Само название в записках Василия Кривого Быка этой горы – Крестовая – абсолютно соотносится с самой конфигурацией Кайласа, овраги коего создают рисунок свастики. А свастика это, коллеги, не что иное, как крест. Не так ли?
Как опробовать методику Василия?
Кажется, Настя уступила гению убеждения Мишеля Мессинга. Нас убеждать ему было не нужно. Нам было интересно применить на практике методику из записок Василия со странным прозвищем Кривой Бык.
– Можно ли опробовать предложенное на практике? – как бы сам у себя спросил Мишель и сам же себе ответил:
– Однозначно – да. Немного о том, как заставить себя заплакать. Для Насти, скажем, это легче, чем для меня построить простейший ипсилон…
– Почему это для меня – легче? – встрепенулась Настя. – Я что, плаксивей всех в этой компании?
– В этой компании, Настя, вы лучше всех конечно же, – как ни в чем не бывало, продолжал Мессинг. – Однако гендерное отличие с высокой долей уверенности позволяет констатировать куда как большую степень экспликации вашего внутреннего мира…
Мне пришлось прервать Мессинга, потому что я испугался, что мой друг своими речами совсем обидит девушку:
– Настенька, Мишель только хочет сказать, что женщины плачут чаще мужчин. Стало быть, и вам зарыдать будет проще, чем, допустим, Петровичу или Леониду.
– А вам, Рушель? – спросила Настя.
– Ну и мне, конечно, тоже. Согласитесь, Настя, было бы удивительно, если бы мне было заплакать легко, как, например, вам, а Петровичу и Леониду – трудно.
– А вам, Мишель, легко зарыдать? – Настя, кажется, решила опросить каждого из нас на предмет способности расплакаться в терапевтических целях.
– Легче, чем вы думаете, Настенька, – неожиданно ответил Мессинг.
– Это почему? – удивилась Настя.
– Ничего здесь нет удивительного. Вы же все помните коллеги, как удалось разрыдаться автору записок Василию Кривому Быку. Он должен был вспомнить что-то очень грустное из своей жизни, как советовал ему старый монах. Василию не удалось сделать этого, но напомню, что ему пришла в голову тоска по Родине, которая была далеко. Тогда-то хворый Василий и разрыдался, как велел ему наставник. Методика стара как мир, коллеги. Конечно же вы знаете, что нечто похожее используют актеры, когда им необходимо заплакать по роли. В театральных институтах методику изучают на младших курсах: надо вспомнить что-то грустное из жизни, даже книгу или фильм, над которыми когда-нибудь расплакались. Но опять же, коллеги, даже по этой методике женщинам легче, ибо женщины куда как в большей степени впечатлительны, нежели мужчины. Над мелодрамой женщины плачут куда чаще, чем мужчины.
– Это так, – заметил Леонид, – но признаюсь, что для меня лично такая методика отнюдь не может показаться сложной. Сколько себя помню, плакал над книгами. И до сих пор плачу, хотя и тщательно скрываю это.
– Леонид прав, – отозвался Петрович. – Я тоже при желании могу по данной технике заставить себя зарыдать, если понадобится. И мы бы с вами уже сейчас могли опробовать эту технику, вот только опасаюсь я… Опасаюсь, как бы не было, как в прошлый раз…
Техника рыдающего дыхания совершенно безобидна!
Да, случай с отравлением Петровича кислородом помнился еще ох как красочно. Все мы ждали, что скажет мудрый Мессинг. Тот вопреки обыкновению не заставил ждать долго:
– Эта техника не опасна. Я уверен в этом на все сто.
– Но откуда такая уверенность? – спросил я.
– Видите ли, Рушель, не стану скрывать от вас, но для меня техника, предложенная Василием Кривым Быком, вовсе не стала откровением. И прежде сталкивался я с методикой исцеляющего рыдания за долгие годы моей ученой практики. Или вы всерьез думаете, что заявившая о себе в XV веке методика могла кануть в Лету? Конечно же нет. Лет десять тому назад был я в экспедиции на Западной Двине. Кстати сказать, исток этой реки, которая в Прибалтике именуется Даугава, расположен недалеко от истока Волги. То есть места, в коих я пребывал в то лето, находились в непосредственной близости от того самого города Старицы, где завершил свою долгую жизнь Василий Кривой Бык. Но, возможно, это всего лишь совпадение. Так или иначе, а довелось мне в той экспедиции простудиться не на шутку. Вскоре я понял, что не банальная простуда меня одолела, а нечто худшее. Не буду описывать всех симптомов, расскажу только о том, что был это первый случай в моей практике, когда столкнулся я с исцеляющим рыданием. Один старик из местных, узнав о моей болезни, не замедлил явиться в наш лагерь и прямо, без всяких околичностей рассказал мне, что я должен хорошенько проплакаться. Вы, коллеги, вероятно, думаете, что меня нужно было долго уговаривать? Отнюдь нет! Положение мое было таково, что абсолютно на все был я согласен в ту пору. Вот что недуги могут делать с людьми! Конечно же, коллеги, я ухватился за совет старика, как утопающий хватается за спасательный круг. И, вы мне не поверите, но недуг уже на следующее утро словно рукою сняло. Будто и не было страшной болезни, внезапно одолевшей меня.
