- Ну, ты выдумаешь... - засомневалась жена.

- Тогда что же, сжевали и проглотили?

- Могли проглотить. Наши, бабьи ребятенки любят глотать что попадя. А малыши все одинаковы.

- Будем глядеть, что поползет из них. Ключи в брюхе не исчезнут, не тот товар.

Шли дни. Медвежата чувствовали себя нормально, не испытывали ни расстройства, ни запора желудков, было ясно, что ключей не глотали. Пришлось Уздякову покупать и ставить новые замки, вырезать для них новые, подходящие гнезда, а прежние заделывать. Медвежата надоедливо совались ему под ноги. Озлившись на непрошеных "помощников", он хватал их за уши, отшвыривал и кричал:

- Скажете вы, наконец, где ключи? Довольно тянуть молчанку. Полгода кормлю, учу их, а они хоть бы раз хрюкнули по-человечьи, хоть бы одно словцо. Невелика птица попугай, а в такой срок научается бормотать, как дьячок в церкви. Скворец еще меньше и тоже научается косолапить языком. А вы...

Медвежата мгновенно становились на задние лапы, вытягивались во всю мочь, готовые плясать, кувыркаться, вообще скоморошить, как потребуется хозяину. Но хозяин требовал непонятного, неодолимого - говорить. Он совал им в растерянные мордашки новые замки с ключами и требовал:

- Ну, за мной дружно, оба: это замки, это ключи. Повторяйте: ключи мы спрятали... А дальше договаривайте одни, куда спрятали.

Медвежата стояли немо и недвижно, как мертвые чучела. Уздяков с досады награждал каждого оплеухой и бранил мать-природу:

- Ты, матушка, поленилась, недоделала медведей, не дала им ни словечка. Ну, хоть бы самые ходовые: замок, ключи... Подвела нас, матушка. Вот теперь живи всю жизнь в тревоге - ставь новые замки, а медвежата будут прятать ключи. Вдруг их найдет злой человек и оберет наш дом.

Получив оплеухи, медвежата убегали к своим любимым занятиям: играть с собакой-дворнягой, урчать через подворотню на незнакомых прохожих, поливать огород.

- Огород-то вы зря, он теперь не нуждается, - кричал им Уздяков.

Но медвежата либо не понимали его, либо знали лучше, что надо, и продолжали поливать.

Пришло время убирать картофель. Иван выпахивал его плугом. Жена и медвежата собирали. Вдруг Иван почувствовал, что плуг сильно вздрогнул, по лемеху громко, неприятно скрежетнуло. Он приостановил работу, склонился над бороздой и поднял из нее потерявшиеся ключи.

- Жена, - окликнул он, - принимай! - и кинул ей темную заржавленную связку.

- Ключи? Где ты... в борозде. Вот и догадайся, куда уволокут, где потеряют, сорванцы, - проговорила женщина, сразу и огорчаясь и радуясь.

- Не потеряли, - сказал на это Иван.

- А что же?

- Посадили. И поливали, чтобы вырастить другие, себе для игры. Определенно так. Ключи лежали на дне борозды, рядом с картошкой, даже поглубже. Оброненные не могли забраться туда.

Начали вспоминать, как потерялись ключи, как вели себя медвежата в это время. Они явно удивились открытию, что из одного клубня вырастает картофельная гроздь, после заметно сильней стали поливать картофель и настойчивей рваться в огород дергать ботву. Все было за то, что медвежата пробовали вырастить новые ключи. Не хватало только слов рассказать об этом хозяину.

Иван целовал медвежат в недоуменные мордашки, похвалил: "Молодцы, сто раз молодцы, ребята!" - и отдал им ключи. Медвежата почему-то не обрадовались.

Тогда Иван вычистил ключи, они стали светлы и звонки, как прежде, и медвежата пришли в восторг.

В тот год началась первая мировая война. Ивана забрали в армию. Он хотел было продать медвежат, но жена отговорила:

- Продать успеется, это я и без тебя сумею.

Медвежата быстро росли и менялись. Один все сильней склонялся к пляскам и вывертам, к звяку и бряку, ко всему блестящему и звенящему. Другой полюбил помогать хозяйке: переносить воду, помои, солому, сено и особенно ломать в лесу сушняк на дрова. Там он показал себя богатырем.

Война затянулась, народ беднел. Жена Уздякова впала в нужду и продала медведя-артиста в бродячий цирк. Домовитый же так наловчился помогать ей, что вполне оправдывал свое пропитание. А других расходов на него не было он не одевался, не обувался, не пропивал, не прокуривал.

Об артисте не было никакой весточки Уздяковым, вскормившим и обучившим его искусству увеселения. Хозяин цирка все не находил времени написать им, а сам артист не успел одолеть грамоту, хотя один из цирковых работников старательно учил его этому. Медведь что-то уже мог писать мелом на тротуаре, тросточкой по земле, лапами по воздуху, но никто, даже учитель, не могли прочитать этого. Грамота была какая-то дочеловеческая.

Иван Уздяков служил в санитарном поезде. Работа была тяжкая и душе, и телу, вся жизнь среди болеющих и умирающих, вся шепотком либо совсем молчком. Иван тосковал и отводил душу только в редкие моменты, когда поезд делал вынужденные остановки. Тогда Иван брал гармонь, которую возил с собой, уходил от поезда в сторонку и давал концерт иногда случайным слушателям, а иногда только одному себе.

Однажды такая остановка случилась ночью, среди леса. Возле насыпи горел костерок, вокруг него сидели люди. Иван вышел к ним с гармошкой. Оказались беженцы из фронтовой полосы, уходившие от врага по-цыгански, на колесах.

- Сыграй! - стали просить они Ивана.

Вряд ли сумею угодить вам, - посомневался он.

- Почему?

- Я могу только плясовое, - пошутил Иван.

- Валяй, сойдет всякое. Нужда пляшет, нужда скачет, нужда песенки поет. А мы не плясали с того дня, как зачалась военная катавасия.

Для начала Иван сыграл "Последний нонешний денечек". Это пришлось беженцам по душе, ударило их по сердцу. Ивану подпевали, кое-кто даже со слезой. За "Денечком" он играл "По диким степям Забайкалья", а потом перешел на плясовое. Нашлись охотники потопать ногами, похлопать ладошами у костра вокруг Ивана взвихрился удалой хоровод.

И вдруг весь хоровод ахнул, рассыпался, хлынул от костра в темноту, а из темноты на свет к Ивану подскочил большущий медведь и начал семенить, топотать перед ним быстро умелыми лапами.

На секунду Иван растерялся, сделал гармонью фальшивый аккорд, но в следующую вполне овладел собой и продолжал играть. В медведе, увешанном по груди и брюху металлическими бляшками, как генерал медалями и орденами, он узнал своего Ключника, проданного в цирк. Узнал Ивана и медведь. На радостях они выдали беженцам, может быть, свой лучший концерт; плясали и парой, и по очереди, и в обнимку, кувыркались вроде разыгравшихся котят. Вокруг спокойно стояли беженцы, они знали, что недалечко случилось крушение товарника, среди прочих пострадал вагон, где ехали цирковые звери, они разбежались, их ищут, хозяин особенно горюет о медведе. Пока Иван с медведем давали представление, кто-то из шустрых беженцев сообщил хозяину цирка, что медведь нашелся.

К утру все уладилось: дорогу освободили, цирку дали крепкий вагон. Иван и медведь распрощались, теперь уже навсегда.

МЕДВЕЖЬЯ ЛЮБОВЬ

Это случилось в лесах Вятского края на строительстве дороги. В карьер, где брали песок, забежал маленький-маленький медвежонок. На нем еще не успела вырасти шерсть, был еще только серовато-бурый первородный пух.

Один из коновозчиков поймал медвежонка и решил отвезти на главную базу в нескольких километрах от карьера. Отвезти, как барана, рядом с собой, в таратайке. Но звереныш сильно рвался убежать, пускал в ход зубы и когти. Тогда рабочий привязал его к таратайке, как водят взрослый скот. Медвежонок рычал, скулил, упирался, бороздил лапами песчаную насыпь дороги. На базе рабочий привязал его крепким ремнем к деревянной стенке кухни, сам пошел к кухарке попросить для зверенка еды.

Сбегались люди, грудились у кухни, разглядывали медвежонка, гадали, сколько ему времени - месяц, два, три, обсуждали, чем кормить его. Постепенно разгорелся спор.

В самый разгар спора вдруг раздалось визгливо-надсадное, режущее уши:

- Кар-ра-уул! Спасите! Бегите! Медведица... ма-атка...

Все повернулись на этот крик. Кричала кухарка, остолбенело стоявшая на довольно высоком крыльце кухни и мотавшая головой в сторону ворот. А там, в воротах, свирепо ломала калитку огромная лохматая медведица. По незнанию человеческих порядков толкала ее в ту сторону, куда она не открывалась, а закрывалась. Выломав калитку, она шагнула во двор на задних лапах, готовая драться со всем миром. Но драться было не с кем, все разбегались кто куда. Даже конь и таратайка, с которыми приехал медвежонок, прыснули на жердяную изгородь. Конь перемахнул через нее, а таратайка ударилась, запуталась и сломалась.

Быстро оглядев опустелый двор, медведица подбежала к своему дитенку, понюхала, полизала его и остановилась над ним так, как делала при кормежке. Дитенок жадно припал к матери. Все время, пока он сосал, матка поводила головой, оглядывая двор, и беззвучно, но грозно щерила зубастую пасть предупреждала, что ждет того, кто вздумает тронуть ее. И тронуть никто не решился.

Накормив дитенка, медведица толкнула его мордой, что значило: пошли! Он сделал шага два, затем его остановила привязь. Медведица зло схватила ее зубами, мотнула головой, и ременная привязь лопнула, как нитка.

Медвежонок впереди, по-ребячьи беспечно косолапя, матка за ним, настороженно оглядываясь, неторопливо пересекли залитый солнцем двор и скрылись в лесу. Перетрусившие люди начали выползать из своих убежищ, снова собираться у кухни.

Рабочий, привезший медвежонка, сказал:

- Упустили. Надо было стрелять.

- Кого? - спросила кухарка.

- Известно, матку. В ней двадцать пудов мяса да шкура.

- Дурак, только и знаешь, - сердито отрезала кухарка.

- А тебе что надо? Что позабыл я?

- Любовь.

- Каку любовь?!

- Медвежью, материнскую.

- Да ты рехнулась, нашла у медведя любовь. Он же - зверь, кровожадный.

- Материнская любовь везде есть, везде одинакова, не страшится ни ружья, ни батожья, ни самой смертушки. Да что с тобой разговаривать! Кухарка окинула рабочего осуждающим взглядом, словно запущенного непростимо, и ушла в кухню. Там она еще поворчала: - Медведь - зверь. А ты кто? Сперва отнял дитю у матери, потом самое ее хотел стрелять.

- Ну, разошлась, дура баба, - рабочий махнул на нее рукой и занялся поломанной таратайкой.

МЕДВЕДЬ-ПАХАРЬ

Я ехал из Калуги в Москву поездом местного сообщения. В купе со мной ехала стайка говорливых колхозниц. Они наперебой рассказывали друг другу про недавнюю Великую Отечественную войну, оккупацию, партизанщину. Мне особенно запомнился рассказ про медведя.

- Вся наша Калужань, бабоньки, была под фашистами. И они так ограбили, так раздели ее, горькую, что не выскажешь. Не оставили ни лошаденок, ни коровенок, ни поросят, ни курят. Все, что способно гореть, сожгли.

Выгнали фашистов по весне. Вернулись мы из лесов, где партизанили, в родные места. Наше село было так изничтожено, что уцелел от него один чугунный утюг. И тот с отбитой ручкой. Один-одинешенек от сотни дворов и домов. И лежит не там, где было жилье, а вдали от него, вдали от дорог, среди поля. Какая адова сила зашвырнула его туда?

Начали мы рыть землю, искать захороненные от немцев плужки, бороны. Время было самое посевное. Нашли, подняли на свет божий, а впрягать некого. Впрягались сами по четыре бабоньки в плужок. Надо бы поболее, по пять-шесть бабонек, да не хватает на все плужки. А оставлять их без дела нельзя, надо спешно сеять, пока с голодухи не съели семена. Ну, тянем. Сердце в груди стучит, как молот в кузнице. Станет невмоготу, падем наземь, на плужок, и плакать, причитать: "Почему вы такие тяжелые, упрямые, безжалостные".

Вдруг в один из таких разов выходит прямо к нам из лесочка большущий медведь и рычит вроде того:

- О чем плачете, бабоньки?

- Да вот... - и киваем на плужок.

- Видел, видел. А ну-ка я попробую, - взялся за постромки, потянул, двинулся.

Плужок поплыл за ним, будто игрушка по воде. Идет медведь, радуется, что дело сподручно ему, поворкивает нам:

- Бабы, бабоньки, держите плуг, не давайте ему вихляться.

И помог нам перевернуть все поле.

Рассказчица умолкла. Одна из соседок спросила ее:

- Что это, сказка аль правда? Рассказчица ответила:

- Ко мне привязался такой сон, виделся каждую ночь всю ту посевную страду. И как же не хотелось просыпаться!

МЕДВЕДЬ, ОБУТЫЙ В КАПКАН

Моя жизнь складывалась бойко. В малые годы носился, как бездомный ветер, по деревенской улице, по окрестным лесам и лугам. Потом три года каждый день по шесть верст бегал в первоначальную сельскую школу, после еще три года двадцать пять верст каждую неделю отмахивал в шестиклассную школу. Среднее образование получал в Казани, уходил туда и приходил оттуда на каникулы по бедности пешком, сто пятьдесят верст в один конец. Так на дорогах у меня выросла страсть к путешествиям. Да и можно ли быть сиднем, живя в такой необъятной, такой многоликой стране, как наша?! Она неодолимо тянет в дорогу.

Путешествуют разно - на поездах, пароходах, автомобилях, самолетах, лошадях, верблюдах, слонах... пешком с нищенской сумой. Я старался соединять путешествие с трудом, нанимался работать в изыскательские партии, на барки, на плоты.

Когда началось строительство Мурманской железной дороги, я нанялся туда землекопом. Там, как парня грамотного, меня привлекли в комиссию по переписи местного населения - лопарей и коми.

И вот на быстрой, как северный ветер, оленьей упряжке я путешествую по стойбищам охотников, рыбаков, оленеводов. Мое дело - на каждого жителя заполнить опросный лист.

В этом листе был такой вопрос: кто ваш ближайший сосед, далеко ли он? Обычно называли стойбище, лучшего приятеля, уважаемого старика. Но вот лопарь Фома Данилов, живший одиноко у горного озера, ответил:

- Мой самый близкий сосед - медведь.

- Не шути, - упрекнул я. - Это писать неудобно.

- Никакой шутки нет, одна правда. Пиши.

Я не знал, как поступить. Заметив мою растерянность, лопарь добавил:

- Могу показать. Он совсем близко, один час на оленях.

- Как живете с ним? - спросил я.

- Хорошо, дружно живем, медведь понимает, как жить рядом с охотником.

Посмотреть живого медведя не в зоопарке, а в тундре, на воле, - это стоило и не такого пути. К тому же была красивая осенняя пора, когда деревья, травы, мхи наряжаются в такое яркое многоцветие, какого не бывает ни весной, ни летом. Все это многоцветие было залито ярким солнцем и чуть-чуть запушено легким инейком. Нарта, запряженная тройкой оленей, шла по нему легко, как по настоящему снегу. Все самое обычное - дышать, оглядывать красочные перелески и поляны, прихотливо фигуристые горы и озера, чувствовать лицом прохладный ветерок - было так приятно.

Лопарь рассказывал о медведе, к которому ехали мы. Первая встреча у них произошла три года назад. Фома поставил по первому снегу капканы на волков. Это зверье не ест ни травы, ни грибов, ни ягод, кормится только охотой, и от

него идет самая большая гибель для оленей. Через день Фома пошел проверять капканы. Вместо двух оказался один. По следам было ясно, что в другой попался (обулся) медведь, оборвал цепь и ушел в нем. Лопарь кинулся догонять зверя и бежал верст пять. Там зверь, почуяв погоню, начал вилять меж камней. Но разве скроешься от собак? Зверь встал на задние лапы, прижался спиной к высокому камню, а передними лапами отбивался. На правой висел капкан. Фома взял медведя на мушку, но убивать не торопился. Мяса и шкур у него было достаточно от оленей. Вреда от медведя он не боялся: эти звери кормились разными кореньями, грибами, ягодами, оленей убивали редко. А что унес капкан- - убыток не велик, и в то же время шибко интересно, как будет жить с ним.

- Ну, что, вор, стоишь, чего ждешь?! - крикнул Фома медведю. - Снимай капкан и убирайся! Так и быть, пожалею тебя, дурака, оставлю в шкуре.

Медведь рычал, отбиваясь неловко от собак одной свободной лапой. А лопарь продолжал:

- Кому говорят, снимай! Не можешь, влип, дурной жадюга. На что польстился, на приманку, на кусок тухлой рыбы, на волчью жратву. Какой же ты царь северных зверей?!

Сказано еще несколько обидных слов: "Ты - не медведь, не царь, а волчье подъедало, ты - позор, стыд для своей породы, ты - посмешище на всю тундру". Фома позвал собак и принялся на виду у медведя кормить их сушеной рыбой. Медведь жадно вдыхал терпкий рыбий запах. С той поры, как попал в капкан, он не жевнул ни крошки. Накормив собак, лопарь поел сам, затем остатки и оглодки кинул медведю. Тот жадно проглотил все и начал медленно, с опаской уходить за камень.

- Стало быть, не хочешь отдавать капкан. Ладно, подождем. А будет худо - пеняй на себя, - сказал Фома и ушел...

Но не перестал интересоваться медведем. С таким видом, что не замечает его, иногда переходил ему дорогу, иногда шел за ним. Медведь всякий раз выжидательно приостанавливался. Дела у него были плохи: капкан мешал ходить, охотиться, защемленная лапа сильно болела, и медведь худел. На зиму он залег в берлогу. Фома раз-два в месяц проведывал его, жив ли. Судя по отдушине с подтаявшим снегом в ней, был жив.

Весной оголодалый медведь проснулся раньше обычного, когда земля была еще под снегом, мерзлая. Наступило непереносимо лихое время. Болела ущемленная лапа. Капкан при всяком движении гремел, отпугивал от медведя всех зверей, всех птиц, даже рыбу. Единственной едой была сухая, прошлогодняя трава. Медведь сильно ослабел.

В это время Фома принес ему большую свежую рыбину и решил не обронить ее, не бросить, а отдать с приветливым поклоном в лапы как угощение. Они оба - и человек, и медведь - смертельно боялись друг друга, ждали самого коварного выпада и сходились медленно-медленно, по вершочку, с остановками, вздохами. Но кончилось все мирно, Фома подал рыбину с добрым говорком: "Бери, бери, не стесняйся", а медведь принял ее с довольным урчанием. Через день Фома снова принес рыбину. Медведь встретил его доверчивей и разрешил погладить себя. В пятый приход Фома снял с него капкан. С той поры охотник и зверь стали друзьями.

Мы подъехали почти к самой берлоге. Там Фома привязал оленей к дереву, прихватил вяленую рыбину и пошел на свидание. Шел и говорил: