Елена Рубинштейн. Женщина, сотворившая красоту

В Висбадене, городке на северном берегу Рейна, Елена подружится с доктором Йозефом Каппом, директором термального курорта, который пропишет ей лечение для вен, так как она страдает нарушением кровообращения. Елена внимательно изучает его методику, которой намерена воспользоваться. Этот врач становится одним из главных ее консультантов. Всякий раз, когда Елене необходимо вооружиться очередной порцией медицинских познаний, а ее жажда учиться не ослабевает никогда, она обращается к нему.

Затем Елена отправляется в Париж.

Париж «прекрасной эпохи» бурно наслаждается жизнью. Елена с первого взгляда влюбляется в этот город; до конца жизни он останется одним из ее самых любимых мест. Во время своего недолгого пребывания там ею овладевает жажда приобретательства: она покупает вазы Эмиля Галле, флаконы Рене Лалика, украшения, наряды и несколько картин.

Со вкусом тратя деньги, которые сама заработала, Елена впервые заказывает себе туалеты в домах высокой моды Дусе и Ворта на Рю-де-ля-Пэ. Она оценила по достоинству обволакивающий комфорт приемных и примерочных, балетные движения продавщиц, завораживающих посетительниц вихрем лент, кружев, шелков и бархата. Когда ее заказы приносят ей в гостиницу, она раскладывает на кровати жакеты и платья, сужающиеся к талии и потом расширяющиеся, как колокольчики, и ей хочется надеть их все разом.

Всю жизнь она будет одеваться у самых знаменитых модельеров, в первую очередь потакая своему природному вкусу, а во вторую — стремясь быть лучшей рекламой собственной марки. Каждая трата Елены приносит доход фирме Рубинштейн. «Одежда и косметика идут рука об руку», — любила повторять она.

Но она приехала из далекой Австралии вовсе не как праздная туристка. Во Франции медицина и гигиена достигли высокого уровня. С тех пор, как в 1860 году Пастер положил начало микробиологии, в больницах в обязательном порядке стали применять антисептики. Свой первый визит Елена нанесла Марселену Бертло, который в 1875 году изобрел дезинфектор — жавелевую воду. Старый химик — он умрет два года спустя — принял Елену без рекомендательных писем.

Он прочел ей короткую лекцию о факторах, влияющих на здоровье кожи и помог ей проверить интуитивно составленную классификацию типов кожи. В дальнейшем благодаря этому Елена сумела расширить ассортимент своей продукции. Она консультировалась у врачей-дерматологов и узнала, как восстанавливаются ткани, как они набирают упругость, что защищает их от преждевременных морщин. Она познакомилась с использованием электричества в медицине. Полезные свойства в этой области были открыты всего четверть века назад, но уже нашли применение в уходе за кожей.

Некоторые врачи не принимали Елену всерьез. Место женщины — семейный очаг, утверждали они, для чего ей обременять свою очаровательную маленькую головку сложными и совершенно бесполезными сведениями?

Елена с ними не спорила. Она искала других, и многие известные ученые охотно беседовали с ней. Но урок она запомнила хорошо. Красивой женщине для того, чтобы добиться своего, не стоит выглядеть умной. Елена не умеет лавировать, по природе она скорее танк, чем одалиска, однако все средства хороши, когда идешь к цели.

Лишний раз убедившись, что красота тесно связана с уходом за телом, она с воодушевлением изучает массаж валиками, при помощи которого подтягивают обвислые щеки, второй подбородок, жировые складки. Оказалось, что для этой цели используют также и электричество, которое позволяет массировать лицо, живот, грудь более эффективно, чем вручную. Диеты еще не стали всеобщим помешательством, но кокетки уже научились поправлять свои фигуры с помощью питания и режима в зависимости от изменчивой моды и времен года.

Внимательно ознакомившись с парижскими салонами, Елена обнаружила, что в них часто применяются почти те же спа-процедуры, что и на многих европейских курортах: водолечение, тонизирующее кожу и исправляющее дефекты фигуры, электричество, свет, гимнастика, массажи. Она привезет все эти новшества в Мельбурн, а потом в своих институтах красоты, открытых по всему миру, будет их совершенствовать. В области ухода за лицом и телом изобретательность Елены безгранична.

Из всего, что Елена узнала во время своего турне по Европе, она выделяет две-три главные идеи: они и станут стержнем всех ее программ. Для того чтобы кремы эффективно воздействовали, чтобы кожа сияла, нужна гигиена жизни: физические упражнения, диета на основе воды, фруктовых соков и овощей, бедная жирами и токсинами, а также необходимы дыхательные упражнения. В будущем ее клиенткам придется не просто покупать кремы, но и соблюдать предписанные ею правила.

Последней страной Европы в турне Елены стала Англия. В Англии она снова сядет на пароход и отправится обратно в Австралию. В Лондоне Елена обращает внимание на то, что косметика здесь в основном привилегия элиты, и это очень заметно. Английские парфюмеры Аткинсон и Ярдли царят в области косметики. Ввозимые французские марки Коти, Буржуа, Риммель стоят безумно дорого. Три молодые женщины видят эти марки на улице Бромптон-роуд в большом магазине «Харродс», который ни в чем не уступает парижским. Путешественницы в восторге от эскалатора, но не решаются ступить на движущуюся лестницу, боясь за свои длинные юбки.

Все вместе они обходят косметические салоны на Бонд-стрит, часто весьма роскошные на первый взгляд, но редко оправдывающие ожидания. Здесь есть над чем поработать, отмечает для себя Елена, которая собирается сюда вернуться. Все, что она увидела, заметила, запомнила, лишний раз убедило ее, что в области косметики можно работать и зарабатывать. Игра стоит свеч. «Нет некрасивых женщин, есть ленивые», — будет часто повторять Елена.

Она забывает, вернее, хочет забыть, что женщины вовсе не равны в области бизнеса красоты, среди них есть те, у кого достаточно денег и времени, чтобы заботиться о себе, и те, кого бедность обрекает на преждевременную старость.

Елена пускается в обратный путь с чемоданами, набитыми таблетками для похудения, рецептами против угрей и солнечных ожогов, электрическими массажерами, разминающими и укрепляющими ноги, ягодицы и грудь. Новый рабочий материал соседствует в ее багаже с новыми туалетами. Еще она везет вазы, в основном из опалового стекла, которые потом будет коллекционировать, везет картины, безделушки, ткани, чтобы по-новому украсить свои два салона.

Рекламное объявление, опубликованное в австралийской ежедневной газете «The Talk» в 1906 года, сообщает, что мадемуазель Елена Рубинштейн вернулась из Европы. Ее занятия с лучшими врачами-дерматологами улучшат процедуры, предлагаемые в косметическом салоне по адресу Коллинз-стрит, 274. Реклама также сообщает, что она привезла двух ассистенток из Вены. Обе ассистентки играют свою роль с величайшей серьезностью.

Ческа трудно приживается в Австралии, плохо переносит климат. К тому же Елена слишком требовательна. Своих помощниц она заставляет работать с утра до ночи, как рабов в угольной шахте. Но, может быть, в жизни есть еще что-нибудь кроме косметических салонов? Или нет?

— Нет! Я что, по-твоему, развлекаюсь? А иначе не выживешь!

Ческа ершится, сопротивляется, но в конце концов привыкает, осваивается и проводит долгие часы с сестрой в «кухне», где та колдует над новыми рецептами — «Зеленая вода», «Жгучая вода». Вечером Ческу приглашают то туда, то сюда. Как все сестры Рубинштейн, она унаследовала от матери чудесный цвет лица и выглядит моложе своих лет. Как Елена, она тоже лукавит и говорит, что ей восемнадцать, хотя она на четыре года старше, но это ее не слишком смущает. В конце концов, в Австралии мало кто интересуется формальностями. Очаровательный англичанин по имени Эдвард Купер ухаживает за Ческой, и она не остается равнодушной к его ухаживаниям.

А Елена? Она богата, красива, молода, несмотря на свои тридцать четыре года, благодаря тому, что тщательно следит за собой. Ее салон в Мельбурне работает, почти не требуя ее вмешательства, косметическая продукция великолепна, репутация тоже. Почему бы и ей не подумать наконец о замужестве?

Но мадемуазель Рубинштейн непохожа на большинство молодых женщин, которые ее окружают. Она другой породы, не стремится создать семью, вырастить похожих на себя детей. Нежным признаниям, клятвам при луне и страстным объятиям в ее мечтах нет места. Изящная, на диво умная головка занята серьезными вещами — финансовыми балансами, счетными книгами, расширением бизнеса. Она одна из редких self-made-women своего времени и не собирается сворачивать со своего пути. Разберется сама. Ей не нужны мужчины. На что они?

Мельбурн стал для нее тесен.

Теперь Елена наметила для себя Лондон, современный, элегантный, полный жизни город, как раз такой, какие ей нравятся. Там есть чем заняться. Во время своей недолгой поездки она успела заметить, какая у англичанок сухая кожа и они точно так же страдают от красноты лица, как австралийки. Многие страдают от угрей и, не умея их лечить, вынуждены покрывать лицо толстым слоем пудры.

Елена с трудом сдерживает нетерпение. У нее уже сложился план. С будущего года она обоснуется в Англии. Но до этого откроет салон в Сиднее, где уже начались работы. Ческа поедет наблюдать за ними. Елена планирует расшириться до Веллингтона и Новой Зеландии.

Конец рабочего дня. Елена в салоне одна, но не намерена идти отдыхать. Две косметички отпросились и ушли сегодня на полчаса раньше. Лола и Ческа тоже. Неделя была трудной, клиенток приходило больше, чем обычно, и вконец уставшие девушки попросили небольшую передышку. Елене пришлось их отпустить.

Когда она покончит со счетами, то протрет пол и опустит железную штору: никакая работа не кажется ей недостойной или унизительной. А пока что она стоит за конторкой и подводит итоги дня.

В Мельбурне даже майские дни дышат летним зноем. Вечер только начинается, жара раскалила улицы, и ночь не сулит прохлады. Елена расстегивает кофточку чуть больше, чем позволяют приличия, лицо у нее раскраснелось, на лбу капельки пота. Непослушные пряди выбились из узла волос. Сейчас она не выглядит привычно суровой, она совершенно очаровательна.

— Я имею честь говорить с мадемуазель Еленой Рубинштейн?

Услышав мужской голос, Елена удивленно поднимает голову. Ее пронзительные глаза орлицы уставились на мужчину, который приподнял шляпу, остановившись перед ней. Высокий, темноволосый, элегантный, костюм из прекрасной материи, крахмальный пластрон. Под мышкой книги и газеты. За круглыми очками живые глаза, которые внимательно ее рассматривают. Они замечают все: выбившиеся пряди, расстегнутые пуговки. Машинально она их застегивает.

— Да. И что же?

— Я познакомился с вашими двумя сестрами в Кракове, когда навещал там свою семью. Они мне рассказывали о вас. Я журналист, родился в Польше, как вы, но теперь гражданин Америки.

Соотечественник? Незнакомец не лишен обаяния, у него приятные манеры, теплый голос. Он уверен в себе, может быть, даже слишком. Елена успокаивается, смахивает пот со лба, подбирает непокорные пряди.

Мужчина так пока и не представился.

— Простите. Вы меня поразили. Моя фамилия Титус. Эдвард Уильям Титус.

Елена покусывает ручку и опускает глаза на учетную книгу. Сердце у нее громко бьется. Она сама не понимает почему.

Она его поразила?

Он ее тоже.

Эдвард Уильям Титус

Елена никогда еще не встречала таких мужчин. Он прекрасно разбирается в живописи, литературе, музыке, политике, и ему нравится играть в Пигмалиона. Елена готова слушать его часами. Эдвард Уильям Титус вовсе не занудный педант. У него явный педагогический дар, он говорит ясно, точно и зачастую забавно.

Эдвард открывает ей совсем другой Мельбурн, хотя ей казалось, что она прекрасно знает город. Но она работала с утра до ночи и почти нигде не была. С Эдвардом она почти каждый вечер ходит в театр.

В Австралии начала ХХ века театр был любимым развлечением. Заграничные труппы включали крупные австралийские города в свои турне. Австралийцы смотрели всё подряд. Публика смешанная, атмосфера непосредственная, по-детски искренняя, непохожая на вежливую сдержанность европейцев.

Эдвард не упускает случая покрасоваться своими познаниями. Надо признаться, у этого Пигмалиона бездна обаяния, и Елена часто о нем думает. Правильные черты лица, седеющие волосы придают ему особую, присущую англичанам элегантность. Он никогда не мямлит, говорит четко, красивым языком. Всегда свежевыбрит, благоухает лавандой, изысканно одевается. Костюмы ему шьют в Лондоне, обувь он носит итальянскую, рубашки заказывает у Шарве в Париже.

Знаток женской моды, он одобряет парижские туалеты Елены, замечает тончайшие детали — крой юбки, рюш на блузке, отделку шляпки. Вернувшись домой после вечера, проведенного с Эдвардом, Елена с удивлением замечает, что напевает мелодию Грейс Флетчер или Дороти Брантон, раздеваясь перед зеркалом. После спектакля они отправляются поужинать в самый модный мельбурнский ресторан. Эдварду еда кажется невкусной — то ли дело в Париже!.. «Когда мы с вами поедем в Париж, вы увидите, я вас поведу…»

Елена держится скованно, чувствует себя провинциалкой. Эдвард недавно приехал в Мельбурн, но принят повсюду как свой. Метрдотелей он зовет по имени, его усаживают за лучшие столики. Эдвард знакомит ее с французскими винами, с китайской кухней. Впоследствии она скажет, что он «подстегивал ее воображение и открыл новый неведомый мир». В его рассказах мелькают имена знаменитостей — о многих из них Елена никогда не слышала: актеры, художники, писатели, интеллектуалы, сильные мира сего, титулованные аристократы, английские леди, парижские графини, высший свет Нью-Йорка.

Как истинный сноб, а Эдвард, безусловно, сноб, он свободно жонглирует известными именами, однако нисколько не преклоняется перед богатыми и знатными людьми, к великому изумлению Елены — ведь она привыкла считать их высшими существами.

— Ценно не то, кто ты, а то, что ты делаешь, дорогая.

Кто же такой Эдвард? Большая часть его жизни покрыта завесой тайны, во всяком случае, до встречи с Еленой Рубинштейн в Австралии. Точно так же, как она, он намеренно напускает туману. «Американский журналист родом из Польши» — так обычно представляют его в биографиях. Но что он опубликовал? И в каких газетах? Тайна.

По свидетельству его племянника Эммануила Амейзена, управляющего французским отделением фирмы Елены Рубинштейн в конце 30-х годов и генерального директора после войны, Эдвард тоже носил фамилию Амейзен. Он переменил ее на Титус перед отъездом в Австралию в 1904 или 1905 году. Странный выбор для еврея, замечает сын Эммануила Оливье Амейзен и добавляет: «Как-никак это имя римского императора, разрушившего Иерусалимский храм. Впрочем, Эдвард всегда был нонконформистом».

Получается, у Титуса, как и у Елены, много разных жизней. В первой он родился 25 июля 1870 года в Подгоже, пригороде Кракова, и тогда его имя было Артур Амейзен. Его отец Лео Амейзен, женатый на Эмилии Мандель, владел небольшой фабрикой по производству содовой воды. Артур был старшим из девяти детей, а самым младшим — Яков, отец Эммануила Амейзена. Учился Артур сначала в городской школе, потом в гимназии Святой Анны.

Устроившись на работу в газету своего дяди, Артур три года работает журналистом в Польше. Без сомнения, в эти годы он и выучил английский и французский языки, на которых говорил так же бегло, как на польском, идише и иврите. В возрасте двадцати одного года, в 1891 году, Артур отправляется в Америку на пароходе «Кампаниа» из Ливерпуля. Живет он в Питсбурге, штат Пенсильвания, где обосновалась целая колония выходцев из Австро-Венгрии. В 1893 году он подает прошение о получении американского гражданства и три года спустя становится гражданином США.

Приехав в Питсбург, Артур Амейзен работает до 1895 года в австрийском консульстве под началом Макса Шамберга и одновременно продолжает учиться. Он получает юридическое образование, в 1897 году защищает диплом и открывает юридическую консультацию «Амейзен и Крамер», его клиенты — в основном его соотечественники, живущие в Питсбурге. До встречи с Еленой Рубинштейн он был женат и, кажется, имел двоих детей, которые отказались видеться с ним после того, как он оставил их мать. Титус никогда не упоминал о своем первом браке, но его семья знала о нем. Безусловно, знала и Елена, но тоже никогда и нигде не упоминала.

После Питсбурга след Артура теряется… Несколько лет спустя он обнаруживается в Нью-Йорке, потом в Австралии. Эдвард Уильям Титус, бывший Артур Амейзен, по-прежнему хранит кое-какие свои секреты, и это только прибавляет ему обаяния.

И вот он живет в Мельбурне и ухаживает за Еленой, делая вид, будто вовсе за ней не ухаживает. Иногда он появляется в косметическом салоне «Valaze» сразу после обеда и, несмотря на протесты хозяйки, уводит ее на прогулку в сад Фицрой или парк Королевы Виктории, который год назад открыли австралийцы в память покойной королевы.

Краснея, Елена оставляет Ческу хозяйничать в салоне, завязывает ленты шляпки, берет зонтик от солнца и выходит под руку с Эдвардом, а кузина и сестра с нежностью и легкой насмешкой смотрят ей вслед. Защищаясь, Елена переводит дружеские отношения в рабочие. Она предлагает Эдварду заниматься в ее фирме маркетингом и рекламой. В этой области ему нет равных. Перо бегает по бумаге, слова выстраиваются сами собой. Ему не потребовалось много времени, чтобы понять, как далеко простираются амбиции молодой женщины, и поддержать их.

Елена прислушивается к его советам, соглашается с новшествами. У него тысячи идей в секунду, и порой у нее начинает кружиться голова. Но он вмиг понимает все, что предлагает она. Стоит ей начать фразу, он ее заканчивает. Эдвард единственный, кто соображает быстрее ее и без конца ее удивляет.

Он умеет делать все и делает хорошо: улучшает оформление и упаковку товара, пишет рекламные тексты, украшая их цитатами и поэтическими строчками, внося в них лиризм. Не страдая недостатком фантазии, он придумывает специально для Елены венскую школу красоты, «отличную от английской и австралийской». Написанные им рекламы публикуются в газетах «The Talk», «The Mercury», «The Sydney Herald Tribune», «The Australian Home Journal» и строятся по одному принципу. Сначала вводится мотив, который должен побудить будущих клиенток обратиться к косметике, например неблагоприятный климат Австралии. Потом делается упор на плодотворность общения с Еленой, ее опытность и научную подготовку. «Чего хотят женщины? Un je ne sais quoi», чего-то особенного, вставляет он в текст по-французски…

О брошюрке «Гид красоты» он пишет: «Нет второй книги в мире, где бы столь точно и полно были бы изложены советы, нужные нам сегодня». О молодости: «Говорят, женщине столько лет, на сколько она выглядит, точнее, насколько молода ее кожа. Сохраните кожу молодой, и годы вас не тронут».

Он дает дальновидные советы женам: «Муж, который каждое утро завтракает с умницей женой, наслаждаясь ее беседой, но видит ее плохую кожу, не сумеет удержаться от недовольной гримасы».

Он представляет Елену как «благодетельницу женщин». «Мадам Рубинштейн изобрела множество приятных и действенных средств, которые помогут женщинам в добром здравии быть красивыми и сохранять свою красоту».

Достаточно быстро Эдвард Титус формирует образ Елены Рубинштейн. Она становится блестящей, богатой, знаменитой в Европе служительницей красоты, которая все свои научные познания отдает модным женщинам. Он находит ей имя, которым все будут ее называть.

— Елена, что вы думаете о Мадам? Не мадам Рубинштейн, а просто Мадам… Звучит, не правда ли?

Елена завороженно повторяет на все лады «мадам», «мадам». И становится Мадам, так будут ее называть служащие, клиентки, журналисты, ее семья и даже дети.

Елена чувствует его поддержку, и у нее вырастают крылья. Как она и собиралась, в 1907 году она открывает салон в Сиднее на Питт-стрит, 158. В 1908-м она откроет салон в Веллингтоне, и тоже с большим успехом.

Эдвард всегда с ней рядом и всегда готов помочь советом. Эдвард здесь, Эдвард там. За два года он стал для Елены необходим, как воздух, которым она дышит. Не проходит дня, чтобы она с ним не посоветовалась. Да, он ее служащий, но еще и советник, гид, друг, союзник. Днем они вместе работают, вечером вместе развлекаются.

Елену охватывает страх. Вовсе не так она хотела прожить свою жизнь. Но ничего не поделать, она влюбилась. Появилась новая Елена, она напевает по утрам и больше чем когда-либо следит за своей внешностью.

Она размышляет. Эдвард обаятелен, у него харизма, он любит нравиться и завоевывать. Нет сомнения, что он любимец женщин и заставит ее страдать. Но вместе с тем, похоже, ему и вправду нравится ее общество, его завораживает ее удачливость, воля, мужество и амбиции. Она, не лукавя, рассказала ему, как уехала из Казимежа и на какой каторге потом очутилась.

Летним вечером они как-то сидели вдвоем на террасе французского ресторана в Мельбурне. Елена за ужином говорила мало. Она едва притронулась к бокалу бордо, который заказал для нее Эдвард, старательно приучавший ее к знаменитым винам. Глубоко погрузившись в раздумья, она впервые не слушает, что он ей рассказывает. Она крошит хлеб и катает из него шарики.

Нервозность Елены не укрывается от глаз Эдварда, он наклоняется к своей спутнице, берет за руку и не отпускает. Она вздрагивает, пытается отнять руку, но он только крепче сжимает ее. Так они сидят какое-то время и молчат.

У Елены ком в горле. Она боится услышать то, что ей сейчас скажут. Ожидание кажется ей вечностью.

— Елена, — произносит Эдвард неторопливо, — я вижу, что вы задумали создать империю. Выходите за меня замуж, и мы будем создавать ее вместе.

Покорение Лондона

В Лондоне идет дождь. Мелкий, моросящий, он сеется и сеется на ее бархатную шляпку. Дождь шел вчера. И позавчера. И две недели назад. А когда нет дождя, на смену ползет туман, густой, холодный и липкий. Апрель 1908 года. Весна задерживается. И, как назло, опять ни одного фиакра.

Промокшая, дрожащая Елена прячется под козырек. Она не должна отчаиваться, постоянно твердит себе она, и это уже напоминает навязчивую идею. Еще в Колерейне она твердо усвоила: чем значительней цель, к которой стремишься, тем выше плата. Как мантру твердит она себе по утрам эту фразу, просыпаясь в маленькой меблированной квартирке на третьем этаже, снятой вместе с молодой австралийкой на Эрлингтон-стрит.

В Лондоне не существует Мадам. Ее успех, ее деньги — у нее примерно полмиллиона долларов на счете австралийского банка, и она только что открыла счет в Лондоне — не избавляют ее от ощущения, что здесь она чужая. В этом закрытом мирке, живущем по сложным правилам, которые ей пока не удается расшифровать, Елена опять одна. Конечно, она научится, как многому уже научилась. Но начинать всегда трудно.

По крайней мере хоть раз в день она спрашивает себя, уж не ошиблась ли, отказавшись от предложения Эдварда. Ей так его не хватает, что иной раз перехватывает горло. Ей не хватает их разговоров, вечеров, проведенных вместе, общности мыслей. Ее будто околдовали, по-другому она не может назвать это чувство. Всякий раз, вспоминая их последний вечер в Мельбурне, она вновь и вновь перебирает каждое свое слово.

И все-таки она была искренна, когда через несколько минут, которые показались им обоим вечностью, все же ответила ему отказом. Но ей пришлось собрать все свое мужество, чтобы произнести несколько коротких слов, а потом изобразить безразличие, увидев лицо друга, которому нанесла удар. Он был в недоумении, чувствовал боль, его гордость была ранена.

Елене тоже пришлось нелегко, она почувствовала, что должна как-то смягчить свой ответ.

— Дайте мне немного времени, я должна зарекомендовать себя в Европе.

Эдвард ничего не ответил. Он смотрел ей прямо в глаза, и она, выпрямившись, вновь заледенела, чтобы не дать слабину. По счастью, он, кажется, ее понял. А потом сказал, потому что был не из тех мужчин, которые оставляют за женщиной последнее слово.

— Хорошо. Но через несколько месяцев я вас навещу.

Елена, двигаясь вперед, ни разу в жизни не колебалась. Она отказала старику Шмуэлю, которого выбрали ей родители, уехала одна в Австралию, не поддалась дядюшкам в Колерейне, жила среди дикой природы, работала, чтобы выжить, открыла салон. Все, что она делала, было продиктовано жизненной необходимостью и честолюбием, и никаких душевных мук вроде тех, каких ей стоило отказать Эдварду, она не испытывала. Говорят, что любовь — слабое место умных женщин, Елена — не исключение. «Сердце у меня всегда разрывалось надвое: одна половина принадлежала людям, которых я любила, другая — амбициям, которые меня терзали».

Словом, она сбежала. Сбежала снова. Бегство для нее стало уже чем-то вроде привычки: если она не знает, как преодолеть препятствие, она предпочитает ускользнуть. И ей не до сожалений, у нее нет времени ворошить прошлое. Она сосредоточилась на Лондоне. Эдвард не раз описывал нравы закрытого мирка английской аристократии. Лондон, в котором два с половиной миллиона жителей, слывет самой веселой столицей мира, но в нем соседствуют богатейшие кварталы и кварталы с удручающей нищетой.

Теперь уже Елена высадилась в Англии как иммигрантка, а не как туристка и захотела увидеть закоулки, куда избегала заходить в первый раз, грязные позорные закоулки, которые прячут, как красавица — прыщи. Портовые нищие, проститутки, бездомные дети, польские и русские евреи, ее соотечественники, теснящиеся в трущобах Ист-Энда. Отвратительный запах нищеты, более острый, чем в дальних углах Казимежа или Мельбурна, перехватил Елене горло, и она повернула обратно.

Сострадать нищете, которая внушает ей отвращение, не в характере Елены. Политическая борьба ее тоже не интересует. А Лондон между тем грохочет и гудит. 21 июня 1908 года, несколько недель спустя после ее приезда, двести тысяч разгневанных женщин под предводительством Эммелин Панкхёрст и ее дочери Кристабель, основательниц Социального и политического союза женщин, собираются в Гайд-парке, требуя права голоса.

Активизация движения за права женщин влечет за собой усиление репрессий. Активисток десятками бросают в тюрьмы. Протестуя против произвола, женщины объявляют голодовки.

Елену все это мало заботит. Независимость женщин интересует ее только с одной точки зрения: она хочет сделать англичанок более смелыми в отношении собственной внешности. С тех пор как на трон после своей матери королевы Виктории вступил король Эдуард VII, атмосфера в Англии переменилась, нравы стали менее суровыми.

В столице стали появляться массажные салоны и кабинеты косметики. В «The Queen», газете праздных аристократок, в колонке «La Toilette» стали появляться советы, как ухаживать за кожей, однако за результаты никто не отвечал. Читательницы использовали рекомендуемые средства исключительно на свой страх и риск.

А в косметические салоны, например в салон мадам Хеннинг на Саут-Милтон-стрит, леди осмеливались войти, только когда их никто не видел. Посетить его было почти столь же неприлично, как дом свиданий. Владелице пришлось сделать потайную дверь с заднего двора, чтобы самые богатые и знатные клиентки могли входить незаметно.

В Лондоне каждый шаг дается с боем. Но никто лучше Елены Рубинштейн не умеет осваивать целину. Никто и никогда не продавал так успешно кремы, как Елена свой «Valaze». Никто, кроме нее, не накопил столько опыта в области маркетинга и рекламы. Она первая, кто превратил в капитал желание женщин быть красивыми и энтузиазм мужчин, поддержавших это их желание. Она знала: ей многого удалось достичь, а потому ей не следует отчаиваться. Уверенность в себе позволяла ей не поддаваться тоске, которая порой накрывала ее, как в самые тяжелые дни в Колерейне.

Она видела свой будущий салон в самых мельчайших подробностях. Поняла, в каком квартале его откроет: в Мейфэре, Белгравии или на Парк-Лейн, непременно в роскошном месте, потому что деньги притягивают деньги. Она уже облюбовала один из этих белых, богатых домов с колоннами на фасаде, в неопалладианском стиле. Агентство предложило ей на выбор десяток домов, но в каждом находились какие-то недостатки.

По вечерам, спасаясь от одиночества, Елена ходила по театрам. В «Театре герцога Йоркского» она открыла для себя Айседору Дункан, шокирующую добропорядочную публику наготой под своими покрывалами. Елену очаровала в ней «смесь кошачьей грации с манерами леди». В фигуре танцовщицы с очертаниями в духе Климта — узкие бедра, длинные тонкие ноги, стройное тело — ей видится силуэт будущей свободной женщины.

Несколько лет спустя Елена встретилась с Айседорой на приеме, устроенном Марго Асквит, женой премьер-министра. Танцовщица была в одном из своих знаменитых шарфов, который тянулся за ней по полу, подчеркивая каждое ее движение.

Елена удивилась.

— Было бы, наверное, менее опасно и так же красиво, если бы шарф был покороче, — высказала она свое мнение.

— А стиль, детка? — отвечала Айседора, усмехаясь ее наивности.