Мемуары наших грузин. Нани, Буба, Софико

Застать Кикабидзе в Тбилиси весьма непросто, он постоянно в разъездах. А когда возвращается домой, то все время посвящает семье и работе над книгой воспоминаний.

Мы с Бубой знакомы лет десять (правда, я ни разу так и не решился обратиться к нему, назвав этим именем). Каждый раз, когда мы встречаемся, батони Вахтанг говорит, а я слушаю и запоминаю. Чтобы воспроизвести монологи легендарного Мимино и поведать о них тем, кто не имеет счастья стать слушателем Бубы-рассказчика.

Книга мемуаров самого Кикабидзе, кажется, уже закончена. Но до того как она увидит свет (переговоры с издателями пока не обещают результатов), хочу поделиться историями, которые артист рассказал мне.

Наша самая первая встреча состоялась в гостинице при посольстве Грузии в России. В самом центре Москвы, неподалеку от Никитского бульвара, располагается старинный особняк, где раньше находилось посольство родной страны моего героя. И там же, в соседнем переулке, была гостиница, в которой могли остановиться приезжающие по делам в Россию грузины. У Кикабидзе там, кажется, была своя постоянная комната.

Теперь в помещении той гостиницы располагается какой-то роскошный отель, вместо кафе – дорогущий ресторан. Но я успел застать и другие времена. А потому есть о чем рассказать.

Как-то женщину-импресарио, с которой работал Кикабидзе, обидел один из ее подопечных, поведав газетчикам надуманную и некрасивую историю. И Вахтанг Константинович тут же бросился на защиту – дал интервью, в котором не сводил счеты, а лишь достойно рассказал о той даме, а на вопрос об обидчике ответил коротко: «Имя этого человека я никогда не слышал и, надеюсь, этого не случится».

В тот же раз, когда деловая часть беседы была завершена, Кикабидзе признался, что и сам пробовал себя на ниве журналистики. Его статья увидела свет, когда имя Кикабидзе было известно уже всему миру, в девяностых. Она называлась «Шоколадный рояль».

Вахтанг Константинович рассказал мне, что как-то зашел в магазин в Тбилиси, на витрине которого стоял большой красивый рояль, сделанный из шоколада:

– Все посетители подходили и любовались им. Вдруг входят в магазин молодые ребята и покупают это произведение искусства. Только-только заплатив деньги, один из юношей берет и ломает рояль, немедленно начав жевать шоколадную ножку рояля. Зачем было так поступать? Очень неприятная была картина. Я и написал статью «Шоколадный рояль» о том, что не умеем мы ценить то прекрасное, что нас окружает. Друзья потом сказали мне, что статья получилась достаточно острой…

Прошли годы и в силу известных обстоятельств мы с Вахтангом Константиновичем виделись уже только в Грузии. Что называется, на территории Бубы.

Как-то он пригласил меня в свой тбилисский дом. Перешагнув его порог, первое, на что обратил внимание, были картины. Казалось, я попал в художественную галерею.

Вышедший навстречу хозяин тут же принялся пояснять:

– В основном это картины моих друзей. Когда мне становится хреново, я иду к ним в мастерские. «Какие вы счастливые», – говорю я им. «Нет, это ты счастливый, – отвечают они. – Вот бы нам уметь так петь». Я, кстати, тоже хотел быть художником. Жаль, таланта не хватило. Но в детстве много рисовал. Это в основном были карикатуры, которые я изображал на каких-то листочках, обложках тетрадей. Мама собирала эти работы. Но при этом мне все время говорила: «Буба, тебе нельзя становиться художником, у тебя же нет квартиры. Где ты будешь рисовать?»

Означает ли что-нибудь слово «Буба» на грузинском языке? Означает, но ко мне не имеет отношения. В Сванетии – это регион Грузии – есть гора, которая называется Буба. А несколько лет тому назад была обнаружена горная деревня пятнадцатого века, которая тоже называется Буба, там и река такая была – Буба. Хотя мои родители всего этого скорее всего не знали. Просто это было первое слово, которое я начал бубнить. Мама так рассказывала.

А еще на сванском сленге «буба» означает «самый старший в доме». Обычно так называют самых маленьких. Они же на самом деле всем заправляют.

Буба – это прозвище. Но оно и в титрах фильма «Мимино» написано. Это просто режиссеру Георгию Данелия нравилось. И он несколько раз в титрах своих фильмов так меня заявил. Впрочем, в Грузии меня так и называют. Если кто-то звонит нам домой и просит позвать к телефону Вахтанга, мы сразу понимаем, что звонит незнакомый.

Потом так стали называть и детей. Уже даже в паспорте это имя пишут. Есть такой Буба Кудава, очень интересный историк. Нескольких сыновей моих друзей тоже зовут Буба.

А я как-то прочел в одной газете про знаменитого английского пловца, которого тоже звали Бубба. Правда, его имя пишется с двумя буквами «б».

Из воспоминаний Георгия Данелии, близкого друга моего героя:

Вообще-то Бубу зовут Вахтанг. Но когда я в первый раз позвонил ему домой и попросил Вахтанга, долго не могли понять, кого же нужно позвать к телефону…

Буба у меня снимался в главных ролях в четырех фильмах. И еще в двух должен был, но не снялся: в «Хаджи-Мурате», который я так и не снял, и в «Паспорте» – там французы требовали взять на главную роль французского актера. Два года я сопротивлялся, но все-таки пришлось им уступить.

Помимо того, что Кикабидзе великолепный актер, у него есть одна особенность: если у Бубы сцена не получается, надо тут же проверять сценарий. Буба так входит в роль, что не может сыграть то, чего его персонаж не может сделать по логике характера.

Кстати, в образ Буба входит не только на съемках. Я уже писал, что в восьмидесятом году у меня была клиническая смерть. Буба, узнав, что со мной плохо, тут же прилетел в Москву. И кто-то ему сказал, что я вроде бы уже умер. Позвонить мне домой и спросить, умер я или нет, Буба, конечно, не мог. Дня два выжидал, а потом позвонил Юре Кушнереву (он работал вторым режиссером на «Мимино») – выяснить, когда похороны. А тот сказал, что я жив. И Буба поехал навестить меня в больницу.

А теперь расскажу, как визит Бубы выглядел с моей точки зрения. Лежу я в палате – синий, похудевший. (Леонов сказал, что по весу и по цвету я тогда напоминал цыпленка-табака.) Открывается дверь, заходит Буба с цветами. В дверях остановился, посмотрел на меня, тяжко вздохнул. Потом подошел к постели, положил мне в ноги цветы. Потупил глаза и стоит в скорбной позе, как обычно стоят у гроба.

– Буба, – говорю я, – я еще живой.

– Вижу, – печально сказал Буба.

Он же настроился на похороны. И увидев меня, такого синего, не смог выйти из образа.

Режиссер Георгий Данелия, автор книг «Безбилетный пассажир» и «Тостуемый пьет до дна», сыграл в судьбе героев этой книги важную роль. Разве что Нани Брегвадзе не снял в кино. Может быть, пока. О чем сама Нани, то ли в шутку, то ли всерьез, сожалеет. По крайней мере как-то заметила, что тоже хотела бы быть Мимино. К рассказу о съемках легендарной ленты мы еще вернемся. А пока – рассказ Бубы о том, как он, собственно, оказался по другую строну зрительного зала – на сцене.

– Актером я становиться не собирался. Учился в институте иностранных языков. Это длинная история. Вообще я учился в семи школах. И могу, наверное, за это в Книгу рекордов Гиннесса попасть. Первый раз на второй год меня оставили в третьем классе. Потом я два раза учился в шестом классе, а затем в восьмом.

Я плохим мальчиком был. В конце концов, меня из школы отчислили и дядя, который был скульптором, устроил меня в ремесленное училище. Я там был самым маленьким, меня, можно сказать, по знакомству приняли. У нас была своя форма, и еще нас там кормили.

Я, видно, «доставал» свою маму. Правда, моя учительница русского языка, Нино Рамишвили ее звали, успокаивала маму: «Не плачь, он же все равно артистом станет».

Только не подумайте, я гадостей каких-то не делал. Просто не учился.

Понимал ли сам, что буду артистом? Я – нет, не понимал. А вот учительница, видно, что-то во мне уже тогда разглядела. В институт иностранных языков меня взяли, можно сказать, случайно. Там ведь училось 95 процентов девочек. Как-то один студент попросил меня спеть на выпускном вечере несколько песен, так как своих мальчиков у них не было. А я уже тогда пел в каких-то самодеятельных коллективах. И так получилось, что ректор присутствовал на этом вечере. Он обратил на меня внимание и спросил: «Этот мальчик у нас учится?» Я, к счастью, к тому времени все-таки умудрился получить аттестат о среднем образовании и работал где-то на стройке.

Когда ректор узнал, что я не студент его института, то неожиданно предложил мне поступить. Мне даже дали педагога, который в течение трех месяцев готовил меня к экзаменам. Потом уже я узнал, что все, оказывается, были в курсе, что я должен поступить. В том институте вообще если учились мальчики, то они являлись либо спортсменами, либо музыкантами.

Первый экзамен был, как сейчас помню, история. За окном стояла жуткая жара. Экзаменатором был такой Шелия, человек с красным носом. На экзамен он пришел, видимо, с большого похмелья. А я как вошел в аудиторию, так у меня от волнения ноги подкосились. Потому что там сидели 15 девчонок и готовились отвечать. А я вообще был в истории ни бум-бум.

А этот Шелия, видно, хорошим мужиком был, понял, что я стесняюсь.

– Иди, – говорит, – и через два часа принеси мне пару бутылок пива.

Я ушел и вернулся, когда последняя девчонка уходила. Принес ему пиво. Он одну бутылку прямо из горла выпил. И говорит:

– Тяни билет.

Я достал – надо было рассказать про Петра Первого.

– Что он сделал для России? – спрашивает меня экзаменатор.

– Царь-пушку, – отвечаю.

– Молодец, пятерка.

Так меня взяли в институт.

А я уже бредил эстрадой. Брат моей матери, Джано Багратиони, известный хореограф и певец, отправил меня на прослушивание к Котику Певзнеру, который руководил Государственным оркестром Грузии. Меня посмотрели и, что называется, забраковали. Вердикт худсовета был таким: «Хриплый голос отдает загнивающим Западом!» А я-то думал, что они меня с радостью возьмут и вообще это будет для них счастьем, что пришел сам Кикабидзе.

Домой вернулся убитый. Но вечером мне позвонил администратор той комиссии, такой старый эстрадный волк. И сказал, что если я соглашусь выйти на сцену под другой фамилией, то он возьмет меня с собой на гастроли. Мама сказала: «Чего тебе какую-то фамилию придумывать? Бери мою – Багратиони». (Мать Кикабидзе – прямой потомок царской династии Грузии. – Прим. И.О. ) И я поехал на гастроли, как Буба Багратиони. Это был единственный раз, когда так на афише было написано. Концерт проходил в Ростове-на-Дону. И после этой поездки я бросил институт.

Потом в газете была напечатана ругательная статья про меня. Такая там была строка: «В финале на сцену выходит худой молодой человек и орет хриплым голосом в микрофон». Это было в 1959 году.

Но так получилось, что в это время на экраны вышел фильм «Поет Ив Монтан». И директор филармонии приказал: «Найдите мне того мальчика, которого Джано Багратиони приводил». Он же не знал, что я уже вовсю работаю. «Найдите его, оденьте в водолазку, как Монтана, и пусть он поет».

И вот получается, что с 1959 года я – на профессиональной сцене.

Фраза в газете про «худого молодого человека» меня не обидела. Я тогда вообще все воспринимал с удивлением. Но не обижался. Наверное, понимал, что делаю свое дело хорошо. И знал, что именно этим буду заниматься в жизни.

Думаю иногда про свою творческую судьбу. Удивительно она сложилась: поступив в институт иностранных языков, я стал петь, а потом и сниматься…

Мама у меня была замечательной певицей. Работала в свое время в джаз-оркестре у моего дяди. И сорок четыре года пела в Сионском соборе, главной церкви Тбилиси тех лет. Потрясающая женщина была, одна вела дом. Мы же без отцов росли, все они на фронт ушли и не вернулись.

Мама мне все время говорила: «Как тебе не стыдно с таким хриплым голосом на сцену выходить?» Перед концертами я нервничал только в тех случаях, если она приходила на мои выступления.

А потом мама сказала: «Если люди покупают на тебя билеты, значит, ты интересен». Но главным ее признанием были не слова, а предложение что-нибудь записать вместе. И я до сих пор себя корю, что не отнесся тогда к этому серьезно.

А вообще у нас в семье всегда пели. Первую граммофонную пластинку в Грузии записала моя бабушка, мамина мама. Просто так, шутя. Она сейчас находится в музее поэта Иосифа Гришашвили. Я пытался ее восстановить, но, к сожалению, ничего не вышло.

Мне потом рассказали одну историю. Как-то мама встретила одну свою подругу и спросила у нее, как сын. Та ответила, что он физик и работает в Москве. И в свою очередь спросила маму обо мне. Мама покраснела, опустила голову и ответила: «А Буба – барабанщик». А вот мои фильмы ей нравились. Больше всего она любила «Не горюй!».

С «Не горюй!» все немного странно получилось. Я по своей дурости думал, что, если однажды попал на киноэкран, значит, и дальше меня все снимать будут. Я за четыре года до этого снимался с Лейлой Абашидзе в фильме «Встреча в горах». Но после этого никто меня никуда не приглашал. И я для себя решил, что кино – не мое дело, наверное.

Вообще в актерской судьбе важно – повезет или не повезет. Я так думаю, потому что знал и знаю массу талантливых людей, многих уже и нет на этом свете, которые так и ушли из жизни, не попав в нужную струю.

То, что я попал к Георгию Данелия – заслуга Верико Анджапаридзе. Это она ему посоветовала попробовать меня на роль Бенжамена Глонти. Об этом сам Данелия уже потом мне рассказал.

У него в голове ничего такого не было, он вообще меня не знал. И потом в сценарии этот герой совсем другой. Думали – будет рыжий, толстый, потеющий, пьющий человек. Я и не в курсе был, что Верико то и дело советует Гие – попробуй Бубу, возьми Бубу, вот посмотришь – не пожалеешь. А Данелия очень не любит, чтобы ему кого-то сватали.

Ситуация для режиссера в тот момент была тяжелая. Все актеры уже подобраны, подготовительный период заканчивался, бухгалтерия крутилась. А главного герояне было. Гия перепробовал всех – и российских актеров, и наших, грузинских.

Когда Данелия позвал, может, я к нему уже и не пошел бы. К тому же мы в Турцию с «Орэро» должны были ехать. Репетировали с утра до вечера, разговорный турецкий учили. Ходили для этого к профессору – был такой турколог Отар Гигинеишвили, ныне покойный. Так что времени думать о кино и не было.

Но все-таки встретился с режиссером, потому что мне очень много его знакомых позвонили. Говорили, что Данелия в Тбилиси приезжает. А сам он – нет, не звонил.

Когда мы с Данелия встретились первый раз, он не очень мне понравился, потому что я почувствовал его неприязнь. В сценарии написано одно, а ему подсовывают совсем другое! Сейчас он очень смешно изображает, как я к нему вошел впервые. Говорит, когда меня увидел, то подумал, что во мне абсолютно ничего нет из того, что ему нужно, что я совершенно из другой оперы.

В тот раз в Тбилиси он в гостинице остановился. Попросил меня: «Покричите». Я отказался: «Неудобно, люди спят». Воскресенье было, полдесятого утра.

В итоге он мне дал сценарий – и все, попрощался: «Мы вам позвоним». Я понял, что явно ему не понравился. До меня к нему заходил Ипполит Хвичия, гениальный артист. Он сыграл в «Не горюй!» шарманщика. Ипполит вышел со словами: «Все, меня взяли!» А мне никто ничего не сказал.

Дома прочел сценарий, и он мне, конечно, страшно понравился. День прошел, два, три – никто мне не звонит. На пятый или шестой день Данелия, наконец, позвонил. Спросил, что вечером делаю. И предложил пойти вместе с ним в гости. А он редко приезжал в Грузию, поэтому его все близкие ждали – тетушки, дядюшки.

Когда он меня привел к своей тете, никто не сказал – Гия пришел. Все отметили – Бубу привел. Я видел, что ему это не нравится. На следующий день к его дяде пошли, потом к двоюродной тете какой-то…

Время шло, мне уже надо было уезжать на гастроли. В Турцию тогда было очень сложно попасть, части американских войск там стояли, закрытая была страна.

Тогда я ему и сказал: «Георгий Николаевич, снимите пробы. Это кино, я все понимаю. Не понравится так не понравится. Но через два дня меня здесь уже не будет». И он назначил съемку.

Снимали на американскую пленку, которую надо было отправлять в Польшу и там печатать. Здесь всего необходимого не было, и они не могли сразу посмотреть материал. Во время съемок пришел наш великий актер Серго Закариадзе (легендарный «отец солдата». – Прим. И.О .), у меня вообще от волнения ноги едва не отнялись. Смотрю на него и думаю: и я должен с ним играть? Тут же была Софико Чиаурели, вся команда. В итоге что-то сняли.

Я уехал с «Орэро» в Турцию. Забыл обо всем – концерты идут «на ура», мы собираем огромные залы в Стамбуле. И вдруг через несколько дней раздается ночной звонок из советского представительства: пусть Кикабидзе придет. Я думал, дома что-то произошло. Прибежал туда. А меня ждет телеграмма: «Поздравляю, утвержден на главную роль у Георгия Данелия. Познер». Познер был тогда одним из руководителей «Мосфильма», он отец известного журналиста Владимира Познера.

Когда я вернулся, то впервые увидел Данелия улыбающимся. Не сразу узнал его. Смотрю – идет какой-то человек, улыбается. И думаю – где я его видел? Только потом до меня дошло, когда он ближе подошел… Данелия вообще был спокойный-спокойный. И все, мы начали снимать.

Такой фильм, как «Не горюй!», Данелия не снимал ни до этого, ни, конечно, после. Вот так. Повезло мне.

Сам Георгий Данелия так вспоминал съемки своего великого фильма:

– Мы с Резо (Габриадзе, соавтор сценария фильма. – Прим. И.О .) и писали Софико на Софико Чиаурели, Левана – на Серго Закариадзе, солдата – на Евгения Леонова, шарманщика – на Ипполита Хвичиа… А вот что делать с главным героем – Бенжаменом? Бенжамен в романе описан как высокий светловолосый и голубоглазый тридцатилетний мужчина, здоровенный такой детина… Стали мы искать молодого, здоровенного, голубоглазого и светловолосого грузина.

Среди известных актеров такого не было. Стали искать в провинции. И тут я заболел желтухой и угодил в Боткинскую больницу. В Боткинской на лестничной площадке был телефон, и я каждый вечер звонил домой. Мама у меня была как штаб по подготовке картины, докладывала, как идут подготовительные работы в Тбилиси. И как-то я позвонил, а она мне говорит:

– У вас там телевизор есть? Беги быстро посмотри, там твой Бенжамен поет.

В холле по телевизору показывали выступление грузинского ансамбля «Орэро». Я посмотрел на всех солистов, потом позвонил маме:

– Ты кого-то из «Орэро» имеешь в виду или смотришь другую программу?

– Эту смотрю. Присмотрись к тому, который играет на барабане. По-моему, то, что надо.

Я пожал плечами, опять вернулся в холл. На барабане играл худющий брюнет, – он все время скалил зубы. Да, что-то мама перепутала… Какой же это Бенжамен?

Выписался я из больницы, приехал в Тбилиси. Ищем Бенжамена, ищем – не находим. Все не то. Я вспомнил о маминой рекомендации и спросил второго режиссера, Дато Кобахидзе:

– А что, если попробовать барабанщика из «Орэро»?

– Бубу? Нет, он не годится!

Но я попросил вызвать его на всякий случай. Пришел Буба в гостиницу. В моем номере тогда сидели Вадим Юсов, Дато Кобахидзе и жена Юсова, звукооператор Инна Зеленцова.

Как только Буба вошел, я сразу понял – не то. Поговорил с ним для вежливости… Когда за Бубой закрылась дверь, Инна сказала:

– Ну все. По-моему, мы нашли Бенжамена.

– Кого? Его???

И я, и Юсов, и Дато понимали, что никакой он не Бенжамен.

И мы стали опять искать. Ищем-ищем, никто не подходит. Опять вызвали Кикабидзе – решили еще раз попробовать, раз он маме и Инне понравился. Наклеили ему усы, бороду и сфотографировали – на всякий случай. А гримерша Тамара пришла ко мне и сказала:

– Поздравляю!

– С чем?

– С героем. Только бороду ему не надо, одни усы оставим.

Странное что-то получается! Маме понравился, Инне понравился, сейчас Тамаре понравился. Я позвонил сестрам и напросился на чай. Они, как всегда, позвали подруг и соседок, а я взял с собой в гости Бубу. Посидели, выпили чаю. Буба ушел раньше, а я спросил:

– Как вы думаете, взять мне Кикабидзе на главную роль?

И сразу все заговорили:

– Бубу?! Конечно! Он такой симпатичный, его сразу все полюбят!

Говорят, выслушай женщину и сделай наоборот. Но нет правил без исключений. Так что если бы я не посчитался с мнением женщин, то критики, возможно, и не включили бы «Не горюй!» в сотню лучших фильмов ХХ века. И на фестивалях фильм не получал бы призы за лучшую мужскую роль.

Двоюродная сестра Данелия и исполнительница одной из главных ролей в «Не горюй!» Софико Чиаурели всегда с большой теплотой говорила о своем друге и партнере Бубе Кикабидзе. Вахтанг Константинович платил Софико абсолютной взаимностью. Она для него была не только партнершей и подругой, но и соседкой по дому неподалеку от Батуми.

– Мы с Софико Чиаурели дружили очень, но как-то с промежутками. Она очень интересный человек. Я часто ходил к ним домой, меня очень любила ее мама – Верико Анджапаридзе, ее отец. А Гия Данелия – двоюродный брат Софико. Там все так перемешано… И потом нас очень сдружила еще одна картина, «Мелодии Верийского квартала».

В Тбилиси дружба часто перерастает в почти родственные отношения. Так люди чувствуют. Меня не было в городе, когда Софико скончалась, я выступал где-то за границей, на гастролях. И я не видел, как ее хоронили. Поэтому она для меня жива.

Она была легким человеком. Но, конечно, со своей философией. Самоедом она была. Все – для других… Мне Никуша, ее сын, рассказал, что никогда не видел маму больной. А она была очень больна. Ее называли Софико-строитель. Как царь Давид-Строитель – все время что-то строила, делала для внуков, для этого, для того – делала до последней минуты… Так и ушла.

Мы с ней никогда не ссорились. Жаль, что она так рано ушла…

К теме смерти я отношусь спокойно. Правда, думаю об одном моменте. Правнуки людей, которые нечестными методами делают большую политику, будут страдать из-за своих предков. Вот это меня серьезно беспокоит.

А вообще человек пришел в эту жизнь и счастлив, что родился, так ведь? Точно так же мы можем относиться и к смерти.

Дай Бог, чтоб все жили столько, сколько Он дал. Только после себя нельзя гадости оставлять. Вот когда мы сидим с друзьями, вспоминаем ушедших, то уверены, что они нас слышат. Мы сами себе устраиваем праздник – как знак того, что они для нас живы. И боль от того, что близкие ушли навсегда, на какое-то время оставляет.

Сегодня о многом вспоминается. Был такой момент – еще будучи в «Орэро», я заболел и попал в госпиталь имени Бурденко.

И ко мне пришла Нани Брегвадзе. Я уже еле-еле разговаривал. Лежу, наблюдаю, как мои друзья заходят и почему-то оставляют деньги. Решил, что, наверное, уже на похороны. А Нани приехала, прекрасно одетая, села около меня. Я ей все-таки сделал комплимент, сказал: «Какое красивое платье!»

Она решила меня ободрить. «Когда ты умрешь, – говорит, – я у самой дорогой портнихи платье сошью и буду все время рядом с тобой сидеть!» Сейчас-то она спорит, мол, такого не говорила. Но моя жена – свидетельница! Нани очень непосредственный человек.

Брегвадзе оставила очень серьезный след в современной грузинской эстраде. И не только грузинской.

Она очень талантливая. Нани создана для кино. Я ее один раз видел в фильме Резо Эсадзе. Такая непосредственность! Экран все показывает и подчеркивает, как аудиозапись. Можно на концерте фальшиво спеть, скажем, болит горло или что-то еще. И это проскакивает. Но когда слушаешь запись – сразу любая фальшь чувствуется. На экране то же самое.

Кино очень много потеряло от того, что Нани не снимается. Мне она очень напоминает Анну Маньяни. Судя по тому, что я видел.

Нани всегда веришь, потому что она сама верит. Когда поет, то верит в свою песню. И то, что я увидел в ее маленькой роли в фильме Резо Эсадзе, было этому подтверждением. На экране была актриса, мастер, который закончил все театральные и киноакадемии.

Вообще удивительная вещь – дар. Я думаю, талантливый артист может стать хорошим плотником, если будет этим заниматься. Потому что человек талантливый. А хороший плотник хорошим артистом? Я такого не припомню. Может если и случается, то из миллиона один случай.

Мы с Нани все время встречаемся. Она друг нашего дома, мы близкие люди. У меня крутится в голове такая идея – сделать с ней совместный концерт. Мне было бы очень интересно спеть какие-то дуэты на хорошие стихи, с разговорами, беседами. Два взрослых человека, которые друг о друге все знают.

Все упирается в финансы. Делать грандиозную программу ради одного концерта – слишком дорого. Такая программа должна путешествовать по странам, чтобы себя оправдать.

Мы ведь с Нани одну песню записали – «Телефонный разговор»… Это было давно. В Питере живет наша подруга – композитор Исакова, очень талантливая женщина, она и написала эту песню. А тогда качество записи было не такое, как сейчас. Мы спели – и сразу словно бомба разорвалась!

Мы с Нани ни разу не поссорились. В течение десяти лет на гастролях мы все время были вместе. Вообще, если хочешь узнать человека, надо с ним поехать куда-нибудь. И никогда у нас не было размолвок. Я такого не помню. В группе нашей, если у мужиков что-то происходило – то она этого не знала. Ее лелеяли. А она – она горой стояла за любого. Камикадзе!

О той самой болезни, в результате которой он оказался на операционном столе в московском госпитале имени Бурденко, Кикабидзе узнал за несколько лет до несчастья… от гадалки.

Это случилось в 1979 году в Сухуми. Буба и Нани вместе оказались в Абхазии, и Брегвадзе «сосватала» друга на сеанс к ясновидящей. Вахтанг Константинович не хотел заходить, даже после восторженных слов Нани о том, что гадалка все точно поведала о ее прошлом. Только после того, как услышал в свой адрес «Боишься?», Кикабидзе переступил порог комнаты предсказательницы. Та и поведала ему о грядущей болезни, в результате которой он станет заниматься новой профессией.

Все случилось с точностью до слова. Только с тех пор к вещунам Буба больше не ходит. Говорит, что о своем будущем и так узнает, когда придет время. А о прошлом ему рассказывать тем более нет нужды, о нем он не забывает.

– Отец у меня был, видимо, необычный человек. У него было плохое зрение, но он сам пошел на фронт. Он работал журналистом. В начале 42-го года сказал: «Мне стыдно ходить по улицам». И ушел на войну. Я его почти не помню. Только одну картинку. Перед отправкой на фронт мы пришли к нему с мамой в казарму. Мне тогда всего пятый год шел. Помню, к нам вышел высокий седой человек в очках и форме. У него были офицерские петлицы. Потом я это осознал. В руках он держал кулек из газеты, в котором был изюм. Он сел возле меня на корточки, целовал меня, а я ел этот изюм. Только это и помню. А в конце 42-го года мы получили бумагу о том, что он без вести пропал.

Это случилось под Керчью. Там какая-то непонятная история произошла. Есть версия, что отец был в разведке. Я потом пытался разузнать о его судьбе, даже в контрразведку обращался. А мне говорили загадочную фразу: «Ну вам же никогда не мешали выезжать за границу?» Что они имели в виду? Если бы он был без вести пропавшим, то меня бы не выпустили?

В каких-то странах мне называли фамилию отца. Я его долго искал. Думаю, что он действительно был разведчиком и на самом деле не погиб. Отец знал языки. Говорят, есть фотографии послевоенные, на которых изображен и он.

Во время войны мы с мамой получали пособие, хотя отец числился без вести пропавшим, а такого для членов семей этой категории военных не полагалось. Но маму вызвали и сказали: «Он предатель Родины, но мы вам будем давать пособие. Только вы никому об этом не говорите».

Сейчас-то я уже все знаю: в какой части он служил, что делал. Все бумаги у меня есть. Отец не погиб в 1942 году. Существует бумага, где написано, что вся часть погибла, кроме двоих – отца и еще одного человека. Они пропали. Есть версия, что их подставили…

Я никому об этом еще не рассказывал. Только что привез из Киева бумаги.

Хотя в Керчи стоит памятник, и фамилия отца на нем есть.

Когда я маму хоронил, то положил к ней в гроб фотографию отца. И написал на памятнике его фамилию. И теперь прихожу на кладбище, словно к отцу и матери.

Знаете, был такой разведчик – Абель. Он несколько лет учился в Тбилиси. И я с ним как-то повстречался: специально пошел в ту семью, где он гостил, и рассказал ему историю про отца. Абель был интеллигентый такой человек. «Я в жизни не стрелял», – сказал он мне. И подтвердил, что моя версия про отца очень похожа на правду. «Это такая работа – разведка. Про меня 16 лет вообще никто не знал, что я жив».

Как-то мы гастролировали по Канаде. После одного из концертов ко мне подошел один из наших сопровождающих: «Вас там спрашивают. Кто это может быть?»

А в Канаде никого у меня быть не может, это же 1967 год. Сопровождающий посоветовал пойти, встретиться. Смотрю – пожилой человек стоит. Поздоровались. Оказалось, грузин. Спросил, как моего отца звали. Я говорю – Константин. «А маму – Манана?..» Маму – Манана.

Оказалось, он был товарищем папы. У него даже татуировка была – имя моего отца, Котэ. Настолько близкие они были друзья. Рассказывал мне про молодость папы, каким его помнил, как они вместе росли. Очень симпатичный был человек.

Сам он во время войны попал в плен. А после освобождения боялся возвращаться. Очень многих, побывавших в плену, на родине сажали… Так он в Америку и попал.

После первой встречи я наплевал на все и постоянно ходил вместе с ним. Видно, человек из сопровождения был в курсе дела, понял, что к чему.

А вообще в те времена на заграничных гастролях встречаться с кем-то из эмигрантов было чревато. Тогда это было преступлением.

Как мои родители познакомились? О, это очень смешная история. Я тоже спрашивал маму, как она, потомок Багратиони и Амиреджиби, двух самых известных и благородных фамилий Грузии, могла выйти замуж за человека, чья фамилия была Кикабидзе. Это ведь дальше некуда. Мама ответила, что все произошло в доме Бабошки Дадиани, легендарной женщины.

Княжна Варвара, или Бабо (Бабошка), как ее называли в Тбилиси, Дадиани, была удивительной личностью. Великой. Легендарная красавица Тифлиса, дочь знаменитого предводителя дворянства и жена одного из самых богатых людей Грузии, после советизации Грузии отправилась с семьей в эмиграцию, но не выдержала разлуки с Родиной и вернулась в Грузию. С мужем они пережили несколько арестов, репрессии.

Судьба княжны легла в основу моей книги «Тупик Сталина» и в сценарий документального фильма «Бабо».

Еще один штрих на семейном фото Тбилиси. Родители Бубы познакомились в доме Бабошки, сама княжна Дадиани была знакома с Верико Анджапаридзе, а ее дочь – с дочерью Верико, несравненной Софико Чиаурели.

Ну а с Нани Брегвадзе мы вместе работали над документальным фильмом о судьбе Дадиани.

– В доме Бабошки, видно, был какой-то обед, на котором неизвестный молодой человек начал ухаживать за мамой. А как тогда ухаживали? Передал, наверное, маме что-то за столом и просто знаки внимания оказал. Был разгар весны, и на столе лежало много зелени. Мой будущий отец сказал: «Калбатоно Манана, что мне сделать, чтобы вы на меня внимание обратили?» А мама молоденькая была и ответила: «Если пять острых зеленых перцев съешь, то обращу».

Котэ схватил перцы и съел. А они действительно невероятно острыми были. И ему стало плохо. Пришлось даже вызывать «Скорую помощь».

Когда мама вернулась домой, то ее отец уже обо всем знал. «Радио» тогда работало великолепно – кто-то из соседей, видно, ему обо всем доложил.

– Кто там был? – спрашивает дед. – Что за Кикабидзе?

Мама ответила, что он журналист, правда, внештатный.

– Ты его касалась? – продолжил допрос дед. Оказалось, что пока ждали врачей, мама намочила салфетку и положила ее отцу на лоб.

– Да, у него горячка была, – ответила мама.

– Ну, раз дотронулась – должна за него замуж выйти, – постановил дед.

Так мама и вышла замуж за отца.

Что такое любовь? Я помню, как в Тбилиси начали объединять школы, до этого ведь мальчики и девочки учились раздельно.

Однажды я подсмотрел странную игру своих одноклассниц – они что-то записывали в тетради друг друга. Когда такая тетрадь попала мне в руки, я заглянул. И прочел вопрос: «Что такое любовь в этой жизни?» Там же был и ответ на него: «Любовь – это зубная боль в сердце».

По-моему, очень точно подмечено! А вообще любовь объяснить невозможно. Как было бы хорошо, если именно это чувство возобладало над всеми другими.

После войны мама замуж так и не вышла. Была уверена, что папа жив и обязательно вернется. Всю свою жизнь она его ждала. И повторяла – мы непременно увидимся…

Она умерла, когда ей было 87 лет.

Мама очень-очень верующая была. Патриарх даже наградил ее орденом Святой Нины. Когда она скончалась, я пошел к нему. Попросил, чтобы три дня до похорон мама оставалась в храме. В Кировском садике (в районе тбилисской улицы Киачели. – Прим. И.О .) есть старая церковь XII века. Патриарх спросил, что же мешает? А я хотел, чтобы именно он мне дал разрешение.

На второй день, во время панихиды, патриарх сам пришел. Неожиданно. Илия Второй отпел маму. Это было очень красиво.

Мы с мамой материально очень тяжело жили. Пока мне не исполнилось 16 лет, спали в коммуналке в бывшей кухне, прямо на цементном полу. Из-за этого потом и маму, и меня проблемы с ногами беспокоили. Но у нас даже не было возможности сделать деревянный пол. Потом мы поменялись с соседями и стали жить в бывшем коридоре – комнате с тремя заколоченными дверьми. У нас уже восемь метров было, и при этом деревянные полы. Мы называли нашу дверь окном, потому что ее нельзя было закрывать, тут же задыхались. Я спал на раскладушке, которую утром надо было убирать, так как иначе было не развернуться.

И все равно о детстве у меня остались очень хорошие воспоминания. Люди тогда любили друг друга. Духовность была. О каких-то решетках на окнах, как сегодня, и английских замках на дверях и подумать никто не мог.

Мама была очень своеобразным человеком. Когда я уже на ноги встал, то хотел купить ей квартиру. А она обожала соседей, как и они ее. Не могли жить друг без друга. И в итоге мама не переехала в новый дом. А я же не мог всем соседям по квартире купить. Мама согласилась переехать, только когда Циала, ее любимая соседка, получила жилье в этом же доме. Я, разумеется, там обо всем заботился. Оттуда ее и хоронил.

Когда пришли новые времена, мама никак не могла понять цифры на купюрах – миллионы, сотни тысяч. У нее в голове не укладывалось, как сыр может стоить 900 тысяч? Я как-то принес ей сыр, картошку, овощи. Мама спросила, сколько это все стоило. «Три миллиона», – ответил я.

«Я не буду это есть», – отрезала она. Тогда я сочинил, что в Тбилиси есть один район, в котором все продают по старым ценам. И мой друг там секретарь райкома и помогает мне купить все по советским ценам. Только тогда мама согласилась принимать продукты.

И почти все раздавала. После этого мне уже приходилось покупать на весь дом, чтобы мама микроинфаркт не получила. «Берите, Буба все по старым ценам покупает», – говорила она соседям. Вот так мы тогда жили.

Есть ли у меня ностальгия по тем временам? Есть, конечно. Людей и быт вспоминаю. Не хватает главным образом духовности. А так я всегда ненавидел этот серп и молот. Меня ведь даже выгнали из пионеров. Выстроили всю школу и объявили, что Кикабидзе не достоин быть пионером.

Меня засекли, когда я красным галстуком вытирал ботинки. Играл после уроков в футбол. И боялся, что мама меня побьет за то, что я испачкал единственную пару ботинок. Ну, я и взял галстук и почистил им обувь.

После этого и в комсомол не пошел. А в 50 лет мне почему-то на киностудии предложили вступить в коммунистическую партию. Какую-то, видно, должность мне хотели дать. Но я отказался.

Думаю, в жизни большое значение имеют гены. Мой отец тоже, оказывается, очень хорошо пел. Я вообще считаю, что важную роль играет семья. Человек же не рождается преступником. Но что-то закодированное в нем есть, конечно. И уже семья и общество воплощают этот код в жизнь. И человек вырастает и идет по жизни именно по заданному пути.

Я всегда жил в доме, где половина жильцов была расстреляна, все у всех было отобрано. И все равно приходили гости, люди умели радоваться.

Старшая сестра мамы, тетя Тамара, была женой Николо Мицишвили, который входил в группу поэтов «Голубой рог». У них дома удивительные люди бывали, включая Бориса Пастернака. И нам, детям, разрешали присутствовать на их вечерах. Они не пили, а до утра сидели и беседовали об искусстве.

Дядя Нико был известным поэтом и прозаиком. В один из вечеров кто-то за столом поднял тост за Берия. А Нико сказал: «Я за этого негодяя пить не буду». И той же ночью его забрали. Через два дня забрали Тамару.

Она семь или восемь лет провела в Магадане в ссылке. А она красавицей была. Именно с нее великий Гиго Габашвили писал царицу Тамару. С этого портрета потом печатали открытки.

На столе в комнате, где мы разговаривали, лежал конверт, который все время привлекал мое внимание. Хотелось узнать – что же в нем? Тем более что Буба то и дело касался его руками. После слов о репрессированной тетке он снова тронул конверт, притянул его к себе и открыл.

В нем оказалась открытка с репродукцией картины Габашвили: царица Тамара с лицом Тамары Мицишвили. Кикабидзе передал открытку мне.

И правда – какая красавица!

– А моего деда звали Константин Багратиони-Давитишвили. Их было четыре брата. Династия Багратиони с девятого века царствовала на грузинском престоле. Когда начались сталинские репрессии, один из братьев деда ушел за границу. Я так знаю.

Мне нравилось гулять по Тбилиси с дедушкой, потому что когда он выходил на улицу, с ним все здоровались, его знал весь город. «Батоно Котэ, батоно Котэ», – раздавалось со всех сторон. А бабушка, мамина мама, рано умерла. Они куда-то поездом ехали, и там плакал ребенок. Бабушка взяла его на руки и стала нянчить. А оказалось, что он был болен тифом. И она заразилась и в 32 года умерла. Дед не женился больше.

Он сам умер в 1949 году, до последнего дня ждал Тамару. Говорил, что пока дочь не вернется, с ним ничего не случится.

И Тамара вернулась. Она была уже инвалидом, работала в ссылке на лесозаготовках. В тот вечер к нам в дом пришли гости. Дед за столом стакан вина выпил и ушел к себе. А утром почему-то долго не выходил из комнаты. Оказалось, он во сне умер.

В это время его младший брат лежал в больнице и там всех предупредили, чтобы ему не говорили ничего. Но кто-то проговорился. Он пришел из больницы на панихиду, увидел брата в гробу и тут же на месте умер. Обоих братьев хоронили вместе.

У меня вообще была выдающаяся семья.

Мой дядя Джано Багратиони – величайший хореограф, ему в Грузии три памятника установлено. В 1937 году его ансамбль песни и пляски улетал в Лондон. Но Джано не пустили за границу. Его вывели прямо из самолета. Так он в своей жизни за границу ни разу и не поехал. Потому что фамилия была – Багратиони.

Я много думал о том времени, о Сталине. И всегда знал: все мои сосланные родственники в общем-то его рук дело. Хотя имя вождя было свято.

В 1956 году в стране вдруг заговорили о культе личности. В Тбилиси хотели убрать памятник Сталину. Из-за этого начались волнения, выступления. Люди были против. Мы, пацаны, все находились возле памятника, горой за него стояли. И в один «прекрасный» день нас вдруг начали окружать. Тогда много ребят погибло…

Я как-то ухитрился уйти. Мы тогда под Фуникулером жили. Никогда не забуду: иду домой и вижу – в белых ночных рубашках стоят матери и ждут своих детей. В памяти осталось, как фотография.

Я вошел в дом. Мама спрашивает: «Ты где был?» Объясняю, что возле монумента был, защищал. И тут она взяла утюг – тяжелый, старый, нагревался углями. И швырнула в меня. Если бы попала – убила. Рядом совсем пролетел. Это я помню очень хорошо.

Про свою личную жизнь Кикабидзе, конечно, подробно рассказывать не любит. Но в Тбилиси утаить что-либо невозможно. Известно, что его жену зовут Ирина, она окончила хореографическое училище имени Вагановой и служила в тбилисском театре оперы и балета. Первым браком была замужем за популярным грузинским актером Гурамом Сагарадзе, в той семье родилась дочь Марина, которая сегодня и дочь Кикабидзе.

А еще у него с Ириной есть сын Константин, работавший раньше в посольстве Грузии в России, теперь он живет в Канаде.

Марина и Константин несколько раз сделали Бубу дедушкой. Остальные подробности остаются за дверьми дома Кикабидзе.

На что Тбилиси маленький город, где, кажется, невозможно утаить ни одной тайны. Но о семье Бубы я лично не слышал ни одной сплетни. Так организовать семейную жизнь, являясь при этом суперпопулярным артистом – особый талант.

– Самой сложной ролью в моей жизни была, пожалуй, роль сына. Где бы я ни был, каждое первое число месяца я приходил к маме и приносил деньги. А мама у меня меньшевичка была. Спрашивала все время: «Ну как там твои русские поживают?» При том, что русских обожала. У нее много друзей было.

Момент самого яркого счастья? Много чего было, когда я радовался. Например, очень хотел сына, и он у меня родился. Причем до того хотел, что когда жена рожала, то начала вдруг смеяться. Мне врач рассказывала потом: «Мы все удивились – чего она смеется, это же не такой приятный процесс». Подумали даже, что она с ума сошла. А жена просто предвкушала, как я обрадуюсь. Потому что все время об этом говорил.

Большая радость была, когда первый фильм снял. Сценарий написал в больнице, в 1979 году. Вернее, не написал, а придумал и продиктовал. Я не мог даже руками двигать, мне очень серьезную операцию сделали.

Сценарий встретили, что называется, в штыки. Не хотели, чтобы я делал кино. Говорили: мало, что ли, ему – поет, снимается, вот еще кино хочет делать. А я, пока лежал в клинике Бурденко, сочинил четыре новеллы. И после выписки начал рассказывать своим друзьям, словно этот фильм уже видел. И по их реакции понял, что история интересная.

А потом вдруг из Москвы приехали и выбрали именно мой сценарий. И я за тридцать два дня снял художественный фильм. За 250 тысяч рублей – даже по тем временам сущие копейки для кино. Снимал в домах у друзей, как мог, экономил.

Затем снова произошло это «вдруг» – мой фильм послали на кинофестиваль комедийного кино в Габрово, в Болгарию, где он должен был представлять СССР. А у меня тогда даже костюма нормального не было. Друзья одолжили. Перед отъездом я в шутку сказал им, что если у жюри есть вкус, то первый приз получим мы.

Приехали мы на кинофестиваль в Болгарию, а на нем весь мир представлен. У меня там был друг, Валера Макеев, корреспондент программы «Время» в Болгарии. Первый день мы поприсутствовали на церемонии открытия. А потом с Валерой поехали Болгарию смотреть.

На шестой день нас буквально поймали в Пловдиве. Оказалось, главный приз собираются присудить нашей картине и мне, соответственно, надо быть на церемонии закрытия. Туда все в смокингах явились и лишь один я в куртке, как идиот, на сцене стоял.

А Габрово, надо заметить, славилось своим юмором. Ну вроде как Одесса. Про габровцев и их высказывания и поступки каждый год выпускали книги юмористические. Хотя на самом деле это было не особо смешно, так как весь юмор строился на их жадности. И вот на банкете по случаю закрытия фестиваля мэр города вручил гостям эти книги в подарок. Я открыл книгу и сразу попал на такую шутку: один крестьянин пошел у соседа одолжить яички, а тот ему тухлые подсунул. Мне после этого плакать захотелось, а не смеяться. И тогда я сам рассказал мэру не анекдот, а быль.

Был в Тбилиси такой врач Вахтанг Чхеидзе, знаменитый тамада, невероятно остроумный. За ним надо было ходить и записывать его высказывания, такой фейерверк юмора был. Он врачом не работал, некогда было – с утра к нему приходили и просили быть тамадой то на свадьбах, то на юбилеях, то на крестинах. И он никому не отказывал, ходил – при галстуке, с красным носом.

Весь город знал, что у него была любовница, которая работала секретаршей директора завода. И вот как-то Вахтанг вернулся домой под утро, понятное дело, выпивший. Жена его раздевает и вдруг видит на ягодице отпечаток с копирки. Дело в том, что его любовница брала работу на дом и печатала всякие бумаги. И Вахтанг, видно, сел на одну из копирок. Там был текст вроде того, что Южная Африка согласна на поставки чего-то там. Жена Вахтанга, конечно, тоже знала о любовнице, но в этот раз ее уже достала эта ситуация.

Утром Вахтанг проснулся и говорит: «Нуну, хочу боржом!» Жена поставила перед ним воду и спрашивает: «То, что у тебя на правой ягодице написано, это Лили мне написала?» И Вахтанг мгновенно ответил: «Да, и попросила ответ на левой написать».

Когда я рассказал эту историю, мэр Габрова чуть от смеха не упал. Тогда я ему вернул книгу и сказал, когда в ней такая же смешная история появится, я приеду и заберу.

С главным призом мне полагались какие-то деньги. Но я попросил вместо них дать мне дубленку. Тогда было такое время, когда дубленки лишь по большому блату доставали. Их только члены правительства и носили. И мне дали дубленку. Я вернулся в ней в Тбилиси, и весь город за мной ходил.

Не лукавлю, говоря, что у меня был единственный костюм. Ведь ставки-то были маленькие. А потом многим помогал. Я до сих пор человек сорок кормлю. Почти все мои друзья сидят сейчас без работы. В свое время они меня кормили, теперь я их.

Нам за концерты всегда платили мало. Я как-то хотел пропустить один, сходить на футбол. Но руководитель ни в какую. Тогда я пошел к врачу, дал ему, кажется, 5 рублей. За это он написал, что у меня ларингит, петь нельзя. Концерт отменили, организаторы потеряли огромные деньги. Так мы жили при советской власти.

Когда оказывались за границей, конечно, замечали разницу в уровне жизни «загнивающего» капитализма и «процветающего» социализма. Особенно обидно становилось, когда к нам после концерта заходили журналисты. Они бывали такие довольные, интересовались, откуда мы, из какой страны. Тогда ведь не говорили, что из Грузии или Армении. Отвечали – из Советского Союза.

В те времена целенаправленно все делалось для того, чтобы наших за границей не любили, старались с нами не иметь дела. Да мы и сами тому способствовали своими поступками, политикой удивительной и непонятной.

Но наши концерты проходили везде «на ура». Мы самостоятельно все придумывали, ставили, делали. С нами работали замечательные композиторы, поэты. А ведь искусство в любом своем проявлении – это лицо страны. Это касается и художников, и писателей, и поэтов, и артистов, и спортсменов. Всех.

Купить за границей мы почти ничего не могли. Возили с собой огромный чемодан, который называли чемодан-буфет. В него помещалось все необходимое, включая обязательный кипятильник. Так и ездили – несчастные, голодные, бедные артисты, которые приносят своей стране большой доход…

Один раз зашли к нам немцы. Двое их было. Они оказались с юмором. Мы кипятильником чайник стали греть. А они так искренне восхитились: «О, это что такое! О, гениально, кто это придумал!» Как будто кипятильника не видели.

В жизни популярного и востребованного актера действительно были времена, когда он, любимец миллионов, оказывался на мели. В 1982 году власти сделали все, чтобы Кикабидзе не мог гастролировать по некогда необъятной стране. Как следствие, заработков не стало. И под Новый год, который в Грузии неизменно отмечают роскошными застольями, глава семьи остался без денег. От депрессии спас… звонок из Комитета государственной безопасности. Кикабидзе попросили приехать. И вручили премию КГБ за исполнение роли агента ЦРУ Глэбба в сериале режиссера Владимира Фокина «ТАСС уполномочен заявить…». К лауреатской медали прилагался конверт с деньгами. Которые и спасли Бубу от пустого праздничного стола и грустных мыслей…

– Моя самая честолюбивая мечта, к сожалению, не сбылась. Я всегда хотел сыграть Хаджи Мурата. Думал, вот сыграть бы его – и потом уже можно больше ничего не играть. Каждый год перечитывал эту повесть. И вот все в том же 1979 году, лежа в госпитале имени Бурденко, я узнал от Георгия Данелия, что у него есть сценарий этого фильма.

Я из больницы вышел абсолютно лысый, мне же череп вскрывали. Мне на тот момент было 40 лет – точный возраст Хаджи Мурата. И я худой, с бритой головой, прихожу к Данелия. Тот открывает дверь и первое, что говорит: «Шамиля будешь играть». Но ничего из этого не вышло, картину закрыли. Потом эту повесть хотел экранизировать Георгий Шенгелая. Но он почему-то в этой роли Роберта де Ниро хотел снимать. Но и у него ничего не вышло.

Вообще мне два героя с детства близки – Хаджи Мурат и хемингуэевский Гарри Морган из «Иметь или не иметь».

Мне нравятся мужики, которые за себя отвечают. Я считаю, что человек свое дело должен сам делать и ни на кого не надеяться.

Летом 2012 года Грузию облетела страшная новость – умер Буба. Как, наверное, у всякого разменявшего восьмой десяток, у Кикабидзе случились проблемы со здоровьем. Но в смерть любимого актера верить не хотелось.

Сомневавшиеся в скоропостижном уходе Кикабидзе оказались в победителях. А сам Буба, тоже узнавший о своей смерти от журналистов, теперь будет долго жить – примета. Когда его потом спрашивали о самочувствии, он отвечал, что все в порядке и те, кто распускает подобные слухи, увы, не впервые, могут быть спокойны – перед своим уходом он лично наберет их номер телефона.

О якобы смерти Кикабидзе я узнал одним из последних. Через несколько дней я прилетел в Грузию. Набрал номер мобильного Бубы и узнал, что мы находимся по соседству друг от друга – я в аджарском Кобулети, а он в Гонио, тоже неподалеку от Батуми. В те дни как раз завершалась работа над мюзиклом «Кето и Котэ», в которой Вахтанг Константинович тоже принимал участие. Поводов не увидеться не было. И на другой день я уже ехал в сторону турецкой границы – многоквартирный дом, в котором расположены апартаменты Кикабидзе, находится всего в нескольких километрах от пограничного поста.

Выглядел Вахтанг Константинович, признаюсь, не очень – только-только перенес болезнь. Но в остальном передо мной был все тот же Буба: философ и шутник, рассказчик и мудрец.

– Больше всего горжусь своей семьей. Она для меня самое главное в системе ценностей. Хотя жена говорит, что у меня все наоборот. На первом месте Родина, на втором – друзья, и только потом – семья.

И наверное, она права: на первом месте, думаю, все-таки Родина. Я могу ради нее все, что угодно сделать.

Мне кажется, если человек не относится к своей родине трепетно, значит, есть у него какой-то очень большой минус. Мне трудно это объяснить словами. Но я так понимаю, так живу.

Если ты чем-то занимаешься, но своим трудом не приносишь пользы родине, то это не твое дело.

Но и для семьи я тоже все, что мог, делал и делаю. А вот когда у Грузии был сложный момент, я о них забыл. Самое большое горе случилось 9 апреля 1989 года. Я тогда был на гастролях в Майкопе. Помню, восьмого числа звонил в Тбилиси, а здесь уже молодежь сидела перед Домом правительства. Мы такого никогда и не видели. Матери и жены ходили и носили им бутерброды, кормили.

А у меня был контракт, и я просто не мог находиться в Тбилиси. И вот звоню я жене, а Ира мне говорит, что на улице все больше и больше народу собирается. Никто же не мог себе представить, чем это может закончиться. Так получилось, что девятого апреля я не сумел позвонить. Позвонил только десятого утром (а у меня впереди еще 21 концерт должен был быть) и вдруг слышу, что моя Ира плачет в телефоне: «Нас убивают лопатами».

Самолеты в Тбилиси тогда не летали, поезда не ходили. И только два чеченца согласились доставить нас домой. У меня был коллектив из 85 человек, весь государственный оркестр «Рэро», которым я руководил. Мы на двух «Икарусах» 16 часов ехали. И только когда въехали в город и я увидел танки на улицах, то смог поверить в происходящее. И я сломался абсолютно, не помнил даже, что происходило. Мне жена потом рассказала, что я закрылся в туалете и плакал, как ребенок. С тех пор во мне что-то изменилось.

В политику я не лезу, но интересуюсь, конечно. Нынешние политики думают, что они вечны. А ведь они все временны. И потом правнуку может быть стыдно называть фамилию деда и прадеда. История такая вещь, что в ней ничего не проходит бесследно. Нельзя после себя гадости оставлять.

Какой главный урок от жизни я получил? Меня мама всегда учила, она верующая была: «Никогда никого не наказывай. Бог сам накажет. Не мсти. Если тебя обидели, если человек не прав, то он потом сам к тебе придет». И мама оказалась права. Именно так все и происходило. Я понял, что за все в жизни воздается по заслугам.

Надо уметь прощать. Но и выживать тоже надо уметь, к сожалению. Потому что тот, кто угрожает, может и раздавить.

Я себя в обиду не даю. И доволен своей жизнью. Во-первых, никогда ни у кого ничего не просил. А если и ходил просить, то все знали, что я делаю это для постороннего человека. Во-вторых, когда я в течение пяти лет, это в девяностых годах было, не работал: не снимался, не пел и ничем не занимался, то не ныл и не навязывал себя – вот, мол, какой я популярный, а вы меня бросили. Я нашел себе занятие: вместе со всеми был на улице, охранял хлебозавод. А как-то нам сказали, что одном районе Тбилиси собралось много мусора. В те годы в Грузии беспредел был, никто не убирал ничего. Все службы не работали, полиции не было.

И мы нашли два грузовика и вместе с друзьями поехали в тот район и начали убирать мусор. Потом я сказал своему коллеге, актеру Отару Мегвинетехуцеси, что если нас перестанут снимать в кино, то у нас есть работа. Можем ездить по городу и собирать мусор.

Я счастливый человек, абсолютно! Во-первых, я всю жизнь занимаюсь тем, что доставляет мне удовольствие. А девяносто процентов моего окружения занимаются тем, что может их прокормить. Во-вторых, я объездил весь мир. В-третьих, старшее поколение со мной говорит на «ты». Я раньше думал, почему это они так со мной обращаются, мы же не знакомы. А потом понял, что просто они считают меня членом своей семьи. Из-за моих песен.

А еще я счастливый, потому что у меня трое внуков, хороших ребят. Да и что такое счастье? Это растяжимое понятие. Семья, согласие, возможность любимым делом заниматься. Самое большое счастье, когда посторонний человек на тебя смотрит и улыбается. Это очень важно.

Меня часто спрашивают – если все начать сначала, как бы я жил? Так и прожил бы. Мы тяжело росли, очень тяжело. Впроголодь. Мне, наверное, сверху кто-то помогал, вокруг меня всегда были хорошие люди. Всегда. Других почти не было. Может, это и от меня зависело, не знаю. Так вот в жизни повезло. И когда я наконец решил написать книгу, оказалось, что пишу о них, а не о себе. Один – еврей, другой – русский, третий – армянин, четвертый – узбек, пятый – англичанин или немец. Они, эти люди, были. И на таких людях держится мир.

Не обижает ли, что, когда люди слышат мою фамилию, в первую очередь вспоминают «Мимино»? Вначале обижало. А потом перестал обращать на это внимание. Между прочим, как раз недавно в который раз посмотрел этот фильм. Лежал на кровати в гостинице, переключал каналы и случайно попал на «Мимино». И так и досмотрел до конца. Хороший фильм, смешной.

Сам сценарий писали под меня. И это единственный случай в моей жизни, когда я все знал заранее. Почти все сцены придумывали и писали вместе, я сидел рядом с авторами. Это на Западе так принято, что актер заранее в курсе всего. А у нас – нет.

Что фильм окажется настолько популярным, никто, конечно, не знал. Вообще всем было непонятно, на каком языке мы говорим. Первый материал смотрели на «Мосфильме», в маленьком зале. Все попадали со стульев! Тогда мы поняли: происходит что-то непривычное. Взорвалась бомба. Это, конечно, массовый фильм. И до сих пор не стареет картина.

Я снимался с удивительным актером, Фрунзиком Мкртчяном. Очень близкими друзьями мы не были. У него были свои проблемы. Сначала я не знал, в чем дело, не понимал. Думал – какой смешной человек с такими грустными глазами. А у него непростая судьба была. Жена, двое детей – погибли все…О болезни первой супруги, насколько я знаю, они не говорят до сих пор.

В Армении, в Дилижане, открыли памятник героям «Мимино». Стали и мне звонить, приглашать на открытие. Я не смог поехать никак. Лежал с воспалением легких. А через два дня мне надо было попасть на съемки в Ереван. Вот тогда и заехал. Очень смешной памятник – знаменитая дилижанская вода, с одной стороны стоит армянин, с другой – грузин, а сзади русский, Леонов.

В Тбилиси, в Авлабаре – районе Старого города, тоже поставили. Бронзовый памятник, церетелевский. Тот, который хотели установить в Москве на Чистых прудах несколько лет назад. Потом наши правители что-то между собой не поделили. Дело остановилось.

А теперь пьедестал в старом тбилисском районе, у здания армянского театра. Сквер вокруг разбили. Журналисты спрашивают: приятно, что это ваш памятник? А это не мой памятник. Если бы был мой, я бы отказался. Он в честь персонажей фильма «Мимино». Меня, честно говоря, и не спрашивали. Но плохой реакции ни у кого не было, потому что очень картину любят.

Вообще-то по первоначальной задумке фильм должен был быть совсем иным – Данелия хотел рассказать историю о летчике, который пишет стихи, играет на трубе и на ночь привязывает свой вертолет на цепь к какому-нибудь дереву.

Сценарий был одобрен Госкино, и уже определена дата начала съемок. Но тут в гости к режиссеру неожиданно нагрянул его давний друг Резо Габриадзе, который напомнил Гие об истории летчика, который всю жизнь мечтал пилотировать лайнеры, выполняющие международные рейсы, воплотил мечту, а потом все равно вернулся в свою высокогорную деревушку и продолжил перевозить на вертолете крестьян. Данелия тут же переписал сценарий и в результате начал снимать совсем другую картину.

В том, что роль Валико Мизандари будет играть Вахтанг Кикабидзе, никаких сомнений не было. А вот на роль его соседа, товарища Хачикяна, у режиссера были две кандидатуры – Евгений Леонов, которого Данелия снимал во всех своих фильмах, и Фрунзик Мкртчян. Дилемму разрешило… подбрасывание монет. Решка – снимается Леонов, орел – Мкртчян. Выпал орел. Впрочем, Леонов в картине тоже появился – в роли фронтового друга Котэ Мизандари.

Съемки проходили в нескольких местах, в том числе в высокогорной деревушке в Грузии, где снимались натурные сцены, и в гостинице «Россия», в которой жили герои ленты. Теперь, после того как гостиница снесена, «Мимино» можно назвать своеобразным экспонатом в музее уничтоженной столичной архитектуры.

Несмотря на то что в титрах картины Фрунзик Мкртчян не значится соавтором сценария, множество смешных эпизодов придумано именно им. Чего стоят одни только фразы «Я тебя один умный вещь скажу, только ты не обижайся» или «Я тут сейчас так хохотался».

А вот за то, что водопроводную воду в Дилижане герой Фрунзика поставил на второе место после Сан-Франциско, на режиссера потом многие обиделись. И долго пытались убедить, что в Дилижане – самая лучшая вода в мире.

Одной из сложностей во время работы над «Мимино» стало увлечение Мкртчяна горячительными напитками. Дошло до того, что Данелия поставил актера перед выбором – либо он снимается в картине, либо продолжает пить. Разумеется, Фрунзик выбрал работу. А дня через два после начала «сухой» жизни не выдержал, ворвался рано утром в комнату Данелия и произнес очередную фразу, ставшую крылатой: «Я понял, почему бездарности правят миром. Они не пьют, и у них остается очень много энергии на всякую ерунду!»

Съемки шли достаточно легко. Если не считать сильных зимних морозов, выпавших аккурат на дни, когда снимался эпизод возле Большого театра, где Валико напрасно ждал Ларису Ивановну. Костюмы для актеров подбирались летом, поэтому и Кикабидзе, и Мкртчян, не предполагая, как может быть ТАК холодно, выбрали для своих персонажей легкие курточки. В результате дрожать в кадре им приходилось не только по сценарию.

Основные же трудности начались, когда «Мимино» уже был снят. Ленту выдвинули в конкурсную программу Московского международного кинофестиваля. И тут же потребовали вырезать из фильма эпизод звонка в Телави, в результате которого герой Кикабидзе попадает в Тель-Авив и начинает разговаривать с эмигрировавшим в Израиль грузином.

Данелия категорически возражал против подобной редактуры, даже предлагал положить «Мимино» «на полку», как в советские годы поступали со множеством великих картин. В итоге спор с киношным начальством закончился компромиссом – из фестивальной версии «Мимино» эпизод с телефонным звонком был выброшен, а в копии, которую затем увидел весь мир, эти кадры остались.

…Прошло не одно десятилетие, а «Мимино» остается одной из самых любимых комедий. Фразы его героев давно пошли в народ. Как вспоминает Георгий Данелия, после выхода картины появилось даже новое имя – Ценадо. Когда он спросил, какое отношение это имя имеет к «Мимино», ему напомнили эпизод, во время которого герой Кикабидзе идет по своему селу и, встречая девушку, назидательно говорит ей: «Здороваться надо». Кто-то эту реплику услышал как «Здорово, Ценадо» и дал в честь полюбившегося фильма это имя своему ребенку…

Для многих поклонников Кикабидзе не только Мимино, но и исполнитель песни «Мои года – мое богатство». Историей, связанной с этой песней, поделился Георгий Данелия: «Когда песня «Мои года – мое богатство» была очень популярна, про Бубу ходил такой анекдот. Буба однажды вернулся домой и увидел: дверь взломана, но из квартиры ничего не украдено, а на столе записка: «Мы думали, что ты шутишь, когда поешь, что твои года – твое богатство». Но я знаю – это не анекдот, а чистая правда. Буба – человек широкий, многим помогает, и, несмотря на то, что он был очень популярен и хорошо зарабатывал, на себя и свою семью у него мало оставалось. Всю жизнь он прожил в маленькой кооперативной квартире, и даже машины у него не было. Первая собственная «Волга» у него появилась в шестьдесят лет. И то он не сам купил – а ему ее подарили на юбилей. В придачу к годам».

– Расскажу вам еще одну историю. В 1996 году заложили мою именную звезду в Москве. Через несколько дней я вернулся домой в Тбилиси. У нас тогда уже проблемы со светом были. И вот сидим мы с женой за столом, и я ей говорю: «Теперь ты можешь официально сказать, что твой муж – звезда». И так получилось, что в этот момент в доме погас свет. И жена ответила мне: «Ну, если ты звезда – свети!» Я для себя ответил на вопрос, зачем человек живет. Да задолго до меня это сделали: чтобы посадить дерево, построить дом, вырастить ребенка. Я с этим согласен абсолютно.

Я люблю ходить в церковь. Тихо там. Успокаиваешься. Человек должен во что-то верить, иначе жить невозможно. Я никогда не забуду мамины слова. Маленьким был, один раз спросил у нее: «А ты Бога видела?» Она ответила, что видит Его каждый день. Я был удивлен. А мама сказала: «Это ты. В каждом человеке заложен Бог». Я запомнил…

Удивительные дела случаются в Тбилиси! Познакомившись с давней подругой Нани Брегвадзе Элеонорой Прохницкой, я услышал от нее немало историй не только о грузинской королеве русского романса, но и ее коллеге и друге – Бубе Кикабидзе. Ну да я пишу об этой в первой главе.

Элеонора Болеславовна вспоминала о своих поездках в Грузию, о том, как бывала у Бубы в его новой квартире, что возле тбилисского зоопарка. Дело происходило лет тридцать назад.

И надо же было такому случиться, что получив приглашение в гости от дочери Кикабидзе, я вдруг понял, что оказался в той самой квартире.

Марина показывала свою уютную квартиру и, подведя, к окну, сказала:

– А там у нас слоны живут.

Я невольно улыбнулся:

– Подождите, а не в бывшей ли квартире Бубы мы находимся?

Марина кивнула:

– Точно. А вы откуда знаете?

Сегодняшняя хозяйка просторного жилища – актриса тбилисского театра имени Руставели Марина Сагарадзе. Впрочем, иной профессии у нее, наверное, и быть не могло. Дело в том, что у Марины… не один, а два отца, и оба известные, уважаемые люди: прославленные актеры Гурам Сагарадзе и Буба Кикабидзе. С отцом Марины, выдающимся актером театра имени Руставели, мать Марины рассталась, когда девочка была совсем маленькой. И вскоре встретила свою большую любовь – Вахтанга Кикабидзе, с которым они вместе вот уже несколько десятков лет.

По словам самой Марины, Вахтанг Кикабидзе – огромная часть ее жизни, человек, наполнивший существование теплом и яркими красками.

– Когда Буба вошел в нашу семью, мы жили в Тбилиси на бывшей улице Дзержинского, сейчас она называется Ингороква, в очень красивом старом доме. Квартира принадлежала моей бабушке, была она небольшой, а умещалось в ней семь человек: моя мама Ира, Буба, я, мой новорожденный брат Кока, бабушка, дедушка, мой любимый дядя Миша. И еще большая собака – немецкая овчарка по кличке Король.

Мама Бубы – Манана Багратиони, жила недалеко от нас. У нее была 10-метровая квартирка, просто крошечная. Когда мама с Бубой поженились, Манана на какое-то время перебралась к своей сестре, чтобы молодожены хоть на какое-то время могли оставаться наедине. Вечером они отправлялись в ту квартиру, а днем бывали с нами. Впрочем, мама и Буба много разъезжали, их жизнь была украшена частыми поездками.

Как они познакомились? О, это интересует многих. Но почему-то сами родители никогда про это не рассказывают. То ли не хотят, а может, просто никто не спрашивал. Да что там, если я сама точно не могу ответить на этот вопрос.

Как-то пыталась выяснить у мамы, спросила: ты можешь рассказать, где вы познакомились, как он тебе предложение сделал? Мама очень мудрый человек и хороший рассказчик. Должна только сама захотеть, но часто на подобные разговоры не настроена. Вот и мне в тот раз не повезло, подробностей об их знакомстве и начале романа я так и не узнала. Как-то не принято у нас дома предаваться подобного рода воспоминаниям.

Но в общих чертах, конечно, я осведомлена. Ирина и Буба познакомились на гастролях в Венгрии. К тому времени мама была солисткой балета Тбилисского государственного театра оперы и балета имени Палиашвили. В Грузию она вернулась из Ленинграда, где окончила Вагановское хореографическое училище. Была довольно успешной солисткой, танцевала главные партии в спектаклях, ездила на гастроли.

В тот раз ее театр отправился в Венгрию. Там же оказался и Буба – приехал выступать, кажется, в рамках дней культуры. И все началась. Но вот каким именно образом они познакомились: пришел ли Кикабидзе на мамин спектакль, или все случилось на общем приеме – неизвестно. Вообще, странно, конечно: говорю сейчас с вами и сама понимаю, как многого не знаю.

Буба на тот момент был никому не известный молодой певец. Мама рассказывает, что он был бесконечно обаятельным – даже когда просто заходил куда-то, его появление всегда сопровождал фейерверк юмора, таланта и веселья. Он просто излучал доброту. Не попасть под обаяние Бубы было невозможно.

В Венгрии, видимо, искра и пробежала. Это была безумная любовь, очень романтичная. Буба потом, когда у него была возможность, ходил на мамины спектакли, обязательно с цветами, сидел в зрительном зале. И очень радовался ее успеху.

Мой родной отец – великий грузинский актер Гурам Сагарадзе. Так говорю не потому что, что речь идет об отце. Заслуги и дар Гурама – уже факт истории.

Родители расстались, когда мне было семь лет. Ушла ли Ира от отца ради Бубы? Кажется, мои родители расстались не поэтому, они уже собирались расходиться. Возможно, встреча с Бубой просто стала последним толчком. А у мамы с папой сохранились изумительные отношения – теплые, искренние, человеческие.

Папа потом тоже женился и был счастлив. Мы с ним всегда общались, он мне многое дал. Гурам не только восхитительно играл на сцене, он неповторимо читал стихи Галактиона Табидзе. И эта его любовь к поэзии передалась и мне. Сегодня на столике у меня стоят фотографии моих предков и Галактиона Табидзе. Гениального поэта я считаю таким же близким, как и своих родных.

Что касается отношений Ирины и Бубы, то эта любовь оказалась безумной. Свое чувство они сумели пронести через всю жизнь. Мама человек мудрый. Ее часто спрашивали, как она терпит, что все вокруг любят Кикабидзе, что у него столько поклонниц, что все хотят с ним общения. Мол, не расстраивает ли ее это. Мама очень хорошо ответила: «Всеобщее внимание и любовь к Бубе мне, наоборот, только приятна. Во-первых, зачем нужен муж, который никому, кроме тебя, не нравится. А во-вторых, речь идет о поклонниках – людях, которые почитают его творчество. Так я потому и вышла за него замуж, что он безумно талантливый человек и бесконечно теплый».

Выходя замуж за Бубу, Ира сделала резкий шаг и в своей карьере. На тот момент она проработала в театре около пятнадцати лет. Еще немного, и она могла выйти на пенсию, ведь балетные артисты служат на сцене не больше двадцати лет. Но мама не стала ничего ждать. И, к удивлению многих, вдруг ушла из театра. Причем сделала это на пике карьеры, хотя могла еще работать, создать что-то новое.

Уже став взрослой, я ее спросила, почему она так поступила. Мне было интересно. Мама ответила, что для нее перспектива сделать еще что-то на сцене была ничуть не важнее, чем возможность находиться рядом с Бубой.

Но и становиться простой домохозяйкой она не собиралась. Пребывая в полном творческом расцвете, Ирина сделала себе несколько изумительных танцевальных номеров. Не сама, конечно, ставила, ей помогал хореограф. И с этими номерами ее взяли в ансамбль «Орэра», где пел Буба. Помню, она танцевала чарльстон, грузинский танец, причем в нескольких вариациях. А каким было мамино платье – национальный костюм, в котором она танцевала, никогда не забуду. Потом я даже фотографировалась в нем.

Словом, получилась прекрасная программа, благодаря которой вместе со своим любимым мужем Ира объездила весь мир. Очень верно она поступила, окончательно не порвав с профессией. В итоге побывала во многих странах, причем в каждой останавливались надолго. В Сингапуре, к примеру, целый месяц жили, и это в то время, когда об этой стране в Грузии не все даже слышали! Когда сегодня мама спрашивает мое мнение о том, правильно ли она поступила, уйдя из театра, я искренне отвечаю: «Абсолютно!»

«Орэра» в те годы был невероятно популярен, собирал полные залы по всему миру. При том что какого-либо контакта с диаспорами соотечественников тогда не существовало. Но тем дороже, что ансамбль из далекой Грузии всюду принимали с восторгом. Зарубежных поездок было предостаточно. Программа пользовалась популярностью – зрителям предлагали выбор: от грузинских песен, народных и эстрадных, очень мелодичных, до песен стран мира.

Репертуар у Бубы был на любой вкус. Он начинал с английских песен, с подражания такого, а потом пел, кажется, все, даже мексиканские композиции. И это у него так здорово получалось! Вокал в коллективе был на высоком уровне. Потому и пользовались успехом. Не зря «Орэра» посылали как представителей Союза по всему миру.

Буба меня безумно баловал, привозил со всего мира подарки, очень красивые вещи. Вообще, мое главное детское ощущение – это то, что Буба подарил мне какой-то другой мир. Например, когда мне было лет десять – одиннадцать, я была уже почти подростком, он открыл для меня мир джаза. Тогда я узнала такие имена – Рей Чарльз, Нат Кинг Коул, Фрэнк Синатра. Думаю, немногие советские дети о таком хотя бы слышали. А нам с братом Буба постоянно привозил из заграницы пластинки. Наши первые диски были такие синие, гнущиеся. На каждом было по две песни – например, на одной был записан Рей Чарльз, на другой – Нат Кинг Коул. Буба мне говорил – запомни, это потрясающие мастера, очень хорошая музыка…

Потом, когда мой брат стал подрастать, он, хоть и остался безумным меломаном, но уже был увлечен немного другой музыкой. А я до сих пор люблю мелодии, которые услышала благодаря Бубе. Для меня он и джаз – это одно целое. Как я могу не благодарить его за этот мир, целую вселенную, которую он мне открыл.

А еще у Бубы была потрясающая коллекция масок. Они все висели в одной комнате этой квартиры, где мы разговариваем. Сейчас они в новом доме размещены, на мансарде. Там есть совершенно роскошные экспонаты – не просто деревянные, черные или белые. Нет, маски были такие же, как сам коллекционер – радужные, красочные, непохожие одна на другую. Привозились они из Непала, из Бирмы, из разных африканских стран. И многие, на первый взгляд, казались пугающими.

Однажды я спросила Бубу – почему у масок такое недоброе выражение? Тем более, что они висели в моей спальне, и мне порою становилось не по себе. И он объяснил, что так нужно, чтобы отпугивать злых духов, а на самом деле маски добрые. С тех пор я перестала бояться спать в комнате, где находилась коллекция. А когда меня спрашивали, не страшно ли мне по ночам, отвечала, что, наоборот, маски меня защищают, и я чувствую себя в полной безопасности.

Буба никогда не бывал со мной строгим. Громкого голоса в свой адрес не припомню за всю мою жизнь. Хотя строгим он быть умеет, правда, ненадолго – в силу своего характера. Я хорошо его знаю и понимаю – мы с ним представители одного знака Зодиака, оба Раки. Он может вспылить буквально на мгновения, и то – очень редко. Не знаю, до какой крайней степени раздражения должен Буба дойти, чтобы повысить голос. Он может раздражаться, но не кричать – не помню, что бы он на кого-то орал. Самое страшное, что может произойти – когда он в себе замкнется и вообще перестанет разговаривать.

Что еще отличает Кикабидзе, кроме огромной доброты, – это детская наивность. Она, может, не всегда заметна с самого начала, даже наоборот, Буба может показаться каким-то насупленным. Но он реагирует на все, как ребенок. Предположим, случилось что-то неприятное, грустное – другой будет переживать из-за этого минут десять, ну, полчаса, может, поговорит об этом, и пойдет дальше. А Буба воспримет, как тяжелейшее личное событие. Особенно, если это касается Грузии.

Когда происходит что-то трагичное со страной, это его просто уничтожает на какой-то период времени. Помню, он год не разговаривал! Даже с нами, своими близкими, не общался. Наверное, все переживают, но не знаю человека, который бы так реагировал. Он ни есть, ни пить, ни спать не может.

Для меня Буба – родной человек. Ничем не отличается от отца, потому что красной нитью прошел через всю мою жизнь, он такая же полная ее составляющая, как и Гурам.

Буба очень теплый и заботливый человек. Он всегда, что называется, дрожал надо мной. Ну, вот одна история. Мне было, кажется, лет тринадцать. Помню, словно это было вчера. Я серьезно заболела, лежала в постели с высокой температурой. Наступает вечер и домой возвращается Буба. Он обычно поздно приходил, когда уже все угомонятся. Я ему начинаю жаловаться, как мне плохо, у меня температура, и вообще я умираю. Он возмутился: как это так, ребенок больной, в чем вообще дело!

Сейчас, заявляет, я тебя буду лечить, только никому не говори. Пошел, налил самую маленькую рюмашку чачи, сверху посыпал черным перцем. И принес мне. Правда, предупредил, что будет очень гореть в горле, научил, что сначала надо вдохнуть, затем выпить, и только потом выдохнуть. Я все сделала, как он сказал. И вылечилась – температура упала буквально через полчаса. Довольный Буба был счастлив – вот так надо лечить, а вы эти таблетки-микстуры. Правда, потом пришла моя бабушка и возмутилась, что он дал ребенку! От нее, говорит, чачей пахнет! Буба тут же попытался оправдаться – нет, говорит, это просто спирт, которым натирают…

Отношения бабушки с Бубой – это отдельная история, они были совершенно потрясающим. Бабушка зятя приняла очень хорошо, они дружили. При том, что могли со стороны показаться людьми прямо противоположными. Буба, с его невероятным чувством юмора, и бабушка – серьезная, такая классическая домоправительница, которая строго держала дом.

Ее звали Мария Спиридоновна Кебадзе. Всем известно, что Бубина мама – потомок царского рода Багратиони. Но и у моей мамы происхождение очень интересное. Мы, конечно, соперничать с Багратионами не можем, но со стороны бабушки, маминой мамы, у нас достойная родовая ветвь князей Абашидзе. Дед моей бабушки был предводителем дворянства Кутаиси. Довольно влиятельные были люди.

История бабушкиной семьи, пожалуй, заслуживает отдельной книги. Я сейчас так жалею, что не включила в свое время диктофон, когда бабушка вспоминала о своем прошлом. То были удивительные вещи!

Например, она рассказывала о приемах у Матильды Кшесинской, знаменитой балерины и фаворитки Николая Второго. Девочкой бабушка жила в Петербурге. У ее родителей была роскошная квартира на Невском проспекте, с белым роялем в гостиной. Тот прием, о котором говорила бабушка, состоялся незадолго до отъезда Кшесинской в Париж. В России все уже было зыбко и становилось очевидным, что прежнему благополучию приходит конец. Близилось Рождество. В особняк Кшесинской был приглашен весь свет – графы, княгини, князья, офицеры. Моя прабабушка, Варвара Михайловна, тоже была приглашена на прием вместе с детьми. А их у нее было пятеро. Моя бабушка, Марья Спиридоновна, была совсем маленькая и, как все отмечали, очень красивая. У нее были огромные серые глаза, кудри, одним словом, она была похожа на чудесную куклу. У Кшесинской, как рассказывала бабушка, своих дочерей не было. А балерине, видимо, очень хотелось иметь именно дочь.

В тот раз бабушка, как она вспоминала, сидела, не шевелясь, на диване – замерла, словно, и правда, кукла. А когда, наконец, сделала какое-то движение, все ахнули – какой ребенок! Сама Кшесинская подошла к моей прабабушке, и попросила отдать ей малышку, хотела забрать ее с собой в Париж. Обещала сделать из нее прекрасную балерину. У вас, говорит, пятеро дочерей, а у меня – ни одной. Бабушка рассказывала обо всем этом очень образно, она ведь была актрисой. По ее словам, Кшесинская получила такой ответ: вот у меня пять пальцев, какой из них вы мне отрежете? Это мои дети, никого из них отдать я не могу.

Помню, я еще бабушке сказала – лучше бы тебя отдали, ты бы уехала в Париж и прожила совсем другую жизнь. Потому что здесь у нее жизнь была тяжелейшая. Она – самая младшая из сестер. Старшие повыходили замуж за очень серьезных людей, и когда в 1917 году случилась революция, кто-то из них эмигрировал, и вся семья распалась.

Прадедушка, Спиридон Кебадзе, служил в царской армии. Когда он лежал раненный в госпитале, подарок ему преподнесла сама государыня. Спиридон был из простых, что называется, не благородных кровей. Но своим талантом и трудолюбием сумел дослужиться до полковника царской армии и жениться на княжне Абашидзе. Жили мои предки в Петербурге яркой светской жизнью.

Бабушка вспоминала, как ее родители оставили свой прекрасный дом. Их вынужденный отъезд из Петрограда – это просто хождение по мукам. Прабабушка успела сложить все свои драгоценности в большой ларец, скрутила все, что можно было унести из одежды, в узлы. Но выйти из дома не успели, – пришли представители революционного комитета. Физически спастись удалось благодаря денщику моего прадеда. Потому что когда незваные гости начали искать хозяев, денщик спрятал их в своей маленькой комнатке, где-то внизу. А вооруженным визитерам сказал, что хозяева уже ушли. Так прадед и выжил, иначе бы его расстреляли прямо на месте.

Из Петрограда они отправились в Грузию – с мытарствами, через Баку. Естественно, по дороге все свое добро продали, пережили дикий голод. Прабабушка ничего не умела делать, вообще понятия не имела о хозяйстве. Один раз сварила курицу прямо с перьями. Поэтому на мою бабушку тяжелая доля легла с самого детства. Она пережила войну, вышла замуж, родилось двое детей – моя мама и ее брат.

Вот в такую семью попал Буба. И бабушка, и дедушка – представители старой тбилисской интеллигенции, с изумительным кругом общения, с чудесным образованием. Бабушка прослужила в русском драматическом театре имени Грибоедова 55 лет, была заслуженной артисткой Грузии. Мамин отчим, Мавр Пясецкий, тоже был очень известным актером Грибоедовского театра, народным артистом. Для меня – он родной дедушка, другого я и не знала.

У нас дома было очень весело. И, конечно, Бубе это безумно нравилось. Бабушка тоже сумела по достоинству оценить зятя. Они были с колоссальным юмором, у нас постоянно случались какие-то посиделки.

Я сама закончила русскую школу. В Тбилиси же в основном преподавали на грузинском. И я тоже поначалу ходила в грузинскую школу, номер один, которая считалась самой престижной. Но потом, когда мы с мамой переехали к бабушке с дедушкой, встал вопрос моего образования – дома-то все говорили по-русски. Потому что бабушка, хоть и была чистокровной грузинкой, но приехала из Петербурга, здесь работала в русском театре, и с дедушкой говорила тоже по-русски. Мама моя – тоже самое. В результате взрослые не могли меня проверять – как я занимаюсь, как выучила уроки, да элементарно, что пишу. При том, правда, что училась я всегда очень хорошо. И в итоге меня перевели в русскую школу. О чем я никогда не жалела.

Театр имени Грибоедова находился совсем недалеко от нашего дома. Бабушке и дедушке нужно было только пройти несколько метров от улицы Дзержинского до проспекта Руставели, где находился театр. Безумно жаль, что старое здание снесли, когда строили универмаг. Это – трагедия! Такой особняк уничтожили, не сохранились такую красоту! Из-за бетонной коробки снести красивейший особняк, перед ним был роскошный фонтан, разбит сад, сам дом был весь сине-белый, интерьер выполнен в стиле ар-нуво. Мама моя до сих пор почти рыдает что не уберегли ту красоту. Она, между прочим, со своим братом, моим дядей, принимала участие в старых постановках. Когда были нужны дети для спектакля «Дети Ванюшина», выбрали именно маму и дядю. Так что у нас несколько поколений за кулисами выросло.

Вокруг меня – сплошные кулисы. И иной альтернативы, кроме как идти на актерское, не было никакой и никогда. Я с тех пор, как себя собой ощущаю, знала, что буду никем другим, а только актрисой. Вначале, в детстве, меня немножко манил балет, потому что я выросла в этой атмосфере, первым моим соприкосновением с театром был именно танец. Уже в три года сидела на ступеньках оперного театра на всех премьерах, росла в балетных кулисах, помню запах специальной морилки, развешанные пачки.

Самые яркие впечатления – удивительные спектакли оперного театра. Я была совсем маленькой, когда в Тбилиси приезжал Жорж Баланчин, но все равно что-то запомнилось. Потом был театр имени Руставели, где служил папа. Мне было девять лет, когда там шли изумительные спектакли Михаила Туманишвили и папа во всех был занят. Играл и в «Антигоне», и в «Чинчрака» – это сказка детская, где играл и великий Серго Закариадзе.

Бесконечно жаль, что не сохранилось записей этих спектаклей. Только маленькие отрывочки. Дело-то происходило в коммунистическое время, когда телевизионщикам вечно были нужны кассеты, на которые переписывали все заседания съездов и тому подобной ерунды. Потому, к сожалению, очень многое утеряно. Осталось лишь в памяти…

То, что наша большая семья – не самая обычная, мы с братом стали осознавать, когда Буба находился на пике популярности. Лично я, например, восприняла его славу только после того, как стала ездить с ним на гастроли. Мама по возможности старалась всегда брать с собой – если, скажем, выезжали в Москву, Ленинград, или за границу. За рубеж в тот период вообще мало кто ездил, а нас брали. Или меня, или брата моего, Коку, или уже моего сына – Георгия…

Буба мне подарил весь мир, я увидела его лишь благодаря ему. Объездила много стран, где приобрела многих друзей. Изначально, конечно, они становились друзьями Бубы, но потом, в силу возраста, чаще общаются уже со мной.

Наши друзья – интересные и разные люди. Например, есть одна армянская семья из США, с которой мы знакомы с 1998 года. Они живут в Лос-Анджелесе. Ее глава – меценат, который дружит со всей московской элитой, с такими людьми, как, например, Владимир Спиваков. Когда этот человек узнал, что Буба Кикабидзе будет выступать в Сан-Франциско, он прилетел туда только для того, чтобы познакомиться с ним и пригласить нас к себе в в Лос-Анджелес. С тех пор мы очень тесно дружим с этой семьей.

Но часто отношения поддерживаются благодаря моей инициативе, потому что Буба – своеобразный человек. К нему тянутся, он прекрасно со всеми общается, но при этом не умеет поддерживать контакты.

Когда я смотрю на его жизнь, на невероятную популярность, возможности, то понимаю, что другой бы на его месте, наверное, горы своротил. А Буба в жизни не пользовался никакими самыми высокими, поверьте мне, связями. Среди его знакомых – люди на уровне президентов многих стран. И никогда он этого не использовал ради каких-то собственных интересов.

Особый интерес к себе из-за того, что являюсь дочерью Бубы – с одной стороны, и Гурама Сагарадзе – с другой, я ощутила уже в школьные годы. Потом к этому привыкла, конечно. Но вначале меня это задевало, хотелось, чтобы мною интересовались в первую очередь просто, как Мариной Сагарадзе. Потому что я такой человек, знаете, правильный…

А вот с моим братом в школе произошла забавная история. Кока в детстве был очень своеобразный – веселый, настоящий вождь краснокожих. Большой хулиган, непоседа, не любил особо заниматься. И его постоянно журили, все пытались на правильную дорогу наставить, мол, посмотри на своего отца, ты должен хорошо учиться.

Однажды учительница в очередной раз отругала его за что-то и потребовала срочно привести родителей. А брат маленький совсем был, лет семи-восьми, но выдумщик уже тогда отчаянный. «У меня, – отвечает, – родителей нет. Папа погиб на фронте, а мама умерла от горя». Из его уст это прозвучало действительно смешно. Правда, учительница едва не сошла с ума, тут же маме позвонила. А брат, видно, просто устал – его все время дергали: твой отец такой, твой отец сякой. И его детская реакция была вот такой. Мы потом дома хохотали, конечно, до упаду.

Кстати, у Коки могла бы состояться кинокарьера. Режиссер Гия Данелия хотел снимать его в фильме «Совсем пропащий» – истории про Геккельбери Финна. Мой брат был – истинный Гек. Но почему-то не сложилось, в кино он так и не снялся. В итоге этот непоседливый ребенок вырос в спокойного, тихого, уравновешенного и образованного мужчину.

Сейчас Коку все называют Константином Вахтанговичем Кикабидзе. Он занимается бизнесом, живет в Канаде, приезжает в Грузию пару раз в год и проводит по два – три месяца с родителями. Его сына зовут Вахтанг – в честь деда. У Кикабидзе имена и отчества всегда так и чередуются: Константин Вахтангович, Вахтанг Константинович. Второго сына моего брата зовут Иваном, или Ивико. Он живет в Тбилиси, в одном доме со мной, в соседнем подъезде.

В «Совсем пропащем» у Данелия снялся сам Буба, у него была очень интересная роль, он неподражаемо играет герцога-афериста. Делает это очень тонко, в паре с Евгением Леоновым. «Совсем пропащий» – прекрасная картина, которую, увы, не многие знают. Жаль – там есть прекрасные сцены, с точки зрения актерского мастерства Буба справился со своей задачей просто блестяще.

Хотя, конечно, в сознании массового зрителя Вахтанг Кикабидзе – прежде всего остается Валико Мизандари из «Мимино». Слава у этого фильма была невероятная. Мы, члены семьи, все с гордо поднятой головой ходили после всех его фильмов. Помню, когда Гия Данелия делал «Мимино», то приходил к нам домой, вот в эту квартиру, они сидели с Бубой, придумывали, выстраивали этот фильм.

Пока шли съемки картин, авторы никогда не знали, что выйдет в итоге, понятия не имели, каким будет резонанс. Буба в этом плане вообще очень наивен. Когда он снялся в «Не горюй», то никак не ожидал, что последует такая реакция. Он всегда просто честно работал, делал свое дело.

Я, как и миллионы по всему миру, обожаю «Мимино», эта картина – просто прелесть. Я не присутствовала, когда ее делали, но знала, что идут съемки. Они какую-то часть в Москве снимали, какую-то – здесь. Вокруг фильма был огромный ажиотаж, множество показов и в Москве, и в Грузии.

Знаете, Буба очень любил пересказывать фильмы, у него получалось очень интересно. Он красиво умеет все обрамлять. Бывало, что он фильмы и вовсе выдумывал, всегда был большим фантазером. Как-то признался мне, что это было его хобби с самого детства: мальчишки собирались на крыше, и он придумывал для них киносюжеты, он ведь тогда фильмы видеть не мог. А, бывало, рассказывал и вовсе от начала и до конца выдуманные истории, и делал это с такой достоверностью, что все верили, будто слушают пересказ реально существующего фильма. Эта способность потом передалась моему брату.

А еще Буба пишет, и любит читать готовый текст, порой – совершенно постороннему человеку. Пришел, например, журналист, и если Буба в настроении, то может взять и целую главу из книги, над которой работает, прочесть. Очень часто это бывает, очень.