Когда Мессинг закончил, Леонид спросил:
– Мишель, возможно, вы оговорились, сказав, что тогда на Западной Двине был первый случай столкновения с методикой рыдающего дыхания. Может быть, если это не оговорка, были случаи и после?
– Нет, Леонид, – улыбнулся Мессинг, – это не оговорка вовсе. Было еще два случая использования мною рыдающего дыхания после выздоровления. Второй случай произошел два года тому назад. Я встретил своего старого приятеля, с которым мы учились в аспирантуре. И тот пожаловался, что его мама болеет вот уже больше года. Тогда сам не знаю почему, но вспомнил я про рыдающее дыхание и, конечно, посоветовал моему товарищу попросить маму поплакать так, как учил меня плакать старик на Западной Двине. Через неделю мой товарищ по аспирантуре звонил мне с благодарностью – мама его выздоровела полностью. Кстати говоря, по сей день она жива и здорова. Третий же произошел совсем недавно. Вернее, это даже и не случай, а целостная система фактов. Все вы знаете моих любимых внучат и детей Петровича, расчудесных наших близнецов Кольку и Польку. Все вы так же знаете, что дети часто болеют. При всей своей уникальности Колька и Полька в этом плане не исключение – бывает, что и они болеют как самые обыкновенные детишки. Заболевают обыкновенно вместе, так уж близнецы устроены. Впрочем, находящиеся рядом дети обычно легко заражаются друг от друга. Однако же стал замечать я странную закономерность: заболевают Колька и Полька вместе, а вот выздоравливает сначала Полька и только через несколько дней Колька. Почему? – задался я вопросом. Полька – девочка, а стало быть, плачет чаще, чем Колька, и лечится этим. Колька не плачет и продолжает болеть. Тогда я, когда внучата в очередной раз расхворались, сел на Колькину кроватку и сказал внуку, что вот, дескать, попробовал бы ты поплакать, что ли. Сами понимаете, какие возражения встретил я со стороны мальчика, и полагаю, догадываетесь, что мне пришлось прибегнуть к небольшой хитрости. Поспорил с Колькой, что он заплакать не сможет, Колька же, как вы понимаете, не менее решительно настаивал на обратном. На что мы спорили, я умолчу. Скажу лишь, что, как и планировалось, я проспорил внуку – тот в конце концов вполне натурально, слезами разрыдался. Рыдание, правда, хоть и было честным, но сбивалось на смех. И все же это не помешало Кольке на этот раз выздороветь вместе со своей сестрой. С той поры мы с Колькой активно практикуем плач, как только кому-то из нас случается заболеть. Таким образом, коллеги, повторюсь: данная техника не стала для меня новшеством. И следовательно, даже коллективное использование ее в условиях Кайласа вполне оправданно и допустимо.
– Послушайте, Мишель, – меня вдруг осенило, – ведь если вы столь часто использовали технику исцеляющего рыдания, то и вы, Мишель, получается, жить будет долго – никак не меньше, чем наш дорогой Александр Федорович Белоусов или Петрович.
– А почему бы и нет? – хитро улыбнулся Мессинг. – Чем, Рушель, я хуже своего зятя? Шучу-шучу. Это, как говорится, время покажет. Нынче предлагаю всем нам опробовать методику рыдающего дыхания прямо здесь и сейчас. Только прежде давайте все-таки пообедаем.Мы испытываем рыдающее дыхание
А ведь и правда, – об обеде мы как-то и позабыли. Мы быстро съели положенное и приготовились к сеансу исцеляющего рыдания по методике людей-великанов, пришедших на Кайлас в стародавние времена, старого монаха, Василия Кривого Быка, старика с верховья Западной Двины и Мишеля Мессинга. Забегая вперед, скажу, что расплакаться удалось тогда всем – и Мишелю, и Петровичу, и Леониду, и Насте, и мне. Уже потом попросил я моих товарищей описать, что каждый из них представил, чтобы разрыдаться в тот день на Кайласе. Позволю себе привести последовательно наши записи не только для интереса, но и из соображений практического свойства: возможно, кому-то наши ощущения и пригодятся в качестве своего рода подспорья, если вдруг случится так, что своих собственных ощущений, вызывающих слезы, подобрать не получится.
Тогда на Кайласе мы, чтобы не смущать друга, разошлись по разным концам поляны. Вот что представлял каждый из нас, чтобы искренне разрыдаться.
Мишель Мессинг
У меня, как вы знаете, уже была практика использования рыдающего дыхания. Но сразу оговорюсь, что при каждом новом обращении к этой технике я старался вызывать слезы новым воспоминанием. На этот раз я обратился к воспоминанию из детства. Младшая школа, второй класс, вторая четверть, вторая смена. Декабрьский вечер. Я пришел из школы, быстро сделал уроки и – скорей на улицу. Там конечно же темно, но не сидеть же дома, когда весь двор завален снегом, а днем была оттепель, которая сделала этот снег таким липким! Ну просто в самый раз для того, чтобы лепить снеговика! Знаете ли вы, как лепить снеговика? Разумеется, знаете, однако все же позволю себе описать весь этот занимательнейший процесс ради полноты экспликации последовательного развертывания вызова слез; проще говоря, в той системе, в какой представил все это тогда на Кайласе. Сначала лепится маленький снежок, который потом надо катать по липкому снегу, чтобы получился большой снежный шар. Всего же шаров должно быть три: большой, средний и маленький. Большой являет собой основание, поэтому желательно и даже обязательно надо завершить его строительство в том месте, где будет стоять сам снеговик, ведь потом двигать этот шар очень тяжело. Второй будет поменьше, потому не составит большого труда приподнять этот второй снежный ком таким образом, чтобы водрузить его на первый. Третий из них окажется самым легким, скатать его гораздо легче. Вот снеговик и готов. Но теперь, чтобы снежная баба сделалась живой, надобно сделать глаза, рот, нос, руки, шапку. Помните? Глаза и рот – угольки, нос – морковка, руки – прутики, а на голову вместо шапки надевается ведро. Красив вышел снеговик! Полюбовавшись на свое творение, я направился домой – пора уже было читать книжку и спать. Как сейчас помню, что в тот вечер читал я «Следопыта» Фенимора Купера. Была это уже третья по счету книга из серии про Натти Бампо, знаменитого Кожаного Чулка. Приключения этого героя так меня увлекали, что порой даже домой тянуло с улицы.
В тот вечер, правда, я несколько раз отвлекся от чтения, подбегая к окошку – освещенный одиноким фонарем стоял мой снеговик и грустил без меня… Утром, только проснувшись, сразу ринулся я к окну, чтобы посмотреть, как там поживает мой снеговик. И что же предстало взору моему? Снеговик, сделанный вчера вечером с такою любовью, был разрушен – и не оттепелью, не ветром или обильным снегопадом, разрушен хулиганами, которым было нечем заняться, некуда было деть силу молодецкую, вот они и приложились ногами и руками к моему творению… Разрыдался я, второклассник, горько-прегорько, от печали своей не пошел в тот день в школу, а горевал в одиночестве. И сейчас, признаться, когда пишу эти строки за дисплеем компьютера, слезы наворачиваются на глаза. Теперь уже понимаю, что жаль мне не снеговика, а себя в детстве. Тогда же, на Кайласе, только вспомнил я всю историю со снеговиком во дворе, то разрыдался – к тому и стремился.
Петрович
Жизнь моя долгая на этой земле изобиловала историями самыми разными. Были и такие, которые и по прошествии многих лет могут и сейчас заставить меня всплакнуть. Еще одна грань жизни моей, способная спровоцировать скупую мужскую слезу, – потери… Но, признаться, для исцеляющего рыдания обращение к этой грани считаю перебором. А потому, рискуя прослыть не очень оригинальным, расскажу, что решил идти по пути не личного житейского опыта, а опыта культурного. Стал припоминать фильмы, которые теоретически могли бы заставить меня зарыдать. Вспомнил, что Алексия всегда плачет, когда смотрит «Титаник» или «Призрак». Вспомнил и улыбнулся – такие фильмы меня вряд ли способны подвигнуть на рыдание. Что же тогда? Может быть, «Форрест Гамп»? Стал вспоминать эпизоды из этого фильма, которые мне нравились больше всего: например, выступление Джона Леннона по телевизору, или новые ноги лейтенанта Дэна… Было светло на душе, но слез не было. Какой-то намек на слезу появился лишь тогда, когда вспомнил финал фильма: маленький сын Форреста стоит перед школьным автобусом, как когда-то его отец. Водитель-дама, прежде курившая сигарету, теперь жует резинку. Малыш говорит, как и его отец: «Я Форрест… Форрест Гамп…»… Впрочем, заплакать в голос, зарыдать, как требовалось, не вышло. Пришлось плыть по волне памяти дальше.
Вспомнил еще один фильм – «Зеленая миля». Огромного доброго негра, сидящего в тюрьме по ложному обвинению. Вспомнил грустные глаза его, его любовь к маленькому мышонку… Этот великан, которому грозил электрический стул, так трогательно произносил: «Это, наверное, цирковой мышонок», что вслед за этим сразу хочется поплакать, но не зарыдать. Стало быть, и «Зеленая миля» не помогает. Что еще? «Английский пациент»? «Спасти рядового Райана»? «Список Шиндлера»? Нет, все это вряд ли поможет, если не помогли два моих любимых фильма с Томом Хэнксом… Что же делать? Начинаю мысленно прокручивать в голове наиболее трогательные фрагменты из фильма «Достучаться до небес». Помните? Два смертельно больных парня сбегают из госпиталя и едут по Германии к морю – едут лишь за тем, чтобы успеть в этой еще жизни увидеть настоящее море, ведь там, на небесах, нужно будет разговаривать о море. По пути парни ввязываются в какие-то криминально-полицейские разборки, и когда уже кажется, что им пришел конец, самый главный бандит лично прибыл свести с ними счеты. Вот тогда и наступает самое настоящее рыдание, которого так ждешь иногда и которое никак приходить не хочет… Этот самый главный бандит, которого играет Рутгер Хауэр, вдруг неожиданно говорит: «Да этим парням надо срочно ехать к морю! Ведь у них только и разговоров, что про море!» И во слезы навернулись на глаза, вот уже потекли по щекам, вот и зарыдал, как порою бывало в детстве… И как же, правда, хочется, увидеть море…
Леонид
По долгу службы я много читал и читаю поныне, поэтому, когда на Кайласе Рушель дал задание зарыдать, я почти сразу для себя решил, что попробую вспомнить что-то из прочитанного. Ведь любимая мною немецкая литература, по правде сказать, изобилует такого рода мотивами и сюжетами, кои без труда могут способствовать самому натуральному плачу навзрыд. Стал перебирать в голове имена и названия. Писатели-романтики начала XIX века: Клейст, Тик и наконец Эрнст Теодор Амадей Гофман. На его «Золотом горшке» останавливаюсь в надежде спровоцировать слезы, но – нет. Приходится идти дальше по тому же самому веку: Генрих Гейне с его балладами, странными снами, легендарными видениями… Опять не то. Братья Манны? У Томаса Манна выбираю новеллу «Смерть в Венеции», момент, когда главный герой на корабле видит странного юношу. Что же в нем странного? Примерно так размышляет Густав фон Ашенбах. И вдруг, о ужас, видит, что это никакой не юноша, а старик, загримированный под юношу, пытающийся казаться своим в компании молодежи. Но вот старик этот напился, и у него выпала вставная челюсть. Может показаться странным, но я, читая этот момент, всегда испытывал такое сочувствие к старику, что почти всегда плакал. Это же трагедия, господа! Стремление вернуть молодость всеми правдами и неправдами, желание остановить естественный ход вещей… Но к слову, кто сказал, что это естественный ход? Я бы назвал его с полным правом противоестественным, да! Я не хочу быть стариком, хочу всегда оставаться молодым! Справедливости ради скажу, что тогда на Кайласе мои воспоминания о молодящемся старике не дали нужного результата. Я припомнил Бертольда Брехта, Гюнтера Грасса, но тоже тщетно. Но я не отчаялся, а продолжил думать об искусстве. Только теперь вспоминать стал музыку: инструментальные партии, лица творцов: Моцарт, Бетховен, Шопен… Но что же это? Ни одна мелодия не оказалась способной вызвать во мне слезы, стать первопричиной исцеляющего рыдания, столь чаемого сейчас. Ведь по большому счету экспедиция на Кайлас затевалась во многом ради меня, ради того, чтобы я смог стать здоровым. А я так бездарно не могу заплакать! Уже от одной этой мысли можно было зарыдать, однако почему-то не получалось.
Тут на помощь мне пришло одно воспоминание из детства. Дело в том, что в школьные годы было у меня одно хобби, которое заполняло собою чуть ли не все свободное от занятий в школе время, – я был филателистом. Причем собирал марки с изображением гор. Я часами мог любоваться маленькими шедеврами своей коллекции и говорить о моих марках. Вы не поверите, но в мире не было для меня ничего красивее тех гор на марках. Обновлять свою коллекцию я ходил в магазин «Филателия», где традиционно оставлял почти все деньги, что родители давали мне на карманные расходы; в школе и во дворе менялся марками с такими же увлеченными ребятами, как и я. А еще порою выбирался на «черный» рынок, где взрослые коллекционеры продавали и отдельные марки, и тематические наборы, и целые коллекции – иногда уникальные и стоившие целые состояния. Вот там, на черном рынке и довелось мне однажды увидеть такую марку, которой захотелось мне завладеть во что бы то ни стало. Дядька, эту марку продававший, назвал такую цену, что мне чуть не стало плохо, но мне казалось, что марка того стоила. И я уже не мог думать ни о чем другом, кроме как о ней. На марке была изображена знаменитая Медведь-гора в Крыму в лучах закатного солнца. Я побежал домой, попросив дядьку с маркой никуда не уходить и никому ее не продавать. Дома одним ударом молотка разбил свинью-копилку, сгреб деньги в карман и побежал снова на рынок. Дядька ждал меня. Воровато озираясь, принял от меня деньги, которых вообще-то хватило бы на покупку приличного набора редких марок. Придя домой, я не мог налюбоваться на свою новую марку. А на следующий день отнес ее показать в кружок филателистов. Руководитель нашего кружка Виталий Афанасьевич, посмотрев на мое приобретение, спокойно сказал: «Вынужден тебя, Лёня, разочаровать. Это совсем не марка». «Но что это?!» – воскликнул я. Виталий Афанасьевич достал с полки какой-то журнал. Я был настолько потрясен, что не запомнил названия журнала. В журнале я увидел мою марку с Медведь-горой. «А как же зубчики?» – спросил я. «Зубчики делаются при помощи специальных ножниц», – отвечал Виталий Афанасьевич. Выходит, тот дядька вырезал из журнала зубчатыми ножницами маленькую картинку, а я… Как же тогда прямо в кружке я зарыдал! Не буду рассказывать о том, как успокаивали меня товарищи, как сам я себя пытался успокоить. Ведь на Кайласе мне было важно достичь того же состояния. И то, что не удалось сделать ни Гофману, ни Гейне, ни Томасу Манну, ни Моцарту, ни Бетховену, удалось сделать неизвестному дядьке из детства. Разрыдался я, взрослый, на Кайласе пуще, чем тогда в детстве. Слезы лились и лились. Важный урок вынес я из того случая на Кайласе: где бессилен культурный и исторический опыт, там придет на помощь опыт личный.
Настя Ветрова
Да, поскольку я женщина, могу расплакаться, если есть повод. Но плакать по заказу? Вот уже чего-чего, а этого делать мне не приходилось. Скажем, когда мне надо было выпросить у мамы новую куклу, можно было бы и заплакать. Но у меня не получалось, и оставалась я без куклы. Конечно, еще не факт: заплачь я – купили бы мне куклу. Мама моя совсем не падкая на такие «эффекты».
Тогда, на Кайласе, я задумалась. «Чепуха это, – решила я тогда, – что девушке только повод дай, так она и рада будет зарыдать. И вообще все чепуха в этом мире». И только подумала я так, как глаза стали слезами заполняться. С одной стороны, понимала я, что неплохо было бы эффект этот усилить, но с другой стороны, делалось почему-то стыдно, оттого, что взяла да и заплакала как ребенок. Такая злость взяла, что разревелась ни с того ни с сего, зарыдала. Мысли такие возникли – хоть стой, хоть падай: чего достигла я в этой жизни? Ну, университет закончила. Ну и что с того? Мало ли дур в нашем мире с университетским образованием. Ну, журналисткой стала более-менее известной. Но – такая ли известная? Нет, все не то. Кто же я? Настя, Настя Ветрова. Я живу, а зачем? Не раз слышала и читала, что люди живут для любви. Вспомнились строки: «И тот, кто идет без любви хоть минуту, на похороны свои он идет». Кто написал эти строки, я не помню, но как же прав этот поэт! Получается, все эти годы я шла на свои похороны? Да. Потому что все эти годы жила без любви. Так о чем же я тоскую здесь и сейчас? О любви, которой не знаю. Узнаю ли в будущем? Не могу ответить на этот вопрос. Как же это горько и больно – жить без любви!
Жизнь дается только раз, а я живу не так. Одна ли я такая? Нет, конечно. Однако легче ли оттого? А хочу ли я любить? Даже на этот вопрос нет ответа у меня. Будущее без любви? Как страшно. А значит, все-таки я мечтаю о любви. А если любовь будет неразделенной? Нетушки – Мессинг прочел стихотворение Лебелянского, так что если любовь будет, то уж точно взаимная. А если нет?! Мне стало не по себе. Слезы так и лились по щекам. Когда же наконец я зарыдаю, как положено? Да и что это значит: как положено? Кем положено? И вообще: почему моей жизнью все время кто-то распоряжается? Зачем мне эта любовь, если тот, кого я полюблю, будет командовать мною? Или это я буду им командовать? Вот захочу и буду, да! Ой, а ведь я снова реву, когда пишу эти строки. Мысли, что тогда одолели меня на Кайласе, и сейчас завладели моим сердцем. И ощущение ровно то же: жалость к себе самой, к Настей Ветровой, живущей без любви. Тогда я этими мыслями о жизни без любви накрутила себя до того, что прорыдала дольше всех. Но теперь уверена, что не будь того рыдания на Кайласе, не было бы и всего того, что последовало вслед за ним и позволило мне пересмотреть свое отношение к жизни, к миру, к себе, к своему месту в мире, ко всему тому, что называем мы коротким и огромным словом – Любовь…
Рушель Блаво
Теперь, когда мне приходится вспоминать мои мысли и чувства в тот день на Кайласе, мне трудновато понять себя тогдашнего. Сначала перебрал свои воспоминания, лица и голоса ушедших близких моих, стал припоминать книги прочитанные и фильмы просмотренные. И среди всего этого много было печального, но почему-то слезы не вызывались. Я видел, что все мои товарищи уже плачут, я же оставался спокоен, сколько ни накручивал себя воспоминаниями и впечатлениями. В какой-то момент я понял, что такого рода тренинги, подходящие для других, для меня, потомственного целителя из рода Блаво, носителя тайного знака на ладони, практически не подходят. Мне следовало отыскать иной путь.
Мысленным взором я проник в грядущее. Сколько человеку отпущено лет на этой Земле? Не так уж много. Но сколь прекрасна Природа вокруг нас! Как чудесен этот закат! Как прелестен рассвет над неподвижной гладью озера! А доводилось ли вам, друзья, сидеть на берегу моря ранней весной? Море шумит, волнуется, а вы спокойны, потому что знаете: впереди у вас долгие-долгие годы жизни, множество славных дел, которые вы успеете сделать. Пока можете отдохнуть, несколько часов кряду посидеть и послушать шум моря. Редкие крики чаек, на самом горизонте силуэты кораблей, кажущиеся застывшими в безграничном водном пространстве. Вы счастливы. А теперь загляните в грядущее, лет этак на пятьдесят вперед. Вас в этот мире уже нет, вы никогда больше не увидите моря, не услышите шума морского прибоя, не почувствуете запах соленой воды, не сможете наслаждаться летними ливнями и золотом покровом осеннего леса, рыбалкой на озере и походом за грибами в лес за деревней…. Вам жаль себя, потерявшего все это?
Да, так устроен наш мир, так устроен человек в этом мире: все бренно… Думал я о том, сколько раз еще смогу я любоваться весною. И так грустно мне сделалось от мыслей тех, что слезы потекли из глаз. А затем последовало рыдание…
Итак, всем нам в тот день на Кайласе удалось разрыдаться, как и было задумано. Прекрасно помню, как плакал я, не забывая при этом делать короткий прерывистый вдох (это несложно сделать при плаче) и долгий выдох, что несколько сложнее. Впрочем, исцеляющее рыдание или, как еще его называют, рыдающее дыхание удается в конечном итоге всем. И знаете, так получилось, что в процессе этого рыдания я вдруг понял: не случайно было прочитано Мессингом стихотворение Василия Дмитриевича Лебелянского, страхующее от неразделенной любви; не случайным был разговор, возникший у нас тогда о соотнесении дыхания и любви. В процессе своего плача я посмотрел на Леонида и Настю и подумал: «А как было бы хорошо, если у моего друга и всеми нами горячо любимой Насти Ветровой возникнет взаимное чувство». И почему-то возникла уверенность в том, что так и будет. «Нет, не зря и Настя, и Леонид оказались вместе в нашей экспедиции!» – решил я.
Все мы закончили плакать почти одновременно, разве что Леонид рыдал чуть дольше остальных. Сели в кружок и стали делиться впечатлениями, которые по большей части совпали у всех нас – все мы испытали величайшее и новое для нас всех чувство невиданного облегчения. Словно всю жизнь несли на гору огромный камень, и вот теперь принесли на вершину и подле него присели отдохнуть от трудов наших, замерли духовно и физически над миром. К тому же меня посетила ни с чем не сравнимая радость ученого, лично на себе испытавшего открытие и доказавшего его справедливость. Таким образом, нам только и оставалось, что признать: исцеляющее рыдание не просто существует как данность, как феномен; оно способно принести облегчение. Сошлись мы и на том, что, поплакав вдоволь, каждый из нас избавился от накопившейся за эти дни усталости, и еще на том, что те или иные легкие недомогания прошли сами собой в одночасье. Радость, большая радость владела нами в те минуты после всеобщего плача на горной тропе на Кайласе.
Но надо было двигаться дальше, ведь близился вечер, а мы еще не дошли до монастыря. Дружно зашагали мы вверх по тропе, а Леонид, Мессинг и Настя даже запели какую-то песню не немецком языке, которой прежде мне никогда слышать не доводилось, однако почему-то было ощущение, что песня эта мне знакома с детства – столь радостные чувства переполняли меня.Монастырь-2
Солнце уже садилось за горизонт, когда нашим взорам предстал монастырь. Он был гораздо больше и, я бы сказал, значительнее, чем тот, в котором мы были ранее. Закатное солнце золотило крыши пагод и скульптуры животных возле монастырских ворот.
Монастырские скульптуры
Я насчитал ровно двенадцать скульптур трех видов животных, каждый вид повторялся в скульптурной группе четыре раза. Были это четыре коровы, четыре лошади и четыре антилопы. Пока я думал, что может означать данная система копытных, Мессинг разъяснил всем нам внятно и достаточно подробно:
– Это, коллеги, анималистические изображения, соотносимые с ма́рутами. Да-да, именно так: ударение на первом слоге. Хотя монастырь, который мы видим, и является буддийским, все же на Кайласе, как я уже говорил, можно наблюдать слияние различных религиозных традиций. Вот и в этих скульптурах отчетливо заметно влияние индуизма. В частности, культа ма́рутов, которых, по одним источникам, было всего семеро, по другим – трижды семь, то есть двадцать один, по третьим же, ни много ни мало, трижды шестьдесят – сто восемьдесят, стало быть. Но не важно, сколько их. Важнее, коллеги, что эти братья-ма́руты были рождены от священной коровы Пришни и ею же вскормлены. Отсюда четыре изображения коровы в этой скульптурной группе.
– А еще восемь – это кто? – спросила Настя.
Мессинг не стал томить ни девушку, ни нас:
– Это, коллеги, четыре антилопы, а вот это – четыре лошади. В индуистской традиции ма́руты изображаются в виде прекрасных юношей в сверкающих одеждах; в их руках – золотые топоры, копья-молнии, ножи, луки со стрелами. Колесницы ма́руты запрягают лошадьми и антилопами. При помощи этих колесниц ма́рутам было легче проноситься по небу, с легкость преодолевать границы подземного и небесного царств. Многое подвластно ма́рутам. Например, раскалывать скалы и горы, сотрясать крепости, рвать небо и насаждать темноту. Могут они проливать дождь, вызывать гром и молнию, реки вспять поворачивать и насылать туман. Сам Индра, когда собирается на битву, непременно берет с собой в помощники ма́рутов. Хотя, по правде сказать, не так все гладко в отношениях Индры и ма́рутов. Был, к примеру, случай, когда знаменитый певец Агастья принес жертву ма́рутам, а Индра взял да и присвоил ее. Ма́руты сильно тогда разозлились на Индру. И не вмешайся в конфликт тот самый певец Агастья, не избежать было бы большой войны. Люди обращаются к ма́рутам за помощью, если случаются болезни, если дождь нужен, если скот заболеет, если одолеет нужда. Еще могут ма́руты помочь тем, кто жаждет славы земной. Да-да не удивляйтесь, такие просьбы тоже выполняют братья-ма́руты. Наконец, того, кто оказался перед лицом насильственной смерти, спасают тоже ма́руты.
Почему ма́руты важны для нас
Леонид, как филолог, по всей видимости, не мог не задать вопрос:
– Скажите, Мишель, а какова этимология слова «ма́руты»?
– О, тут все очень не просто, – заметил Мессинг. – Одни ученые искренне полагают, что имя этих божеств этимологически восходит к имени италийского бога Марса, более известного в римской традиции как бог войны. Судите сами.
И Мессинг прутиком написал на песке:Mārs – Mart – Māvort – Marut – Māvrt
– Вот такой ряд, – продолжил он, – служит для этих ученых лингвистическим доказательством справедливости их выводов о связи индуистских ма́рутов и италийско-римского Марса.
– Но вы сами, как мы можем заметить, со скепсисом относитесь к этой концепции, не так ли? – сказал Петрович.
– Да, это так. И, как вы понимаете, коллеги, данная версия происхождения имени этих божеств – отнюдь не единственная.
Мессинг снова написал не песке:márya
И тут же пояснил:
– Это, коллеги, не всем нам известное женское имя. Это слово записано латиницей с древнеиндийского языка и означает – «юноша». Потому и написал я его с маленькой буквы. Так вот, некоторые исследователи считают, что слово «ма́руты» – не более, чем производное от «мария», то есть «юноша». Здравое зерно здесь есть. И я бы даже принял эту версию, если бы не было еще одной концепции, которая, на мой взгляд, куда как ближе к истине. Итак…
Мессинг все тем же прутиком аккуратно вывел:mar – ut – / vat —
С нескрываемой гордостью посмотрел он на нас, ожидая, вероятно, какой-то реакции. Для меня весь этот ряд был загадкой, как, полагаю, и для Насти с Петровичем. Но может быть, Леонид в состоянии дать какой-нибудь комментарий? Нет, Леонид, хотя и морщил с усердием лоб, понять толком ничего не мог. Мессинг торжествовал, подобно парящему в облаках орлу, с превосходством взирающему на копошащихся внизу мелких тварей. Торжество бы это могло продолжаться довольно долго, если бы наша Настя не вымолвила скептически:
– Ну, и что значат эти ваши каракули?
Да, пожалуй, вот так – с ехидцей – только и можно было вернуть на бренную Землю нашего «небожителя» Мишеля Мессинга. «С возвращением», – подумал я, когда Мессинг ответил, как ни в чем не бывало:
– А это, коллеги, как и в предыдущем случае, сочетание из древнеиндийского. Означает: «веющий с моря». Я, коллеги, специально столь подробно рассказывал вам о ма́рутах все, что знаю о них. Дело в том, что предложенная нашему вниманию скульптурная группа, украшающая данный монастырь, состоящая из четырех коров, четырех антилоп и четырех лошадей, посвященная, как мы убедились, братьям-марутам. То, что эта группа находится здесь, говорит о многом. Почитание культа ма́рутов в этом монастыре является очевидным знаком того, что за этими стенами и в этих пагодах царствует культ воздуха. Ма́руты являются божествами всего, что связано с воздушной стихией: буря, ветер, гроза. Теперь, думаю, всем вам понятно, ради чего так усердно обращал я ваше внимание на эту дюжину скульптурных изображений. Ждите, коллеги, чего-то очень важного. Будьте готовы к открытиям!Монастырь воздуха
Так завершил свою речь Мессинг и жестом пригласил нас проследовать за ним к главным воротам в монастырь, в котором, как теперь мы знали, царит культ воздуха – той стихии, ради которой мы и прибыли сюда.
За воротами ждал нас молодой монах. Улыбаясь, он пригласил нас в главную пагоду. По пути можно было внимательнее рассмотреть статуи животных. Впрочем, ничего примечательного я не заметил.
В главной пагоде нас ждал настоятель – седовласый старик со светлыми и добрыми глазами. Мы рассказали о себе, ничего не скрывая; рассказали мы и о том, что догадались по скульптурам животных о поклонении в этом монастыре ма́рутам. Это, кажется, расположило настоятеля к нам, и он поведал, что в этом монастыре, где он является настоятелем более четверти века, практикуется особый тип дыхания, завещанный, как гласит предание, отцом братьев-ма́рутов – самим великим Рудрой, покровителем грома, живущим на далеком Севере. Настоятель не имел ничего против того, чтобы мы посмотрели, как этот тип используется на практике.
Дыхательные практики от Рудры
В главную пагоду были вызваны монахи, готовые представить нам все то, что в стародавние времена завещал этому монастырю отец ма́рутов. Настоятель пояснил:
– Существует три основных способа выполнения заветов Рудры: головой, туловищем и ногами. Кроме того, есть две дополнительных программы. Начнем с самого первого способа – с головы.
Упражнения для головы
Поделиться книгой: