Помоги проекту - поделись книгой:
Мемуары наших грузин. Нани, Буба, Софико
Сост. Игорь Оболенский
© Оболенский И.В., 2014
© ООО «Издательство АСТ», 2014
Сегодня нас окружает так много «великих» и «звезд», что эти понятия обесценились.
А между тем понять, кто звезда, очень просто: человек, которого достаточно представить всего двумя словами – именем и фамилией.
Герои этой книги и вовсе исключение.
Достаточно назвать их по имени, и станет ясно, о ком идет речь.
Потому что Нани, Буба и Софико у нас одни.
Были и есть.
Грузия – удивительная страна, своими обычаями, традициями, культурой не похожая ни на одну другую. Здесь нет чужих – каждый либо родственник, либо сосед, либо, на крайний случай, сосед или одноклассник друга. Не случайно, когда говорят о степени родства или близости, определяют просто: «Это наш близкий».
Грузию, наверное, можно сравнить с одной большой семьей. Конечно, времена меняются, такого тесного общения и дружбы, какие были раньше, уже нет. Но переплетения судеб и имен все равно потрясают.
Нани Брегвадзе и Софико Чиаурели всю жизнь были ближайшими подругами. При этом каждая из прекрасных грузинок оказалась связана – дружбой и творчеством – с Вахтангом Кикабидзе. Такой треугольник получается, в котором каждая вершина равнозначна и равновелика.
Имена Нани, Бубы, Софико всегда вызывали большой интерес, в том числе и просто человеческий. Как живут, о чем переживают, с кем дружат, чему радуются.
Мне посчастливилось познакомиться с тремя самыми, на мой взгляд, знаменитыми грузинами нашего времени. И уговорить откровенно рассказать о своей жизни.
Так родилась эта книга – о троих грузинах, троих друзьях, троих Артистах.
Нани, Буба, Софико.Режиссер Михаил Чиаурели – отец Софико и добрый знакомый Нани и Бубы – в свое время сделал фильм, который по-грузински назывался «Рац гинахавс, вегар нахав». В переводе на русский название ленты звучало бы так: «Что видел, больше не увидишь».
Точно так же, наверное, можно было назвать и эту книгу. Именно об этом – увиденном и невозвратном, рассказывали мои собеседники…
Нани Брегвадзе Осень королевы
А затем мы пили кофе и говорили о Софико. Точнее, говорила Нани – с восхищением, гордостью, любовью и сожалением о том, что ее Софико уже не было с нами.
Как я жалею, что тогда я не захватил с собой диктофон. И главными воспоминаниями о первой встрече с Нани у меня остались лишь эмоции, которые переполняли мою собеседницу. И еще я понял в тот раз, какой грандиозный человек – Нани Брегвадзе. Она категорически отказывалась говорить о себе, пребывая в абсолютной уверенности, что это никому не нужно и не интересно. Но была готова, кажется, не один час вспоминать о людях, встречами с которыми ее одаривала жизнь.
Таких было немало. Да и сама судьба Нани, при жизни признанной великой исполнительницей русских романсов, тоже заслуживала отдельного разговора. Каково же было мое удивление, когда я узнал, что о Брегвадзе не написано ни одной книги. Да, собственно, и рассказы Нани о себе ограничиваются короткими интервью с то и дело повторяющимися вопросами.
Тогда, осенью 2008-го, я не мог и предположить, что та встреча с Нани перерастет в доброе знакомство и даже сотрудничество – вместе мы сделаем фильм.
Но, наверное, лучше всего обо всем рассказать по порядку.
Конечно же, я не мог удержаться от соблазна предложить Брегвадзе сделать книгу. Коль скоро судьба посылает мне встречу с такими людьми (чья биография – это летопись века), грешно не принимать столь щедрые подарки.
Стоит ли говорить, что первым ответом Нани был отказ. Но после того, как мы познакомились ближе, Нани все-таки согласилась.
«Представляю, какой большой и яркой может получиться книга о Софико, – заметила Нани, – а обо мне разве что тоненькая тетрадочка».
Мы встречались много раз. Иногда я приходил в дом Брегвадзе в Тбилиси и расспрашивал хозяйку о ее детстве, родителях, первых шагах на сцене. Порою мы совершенно случайно оказывались в одном самолете, летящем в Москву или возвращающимся в Тбилиси.
Бывает так, что любые слова твоего собеседника заслуживают того, чтобы быть записанными. Разговор с Нани Брегвадзе – тот самый случай.
Пару лет назад – снова за окном стояла осень был, кажется, сентябрь, я встретил Нани в аэропорту – она возвращалась домой, а я летел в Тбилиси на съемки. Только-только, согласно календарю, у главной грузинской певицы отгремел юбилей. Но никакого широкого празднования 75-го дня рождения, которого можно было бы ожидать, не было. Да и сама юбилярша в ответ на поздравления ответила спокойно:
«Знаете, я никогда не любила дни рождения. Потому что не чувствую возраста. Когда приходят подруги моей дочери, я себя чувствую с ними их ровесницей.
Дома меня называют Нани. Когда дочь Эка была маленькой, то спросила: «Можно тебя назвать мамочкой?» Конечно, сказала я. Но она один раз назвала по-новому, а потом опять стала звать Нани.
Хотелось бы мне быть строгой мамой и бабушкой. Но кто меня слушает? Такой, как моя мама, быть больше не может.
Мама делала все, чтобы я получила удовольствие, правда, это не должно было переходить грани. Она все для меня делала. Стоило мне что-то сказать, и на следующий день это было готово».
Мы вместе вошли в самолет. Излишне говорить, что на Нани смотрели все входящие в салон пассажиры. А она, как тогда на проспекте, не обращала, или делала вид, на всеобщий интерес никакого внимания. Но при этом, конечно, чувствовала внимание – сидела с прямой спиной в кресле первого класса и придумала себе занятие: вскрывала флакон купленных в Duty Free духов и пробовала новый аромат.
– Свое имя я получила благодаря кино. А точнее, героине актрисы Наты Вачнадзе. Она играла в фильме «Золотая долина». По сюжету ее звали Нани. Предложение поработать на той картине получил и мой папа. Он был актером, окончил театральную студию. У него была роль секретаря комсомольской организации. К тому времени он уже был женат, и мама была беременна мною.
В «Золотой долине» снималась и великая Верико Анджапаридзе, которая тоже была беременна. А режиссером был Николай Шенгелая, муж Наты Вачнадзе. Которая, ну вот так получилось, тоже ждала ребенка.
В один из дней Николай сказал актрисам: «Назовите детей именами героев фильма».
Первой на свет появилась я и стала Нани. Вторым родился ребенок у Наты Вачнадзе и получил имя в честь Георгия, возлюбленного главной героини. А когда пришел черед рожать Верико, то «свободного» имени уже не было, и свою дочь Анджапаридзе назвала Софико.
Мы все очень дружили, когда подросли. А Софико и Георгий и вовсе стали мужем и женой…Потом папа снимался в главной роли в фильме «Запорожец за Дунаем». Позже, когда писали книгу о грузинском кино, папину игру отметили. Но брали его главным образом из-за красоты. Он был очень фактурным. И еще – кривлякой…
По сравнению с другими наша семья жила хорошо. И во время, и после войны у нас дома всегда было что поесть. Папа работал в Иране и оттуда присылал посылки.
А потом стал инженером по лесному хозяйству. Работал директором лесопильного завода, затем на паркетном заводе.
Немного забегу вперед, но расскажу историю о своей учительнице музыки. Она потрясающе женственной была, очень красивой. Однажды мы с папой пошли к ней. И ему – папе – она очень понравилась. Думаю, что он ей тоже.
Когда мы вернулись домой, папа сказал маме: «Цабуния, если я разойдусь, – то из-за этой женщины». Пошутил так. А я потом пришла на очередной урок и очень наивно рассказала об этом своей учительнице. Что с ней было!
«Что-что, – говорит, – как твой папа сказал?» Потом я почувствовала, что это ей нравится. И когда порой я плохо играла на уроках, то говорила: «А мой папа вам привет передает…»Я была единственной дочерью. Совсем маленькой жила в доме на Мтацминда среди папиных сестер. Они с ума сходили из-за меня и мамы, на руках нас носили. Это был большой брегвадзевский двор. Не было ни заборов, ни замков. Все дружили. Такой настоящий грузинский дворик. Вот интересно, почему говорят «итальянский»? Мне больше нравится «грузинский». Всё время все были вместе.
Отец папы был богатым человеком, бизнесменом, говоря сегодняшним языком, так что жили хорошо. В их семье было шестеро детей – трое сыновей и три дочери, которые жили все вместе.
Время было, конечно, непростое. Но у нас не было страха. В нашей семье никого не репрессировали. До советизации Грузии дедушка – мамин отец, Александр Микеладзе, – работал директором банка в Кутаиси. Новая власть все у них отняла, они очень бедствовали. А потом его перевели в Тифлис. Вначале тоже директором, но потом спохватились – как это, князь и директор банка? И назначили заместителем. Но это дедушка посчитал за оскорбление и подал в отставку.
Родители не рассказывали мне о том, что происходило за окнами. Но жили они свободно, ничего не боялись. Дедушка, наверное, вовремя ушел на пенсию. Сталина называл «Умный разбойник».
А бабушка, его жена, была кутаисской красавицей. Когда выходила замуж за дедушку, который считался очень завидным женихом, все удивлялись – как она могла за него выйти? Как получилась такая красивая пара?Семья мамы тоже была большой – шестеро сестер и один брат. Переехав из Кутаиси, они поселились в районе Вера. У маминого отца, единственного сына очень богатых родителей, были свои имения.
Дедушка рос очень способным. Особенно ему давалась математика. А после 10-го класса он поехал в Петербург и поступил на юридический факультет.
Моя тетка, которая была знаменитой певицей и прожила 92 года, рассказывала, что дедушка еще и математический факультет закончил. Как он все успел, не знаю. У него же было 7 детей и 13 внуков.
Все мои тетки хорошо пели. Я хорошо помню, когда все собирались у нас на Мтацминда в большой квартире, какое там было пение! Моя мама старалась, чтобы я все время слышала хорошую музыку. Для нее было очень важно, чтобы все было со вкусом, у нас дома был просто культ вкуса. Особенно, когда дело касалось музыки.
У нас дома потрясающие компании собирались! Такие люди бывали, такие кутежи устраивали! И все время звучала музыка. Тетки – Элена, Гогола и Мариам – пели на три голоса. Приходила актриса Нино Чхеидзе, именно благодаря ей я главным образом впервые услышала русские романсы. Знаменитую «Калитку» поначалу пела так, как она. На радио сохранились какие-то ее записи, можно послушать.
А вот записей тети Кетеван, просто выдающейся певицы, не существует. Ей муж не разрешил.
Иногда думаю, откуда все это пошло? Наверное, гены. Дедушкина мать была профессиональной певицей. У нее был свой салон.Мой любимый дедушка, мамин отец, Александр Микеладзе, умер в 82 года, в 1960 году. Я тогда уже была замужем. Помню, как он сидел, читал Канта и что-то отмечал красным карандашом. У него была красивая седая борода, очень ухоженные руки, потрясающая осанка, из дому он всегда выходил с тростью. По воскресеньям на улицу для него выносили стул, он выходил и садился. Вы не представляете, какое ему выказывали уважение. «Бабу
Тетки тоже были очень красивы, это все в Тбилиси знают. Не все успели получить образование. Раньше, совсем давно, женщинам не спешили давать образование. Они выходили замуж и хорошо жили, ухаживали за детьми. Большей частью все ограничивалось домашним обучением.
Моя мама училась в музыкальной школе. Ей хорошо давались и науки, она поступила в университет на геологический факультет. Но после того, как родилась я, оставила все. Ради меня.
Мама была рядом со мной до своего последнего дня. Ее все обожали, она была яркой личностью. Мудрая очень. Ее звали Ольгой. А няня называла ее Цабу. У всех девочек были няни и свое второе имя. Что значит «Цабу» я не знаю. Тетку Кетеван называли Кетушей и Кетуния. Тинатин была почему-то Гогола. Мариам называли Марусиа.
Мои тетки были очень похожи на своих красивых родителей. А я всегда была очень некрасивой. Может, что-то общее только с бабушкой было.
Как-то в Ленинграде я пела «Отраду» и меня сняли на пленку. Тогда мы еще не знали, что это называется клипом. Высоко зачесали волосы, надели элегантное платье с поясом и закрытой шеей, кулон на грудь повесили. Мои тетки, когда увидели запись, начали плакать: «Мы увидели свою мать!»
Тетю Тинатин я обожала – она была очень красивой, с большими глазами. Я любовалась на ее руки, ногти, всегда с маникюром. Ей говорили: «Гогола, кажется, Нани на тебя похожа». А я была… с большом носом, рот какой-то несуразный, челка. Страшная, одним словом! И когда тетке говорили, что я на нее похожа, она отвечала: «И что мне теперь, застрелиться?»
Она шутила, но я так к этому привыкла, что никаких претензий к своей внешности у меня не было. Ни к чему претензий не было. Кроме пения.
Мама всегда пела вместе с сестрами. Одна из них, Кетеван Микеладзе, была профессиональной певицей. Очень популярной в свое время. Ей только исполнилось 18 лет, когда она попала в Москву на Декаду грузинского искусства.
Стоял 1937 год. Пела тетка очень хорошо. Есть люди с хорошими голосами, но это еще не значит, что они умеют петь. А тетка могла. Она выступала в народном ансамбле, которым руководил отец Кахи Кавсадзе – Сандро. После концерта Сталин устроил банкет, на который пригласили всех участников декады. Как любой грузин, он хорошо пел – у него был хороший слух и голос. И он запел народную песню – ту, где мальчик и девочка подыгрывают друг другу. Там есть такие слова, переводятся как «Хоть бы мы с тобой да обнимались, хоть бы мы с тобой да целовались».
И вот поет Сталин эту песню. И кто-то должен на его «Эй ты, гого» (девочка) ответить: «Эй ты, бичо» (парень). Но все словно языки проглотили – какая бы ни была песня, это все-таки Сталин.
И вдруг моя тетка – а она всегда была довольно своевольная, худенькая, хорошенькая – вышла и ответила ему. Наступила гробовая тишина. Все испугались: что будет? А Сталин пришел в восторг, они допели до конца. Кетеван потом дали орден. У меня есть фото, на котором Калинин, который тогда раздавал награды, вручал тетке орден. А после того, как она вернулась в Тбилиси, ей еще дали и квартиру.Когда мамины сестры стали выходить замуж, дедушке из зятьев поначалу никто не нравился. Потому что он обращал внимание не только на фамилию (она должна была быть дворянской), но и на имя. «Чтобы единственного сына называть таким именем! – возмущался он по поводу одного из ухажеров своей дочери. – Это не человек!»
Моего отца он принял очень плохо. Три года не разговаривал с мамой – как она могла выйти замуж за человека по фамилии Брегвадзе? Что это за фамилия?! Ведь мамина семья носила княжескую фамилию Микеладзе.
Но что было делать? Смирился. Да и папа был человеком удивительным. Он родом из грузинского горного региона Рача. А мужчины-рачинцы потрясающие, у них такой спокойный характер. У папы он был изумительный. Я не помню, чтобы он повысил голос. Вообще не припоминаю, чтобы мои родители ругались.
Бывало смешно, когда он привозил своих друзей из Кахетии, где в тот период работал. Эти крестьяне совсем не знали русского языка. Когда мама накрывала на стол, папа обращался ко мне по-русски: «Спой, пожалуйста, «Два кольца». И я начинала: «Вам никогда не позабыть меня». И тут гость с ума сходил, потому что ни черта не понимал. А папа гордился – вот как моя дочь может! И потом мы с родителями пели на три голоса. У папы слуха не было, но с маминой помощью развился.
Папа приезжал в Тбилиси и скоро уезжал – по работе. Друзья, которые приходили ко мне, его и не знали. Как-то мы сидели за столом большой компанией, и тут входит папа. И кто-то предложил тост: «Давайте выпьем за гостя!», подумав, что гость пришел. Папа даже вздрогнул!
Сам он никогда не пил. Занимался физкультурой. У него было отличное, крепкое здоровье. Память прекрасная. А еще папа отличался аккуратностью. Открыв шкаф в его комнате, можно было позавидовать – все на своих местах лежало. Когда что-то было нужно, мы спрашивали папу и он отвечал: «Открой шкаф, там на третьей полке четвертая слева лежит».
Он ушел из жизни в 90-летнем возрасте: упал, как бывает в старости. И сломал шейку бедра.У меня остались воспоминания о потрясающем детстве. Детьми мы все время что-то придумывали, ставили спектакли. Я лазила по горам, была очень связана с природой.
Мое первое воспоминание: мне три года, бабушка поднимает меня и ставит на подоконник. Затем в памяти уже детский сад, мне шесть лет. Я, как и все Брегвадзе, была большая чистюля – всегда была в хорошеньком белом фартучке. Помню, как меня посадили на стол, я взяла гитару и спела «Калитку».
Да, я тогда уже пела. Мама мною занималась. В два года, оказывается, она спела какую-то песню, и я за ней повторила. Не слова, конечно, но мелодию – точно. «На-на-на-на», – как и мой правнук сегодня.
Мама заметила и развила это. Сначала во мне, а потом и в Эке. Если бы не мама, ничего бы не было. Ну и, конечно, все складывалось благодаря папе, который делал все, чтобы не мешать нам. Он работал по районам. И приезжал к нам в Тбилиси на выходные.Когда к родителям приходили гости, все знали, что маленькая Нани поет. И я пела «Калитку» и «Вернись». Хотя понятия не имела, о чем эти романсы. Но голос шел. У нас дома непременно пели русские романсы. Это вообще было обязательной традицией и в Тифлисе, и в Кутаиси.
Потом, спустя годы, когда я начинала свою сольную карьеру, времена изменились. И романсы уже считались мелкобуржуазным искусством. Но у меня, видимо, не очень плохо выходило. И начальство закрывало глаза на то, то во время моих концертов звучала «Калитка».
Долгое время на большее я не осмеливалась. А потом, конечно, у меня появилась целая программа романсов. У грузин всегда хорошо получалось петь именно русские романсы. Для меня очень дорог тот факт, что великая поэтесса Белла Ахмадулина посвятила мне «Романс о романсе», который звучит в фильме Эльдара Рязанова «Жестокий романс».Не довольно ли нам пререкаться,
Не пора ли предаться любви…
Мне с малых лет нравилось хорошо одеваться. Помню, в одной из папиных посылок были лакированные туфли. А к ним – чудесные носки. Было у меня и черное плюшевое платье, расклешенное, с длинными рукавами и гипюровым воротником. И к нему – эти лакированные туфли. И тафтовый бант. Как красиво было! Мама замечательно меня одевала.
А еще папина старшая сестра хорошо шила. У меня знаете сколько платьев было? 12 точно в шкафу висели. И я выбирала – это надену, а это нет. А мама шлепала меня: что значит – надену или не надену!
Другое яркое воспоминание детства: обязательно, как закон, – воскресный поход в оперу. Каждый раз это был праздник. Меня обязательно наряжали. Хорошо помню свои зимние вязаные брючки. У нас с мамой были шубки из белки и красивые вязаные перчатки. Так врезалось в память: и походы в оперу, и переодевание в нарядное платье.
Вот почему надо детям все хорошее показывать – все запоминается.
А еще помню зиму. У нас в Тбилиси снег лежал. Помню большую елку на Новый год и песни вокруг нее. Мама всегда приглашала к нам Маргошку – дочку соседей-курдов, которые жили в подвале. Сначала мы, дети, пели, а потом мама раздавала нам подарки. Я обожала своих кукол, и мы часто во дворе играли в семью – я была мамой, двоюродный брат – папа, а кукла – нашей дочкой.
Потом мы переехали. Поселились напротив консерватории, на улице Грибоедова. В этом доме прожили очень долго, я в том районе и школу окончила. Квартирка у нас была маленькая-маленькая, всего 14 квадратных метров.
Мы переехали в нее, кажется, потому что нужны были деньги. Когда папа был в Иране, у нас ковер знаете был какой? С потолка до пола и даже на этом не заканчивался. Персидский, потрясающий, бордового цвета. Папа рассказывал, что в Иране перед тем как ковер продать, его стелили на улице и по нему ходили прохожие.
А когда папа вернулся в Грузию, то целый год у него не было работы. А надо же было как-то жить. И тогда родители начали все продавать. Переехали в маленькую квартирку, надеясь потом перебраться в большую квартиру, но так там и остались: у папы уже были не те возможности.
Вообще, мы жили скромно – не наряжались как-то особенно, не покупали лишнего. Но обед у нас всегда был замечательный. Каждый день собирались гости. Такие интересные компании бывали: за стол садились по 10 человек.
Все это было заслугой мамы. Она нарочно приглашала к нам, только бы не отпускать из дома меня, хотела видеть, как я себя веду, что делаю. В этом смысле она была очень строгой.
У нас бывали и мои ровесники, и те, кто старше лет на 10. Могли в два часа ночи прийти, мама сразу накрывала на стол и садилась за пианино. А в доме был общий балкон, и все соседи, конечно же, слышали, что у нас проиходит. Но никто слова против не сказал! Наоборот, говорили: «Какое чудное пение! Пойте сколько хотите!»
У мамы был настоящий салон, хотя что это такое, мы тогда и не знали. Потом наши молодые гости выросли и стали художниками, поэтами, композиторами. И по прошествии времени восклицали: «Нани, оказывается, у тебя был салон!»
Тогда ведь никто не мог предсказать, кто из наших гостей кем станет. А сейчас уже никого и не осталось, кроме Гии Канчели.
А какие были друзья! Молодой Кока Игнатов, блистательный художник, был влюблен в мою ближайшую подругу Нину Месхишвили. Зураб Нижарадзе приходил, портретист, он тоже муж моей подруги.
Как-то подарил мне портрет – я с петухом. Фамилия моего мужа была Мамаладзе, это Петухов в переводе на русский. И Зураб написал на холсте: «Нани с петухом».
Мы шутили, рассказывали что-то. А мама строго следила за тем, как кто себя ведет. Не дай Бог, кто-то не так что-то сделал. Слово не то сказал или не те манеры за столом продемонстрировал. В итоге мама делала так, что этот человек второй раз у нас не появлялся.
Я уже потом ей сказала: «Мама, так жить нельзя». И она стала более терпима. Хотя говорила иногда: «Вот в наше время!» Мне так это странно казалось. А сейчас и я, глядя на ровесников моих внуков, иногда говорю: «Вот в мое время…»В той 14-метровой квартирке на улице Грибоедова c нами жил и дедушка. Потом он начал «гастролировать» по домам своих детей.
Мне он помогал учиться – делал задания и по математике, и по литературе. А какие он сочинения писал, какие афоризмы использовал! А я стеснялась – знала, что учительница все равно не поверит, что это я так могла написать, и все дедушкины красивости убирала.
Когда возвращалась из школы, он встречал меня, сидя в кресле: «Что мы сегодня получили?» Я, потупив голову, отвечала: «Тройку». Дедушка начинал возмущаться: «Сукины сыны, как они посмели мне тройку поставить?!» Просто с ума сходил.
И отправлялся в школу. А там все ведь знали, какой он умный, образованный – и сами с ума сходили: князь пришел. «Позвольте мне посмотреть, что она написала», – говорил дедушка учителю литературы. И был в шоке, когда читал мои сочинения. Возвращался домой и ругал меня. Ведь у других внуков, за которых он так же делал уроки, дед был отличником. А тут – троечником.
Но я больше внимания уделяла музыке. Нельзя сказать, что была таким уж неспособным ребенком, просто мне было лень заниматься.
Я ходила в грузинскую школу, но учила и русский язык. Дедушка все время говорил по-русски. А еще – на французском и на латинском. Я деда обожала, и все его любили. Очень он остроумный был. Обожал писать шуточные стихотворения.
Мама, да и все мои тетки, тоже была с юмором. Особенно Кетеван – это было нечто! Она умела имитировать голоса. А как она пела! Но была очень несчастна – у нее умерли двое мальчиков, двое сыновей. Умницы были, ушли друг за другом. А потом и муж академик-гинеколог умер. Как она все это пережила?
Ее тоска не чувствовалась со стороны. Какой у нее был чудный характер! Мы все любили к ней ходить. «Ой, вот я сейчас тебе что-то приготовлю», – радовалась она нашему приходу. И бросалась угощать чем-нибудь, шутила. А на стенах висели фото всех ее ушедших. Но она не подавала виду, как ей больно.
Ее дочь уже была замужем, но каждый день приходила к матери. «Нани, ты должна ее ночью увидеть», – говорила мне сестра. На теле тетки синяки были, так она себя по ночам кусала от боли и тоски. А днем была само веселье.
Кетеван жила в доме с большим балконом, на который выходили двери соседей. Когда она выходила на этот балкон, то говорила: «Я иду на проспект Руставели».Один сосед, молодой интеллигентный парень, постоянно был пьяный. И болел из-за этого. Тетка все время ему говорила, чтобы он бросил пить. «Ничего, тетя Кето, я умру и вас там увижу». А она отвечала: «Этого мне еще не хватало, там на тебя смотреть».
Моя мама тоже была остроумной. У нее были какие-то свои выражения. Во время войны она окончила техникум телефонный, не могла не работать. Мозги у нее были математические. Позже она и моей Эке помогала уроки делать.
Как-то мама подозвала меня: «Мамочка, я очень устала. Вырастила тебя – ты моя дочь, и это мой долг. Вырастила Эку. А кто эти дети?» Она имела в виду своих правнуков Левана и Георгия. Я отвечаю: «Ты что, шутишь? Это же твои правнуки!». «Они мои дальние родственники», – сказала она.
Когда Эка приводила к нам своих детей, мама говорила: «Как я рада, что они пришли. Но еще больше обрадуюсь, когда их уведут». И у нас тоже самое сейчас происходит. Мои правнуки не знают, кто я. Они мои дальние родственники. Теперь я понимаю, что мама имела в виду.
Мне никто не говорил, что я должна стать певицей. Даже мама не думала об этом. Я должна была стать пианисткой, закончила консерваторию. И хорошо играла, выступала на концертах. Пока училась, то каждый день садилась за рояль. Но едва мама выходила из дома, например на рынок, я тут же бросала играть. И начинала петь. При этом фантазировала: воображала, что вокруг сидят выдающиеся певцы и музыканты. И я пела для них, у меня был настоящий сольный концерт.
Это была потребность – петь каждый день. Как только слышала, что мама входит в дом, то возвращалась к инструменту и играла классические произведения. А вечером снова пела – уже для наших гостей. С огромным чувством и любовью. Потому что видела, как они меня слушают. Это ведь очень важно – иметь хорошего слушателя.
Мама разрешала мне петь, интуитивно чувствовала, что это – мое. Она была мудрой, тут мне повезло. Если бы она не разрешала, я бы, наверное, бросила. Я была очень послушной. Такой уж у меня характер.
Только под конец жизни он чуть изменился. А так я всю жизнь была ведомой.То, как сложилась моя жизнь – это еще и судьба. Она ведь существует. И этим надо пользоваться. Дает тебе Бог шанс – используй его.
Когда я училась в консерватории, то должна была сыграть концерт Скрябина. Но никак не получалось. И вдруг педагог говорит: «А ты спой!» И это оказалось правильным – я спела, а потом смогла и сыграть.
Между прочим, говорили, что я неплохая пианистка. Но Бог направил меня к другому, подтолкнул, чтобы я пела…
А потом меня пригласили в самодеятельный ансамбль при оркестре нашего Политехнического института (ГПИ). Тогда же пригласили Медею Гонглиашвили, замечательную пианистку. Она уже ушла из жизни, но ее и сейчас все вспоминают.
Мы долго проработали с ней, а расстались по объективным причинам – я осталась в Москве, потому что мой внук поступал в аспирантуру, а она должна была вернуться в Грузию.В 1957 году вместе с оркестром ГПИ я пела в Москве. Мы выступали на сцене Театра Советской Армии. Это произошло вскоре после Международного фестиваля молодежи и студентов. Я выступала, как начинающая. Даже не певица. Меня просто пригласили на это выступление.
Вместе со мной в Москву тогда поехали папа с мамой. А в зале сидел легендарный Леонид Утесов, который послушал мое выступление и потом сказал: «Передайте этой девушке, что если она продолжит петь, то станет большой певицей».
На той сцене меня увидел Котик Певзнер и взял в свой ансамбль «Рэро», самый знаменитый на то время коллектив Грузии. Для меня в этом ничего нового не было. Я же и так все время пела. И каждый раз думала – вот сейчас последний раз выйду на сцену, вернусь в Тбилиси и стану пианисткой.С «Рэро» мы часто выступали в московском Театре эстрады. Жили в гостинице «Пекин», а там же, на площади, находилось старое здание театра «Современник». После того как у нас заканчивался концерт, а в театре – спектакль, актеры поднимались в номер к Певзнеру. Котик был «виноват» в том, что началась моя дружба с этими замечательными людьми. Я всегда у него сидела – там пианино было. Я пела, они шутили. Какое было потрясающее время!
И так было каждый наш приезд в Москву в течение пяти лет. Я подружилась с Евгением Евстигнеевым, Олегом Ефремовым, Игорем Квашой, Галиной Волчек. И до сих пор с ней общаюсь. Помню, Ефремов делал концерт шестидесятников. Я так восторгалась им! Это был такой аристократ! Правда, увы, пил. Он говорил своим актерам: «Пойте, как Нани!» А они отвечали, что как Нани не могут. И затягивали «Подмосковные вечера».
Руководитель «Рэро» Котик Певзнер был мне и другом, и братом, и начальником. Всем, кроме чего-то плохого. Я такая была скромная, до 19 лет никуда без мамы не выходила из дома. Даже не знала такого слова – «любовник».
Со мной в «Рэро» выступала очень хорошая и талантливая девушка-композитор. Я думала, что мы дружили. Но она оказалась нехорошим человеком.
«Рэровцы» обожали меня, я была очень чистой. Однажды они сказали: «Ты знаешь, что о тебе Этери говорит? Что ты любовница Котика Певзнера». Я из их слов поняла, что они считают, что я его любимая. И ответила: «Конечно. Я тоже его обожаю». И тут один музыкант мне сказал: «Какая ты дура! А эту Этери я убью!»
Вот такой меня мама вырастила. Сейчас такую наивность можно принять за дурость. Я ребенком долго оставалась. Но мне это жить не мешало.
Я очень медленно развивалась. Не умственно, не дай Бог. А по отношению к жизни. До сих пор удивляюсь – как можно обманывать других, что-то о себе выдумывать? Для меня это дико.
Я всегда была неиспорченным человеком. Такой и осталась. Другое дело, что наивности у меня больше нет. Потому что в моем возрасте наивность – уже синоним глупости. Я, как мне кажется, понимаю людей, могу догадаться, что они на самом деле думают. При этом плохие рядом со мной не задерживаются. Отходят.
А я всегда тянулась к интеллигентным людям. Мы как-то находили друг друга. Я, например, была знакома с великой певицей Клавдией Шульженко, гостила у нее дома. Помню, как-то пришла, когда она собиралась обедать. Накрыла празднично стол – канделябры, красивая посуда. Я спросила: «Вы кого-то ждете?» А она ответила: «Деточка, пока я жива, то сама должна всем этим наслаждаться».
Я, кстати, тоже ем на красивой посуде. У меня нет разделения – на гостевую и каждодневную. Дети должны видеть красоту, привыкать к ней. Даже если вдруг невкусная еда, на такой посуде им все равно будет вкусно.
Какое-то время дружила с невесткой режиссера Григория Александрова. Бывала на даче Любови Орловой во Внуково. Такая там была красота!
С министром культуры СССР Екатериной Фурцевой жизнь только один раз столкнула – когда я с Мюзик-холлом летела в Париж. Она меня очень уважала, я ей очень нравилась. Мне передали ее слова: «Какая чудная певица». А я сама тогда себя певицей не считала.
Запомнилась мне и встреча с Людмилой Зыкиной. Мы гастролировали с «Орэро», я тогда уже работала в этом коллективе. И так получилось, что мы одновременно с Зыкиной оказались в Свердловске, нынешнем Екатеринбурге. Людмила меня спросила: «Что ты завтра делаешь? Отдыхаешь? Приходи на мой концерт и скажи, что там было плохо». Ей были интересны не мои комплименты, а именно критика. «Хорошее о себе я сама знаю, – сказала она. – А плохое, может быть, и не замечу».
Я ничего плохого не увидела, все было блестяще. Но этот урок – относиться к себе критически, не быть влюбленной в себя – запомнила. А потом еще и развила в себе.
Я всегда прислушивалась к людям, которые давали мне советы. Даже в мелочах.В 1964 году я впервые попала во Францию – благодаря тому, что пела в Госоркестре и в «Рэро». Я тогда была уже популярна в Грузии.
Меня вызвали в Москву на конкурс. Из исполнителей всех жанров со всего СССР выбирали певцов для гастролей в Париже, которые должны были пройти в концертном зале «Олимпия». Кстати, должна была выступать и Людмила Зыкина.
На отборочный тур собралось много эстрадных исполнителей. Была Нина Дорда, ее отличал несколько оперный голос. Юра Гуляев без микрофона пел. Эмиль Кио выступал, а вела программу его жена. Мы потом подружились с ней. Илико Сухишвили и Нина Рамишвили из Греции прилетали. Потрясающее время было.
Отбирать артистов приехал и Бруно Кокатрикс, легендарный директор «Олимпии». Он слышал мое выступление. А мне, в общем, было все равно: полечу в Париж – хорошо, нет – тоже неплохо. Потому что у меня все было здесь, в Тбилиси: друзья, поклонники.
Все, конечно, безумно хотели попасть в Париж – переодевались перед каждой песней! А у меня было одно-единственное платье. Я пела и уходила к себе в гостиницу. Мне было совершенно не важно – понравилась я Госконцерту и Кокатриксу или нет.
Мне было 26 лет, я уже замужем была, у меня Эка росла. Думала: ну не полечу в Париж, домой вернусь, здесь семья, дочь, сестры. Я так хорошо себя чувствовала в Тбилиси!
Замдиректора Госконцерта просто обалдел от этого. Я спела «Калитку», «Московские окна». Наверное, неплохо спела.
После выступления вернулась в гостиницу. И не знала, когда будут следующие репетиции. Стеснялась позвонить и спросить. Нашли меня, наконец, через Тбилиси. Как меня выругал замдиректора!
«Знаешь, что тебя не отпускают во Францию?» – спросил он меня. «Ой как хорошо, – ответила я. – Значит, я могу вернуться домой!»
Он засмеялся и позвал Бруно: «Приходи, я тебя с такой девчонкой познакомлю, ты упадешь».
В итоге я прошла конкурс. Представьте, первая поездка за границу – и сразу Париж! Платье для гастролей мне помогли достать актеры «Современника». Оно было очень красивое. Облегающее, бирюзового цвета, с декольте. Но когда его увидела моя мама, то тут же все зашила.
Мы приехали за 10 дней до начала выступлений. Кокатрикс всем сшил костюмы – платья, туфли, обеспечил все-все-все. Мне, правда, платье не шили, просто снова сделали декольте. Дали только красивую бижутерию – словно бриллиантовые цветочки.
Кокатрикс потратил очень много денег, и правильно сделал. Аншлаги были бешеные.
Меня Кокатрикс баловал. Покупал духи «Кристиан Диор». Приглашал в ресторан.
Он ведь столько звезд зажег! Потом Кокатрикс нескольких артистов пригласил к себе домой и сам для нас готовил. В фартуке! Это было большое уважение.
Каким он был хорошим и широким человеком! Дружил с Эдит Пиаф. Мы ее, увы, уже не застали – наши гастроли были в 1964 году, а она умерла в 1963-м. Бруно рассказал, как его к ней позвали. Она сидела сгорбленная, страшная и вдруг сказала: «Я хочу выступить в «Олимпии». Он испугался – как она в таком виде будет выходить на сцену. Но отказать ей, конечно же, не смог.
Он дал рекламу – вся Франция была на ее концерте. И когда Пиаф вышла на сцену, зал от страха выдохнул.
«Нани, она начала петь, и красивее ее не существовало. Вдруг она стала снова молодой и прекрасной», – сказал он мне.
Я ее тоже обожаю. Ничего не понимаю, но она задевает меня. Нерв у нее очень музыкальный.
Мне Кокатрикс никаких советов не давал. Просто всегда хвалил. Когда кто-то приходил за кулисы, он первым делом говорил: «Вот эта молоденькая девочка далеко пойдет».
Потом, во второй раз, он взял в Париж уже Котика Певзнера с коллективом. И третий раз забрал Эдиту Пьеху. По-моему, в нее он был влюблен. Она же красивая очень была, и французский хорошо знала.
Я в Париже жила в одном номере с Людой Зыкиной. Потом, в Союзе, была у нее дома, она любила гостей принимать.
После успешных гастролей в Париже Кокатрикс пригласил нас в поездку по Франции и Бельгии, а потом еще и Канада была.
Он удивлялся моей наивности. Даже смеялся надо мной. Потому что я такие вещи говорила и вела себя так, что нельзя было не рассмеяться. Когда из окна автобуса увидела, что на улице целуются, закричала. И это была искренняя реакция, а не игра.
Помню, в каком-то магазине увидела платье малинового цвета, тогда в моде была рогожа, очень узкое, закрытое, с короткими рукавами, а на груди три атласных полоски и маленькие бантики.
Я купила платье, шарфик малиновый шелковый и сумку. Заплатила за все десять франков. Кокатрикс удивился: «Как ты смогла все это купить?» Думал, что купила что-то очень дорогое. Ему очень понравилось.
Когда нас пригласили в «Лидо», я большие деньги заплатила – 332 франка – за черное обыкновенное платье в дорогом магазине.
На улице был июнь, жарко, а я в колготках ходила, стеснялась голых ног. Этот консерватизм от мамы шел.
Знаете, какая она была? Я помадой не могла пользоваться и макияж наносить. Перед моей поездкой она даже сказала: «В Париже не говори, что ты моя дочь». Мы так смеялись, как будто кто-то там будет спрашивать. Она сама никогда не пользовалась косметикой. Единственное, чем пользовалась – помадой.
Мама внешне была похожа на тайку. Говорила: «Я хотела, если родится дочь, чтобы были чуть раскосые глаза». А я этого стеснялась.В Париже я пела с оркестром. Выходила на сцену и стеснялась, стояла все выступление у кулис. Потом мне решили дать немного коньяка, но тут же пожалели об этом. Что я творила!
Сказали: нет, пусть лучше все будет, как было. В первый же день на концерт пришел Шарль Азнавур вместе с сестрой. Она меня много хвалила.
В 1964 году я оказалась одной из первых, кто приехал из Грузии в Париж после большевистского переворота. Там было столько эмигрантов-грузин! После концерта они выстраивались в очередь. Приходили с кульками, приносили подарки.
Жила во Франции и тетка моего мужа, Мариам Гогоберидзе. Ее называли мать Тереза, потому что она за всеми ухаживала. Властная была, в 17 лет уехала в Петербург, потом в Париж. Там и осталась, так и не выйдя замуж.
Я брала разрешение, чтобы встретиться с ней. И мне его дали. Она водила меня по Парижу. Ездили с ней в Левилль, где жили и похоронены многие эмигранты-грузины.
Увидела я однажды и Мери Шарвашидзе – потрясающей красоты женщину, фрейлину императрицы, ставшую моделью Коко Шанель. Она жила в доме для престарелых, правда, таком, что и я бы пожила.
Ну конечно, вокруг было очень много кагэбэшников, которые ходили за нами. Без них мы не могли шагу ступить. Особенно почему-то за мной следили. Хотя вечерами все гуляли, ходили из номера в номер. А я просто спала.
Шок от Парижа был сильным. Даже язык стала понимать. И захотела, чтобы моя Эка его выучила.
А я сама иностранного не знаю. Не было необходимости учить.– Мы познакомились с Нани перед поездкой в Париж. Никогда не забуду, как она принесла на оформление документов свой паспорт без фотографии. Руководитель нашей делегации даже растерялся и не сразу пришел в себя, чтобы задать вопрос – что случилось с фото? Нани ответила: «Это все Эка». Тут уже наш чиновник рассвирепел: «Какая Эка?!» А Нани опять спокойно ответила: «Моя дочь. Она играла с паспортом и вот, оторвала фото». Конечно же, документ сделали заново и все обошлось. Но не обратить внимания на непосредственную грузинку было невозможно уже тогда.
Или, не забуду, как во время подготовки документов, когда встал вопрос – едет Нани или нет, она с потрясающей чистотой и наивностью ответила: «Ой, как будет хорошо, если я не поеду в Париж какой-то. Лучше поеду обратно в Тбилиси к маме, Эке, Мерабу».
Но в итоге, как известно, наша делегация отправилась в столицу Франции. В министерстве культуры решили отправить в Париж по представителю от каждой союзной республики. Россию представляла Люся Зыкина, Украину – Юра Гуляев, из Таджикистана какая-то девочка народный танец танцевала. Всех уже и не припомню. И мы с Нани подружились. Так сблизились, что друг без друга никуда не ходили.
Знаете, сколько аншлагов дал наш мюзик-холл? Сто один аншлаг!
Накануне поездки в Париж нас собрала Екатерина Алексеевна Фурцева – министр культуры СССР, и сказала: «Девочки! Ни в коем случае не покупайте ничего в маленьких частных магазинчиках. Там все очень дорого. Если что-то захотите купить, то делайте это только в больших магазинах!»
Но, конечно же, Нани именно в маленьком магазинчике увидела в витрине миниатюрное черное платьице. Я тогда впервые в жизни увидела, как с человеком случился столбняк. Нани замерла и не хотела сдвинуться с места, ее я не могла оттащить. Потом она все-таки позвонила в колокольчик и вошла в этот магазинчик. Выскочила хозяйка, быстро поняла, в чем дело и обрядила Нани в это платье. К счастью, оно оказалось велико.
У нас оставался шанс красиво уйти. Я сказала: «Ну видишь, Нани, значит, не судьба. Пойдем отсюда, пойдем, мы опаздываем. И денег у нас все равно не хватит». Но хозяйка тоже поняла, что теряет клиентов, и закричала куда-то вглубь магазина голосом: «Лаура!» Из дальних дверей выползла эта самая Лаура, на руке у нее был браслетик с мягкой подушечкой, в которую были воткнуты иголки, а во рту были булавки. Она быстро подошла к Нани, поправила платье, все наколола и сделала наряд ей по фигуре.
Я сказала хозяйке (а французским владею прилично, особенно разговорным): «Вы все равно не успеете, сейчас уже шесть часов вечера, а у нас в семь в «Олимпии» начинается спектакль». Ну не говорить же, что у солисток советского мюзик-холла нет денег на платье. Но и она не собиралась сдаваться: «Через 30 минут это платье будет у вас».
Я понимала, что мы не расплатимся никогда в жизни, даже сложив все наши суточные – и мои, и Нани. Платье стоило бешеных денег. Но что вы думаете? Когда мы пришли в «Олимпию», на служебном входе уже сидела хозяйка того магазинчика, прижимая к себе огромную коробку. В которой, конечно же, лежало то самое черное платье.
Такой счастливой я Нани не видела никогда в жизни. И она никогда так хорошо не пела, как в этом платье. Чтобы расплатиться за наряд, мы собрали деньги со всего коллектива. Суточные-то были копеечные – нам выдавали по 25 франков в день, делали это один раз в 10 дней, мы сразу получали по 250 франков. Бедная Нани потом уже никаких суточных не получала, а еще долго расплачивалась по долгам.
Нани была очень интересной. Когда она подводила глазки, красила губки… Была такой принцессой. А сейчас стала, конечно, настоящей королевой.
Я помню, мы пришли с ней как-то в большой магазин, по-русски разговаривали между собой, и что-то выбирали. Как всегда, над чем-то громко смеялись. В этот момент в магазин вошло еще три наших девочки. Хрупкие, красивые, все как на подбор.
Продавщицы торгового центра не выдержали, подошли и спросили меня на французском:
– Скажите, вы откуда? Из Польши?
Я ответила:
– Нет.
Они продолжали выспрашивать:
– А, тогда из Италии?
Я снова отрицательно качаю головой:
– Нет!
– Так откуда же вы все?
– Из России.
У парижанок вытянулись лица – в России такие женщины?! С такими талиями? А у меня талия была 48 см, специально приходили папарацци ко мне в гостиницу, мерили.
И продавщицы буквально обалдели:
– А в наших газетах пишут, что в России все очень толстые, ходят в таких широких нарядах, в лаптях, обуви на каблуках не существует. А по улицам медведи ходят.
Я не стала спорить:
– Да, медведи ходят, и еще крокодилы ползают.
Вот такое мнение было в те годы о России. И мы его развеяли. Обо мне, например, в «Пари матч» писали и фотографировали, называли русской Бриджит Бардо. Я на нее действительно тогда была похожа. И Нани была хорошенькая– хорошенькая. Милая очень. А потом, в ней столько было душевной доброты, чувства юмора, теплоты, что она никого не оставляла равнодушным.
Ту нашу поездку во Францию я не забуду никогда. Совершенно потрясающий эпизод случился, когда грузинская диаспора закупила всю «Олимпию» ради того, что бы послушать, как Нани будет петь на грузинском языке «Тбилисо». А мы тогда с Нани не расставались ни днем, ни ночью, очень близко подружились. Так вот Нани накануне этого концерта перед земляками-эмигрантами мне говорит: «Элочка, миленькая, сделай мне длинные-длинные ресницы».
А тогда тушь для ресниц делалась на простом мыле, она была в такой черненькой коробочке, и туда вкладывалась щеточка пластмассовая. Нужно было, извините, плюнуть на эту тушь, а затем щеточкой все размазать и нанести на реснички. А чтобы они стали совсем пышные и длинные, нужно было сначала наносить слой пудры, потом опять слой туши, и так далее.
Сейчас это звучит, возможно, как что-то из разряда фантастики. А тогда я все это проделала, и сделала Нани огромные ресницы. Она вышла, как королева, с роскошными ресницами, в том самом черном платье, встала на абсолютно темной сцене, и запела первую песню «Московских окон негасимый свет».
В какой-то момент ей в лицо ударил яркий луч осветительного «пистолета». Этот яркий свет растопил простое мыло, благодаря которому удалось создать тот самый эффект длинных ресниц. Я стояла за кулисами, смотрю – у Нани потекла черная слеза сначала по одной щеке, потом по другой, а в конце концов у нее нижние ресницы слиплись с верхними, и от этого мыла она и вовсе почти ослепла.
Я вышла, подала ей руку и помогла дойти за кулисы, где она разрыдалась. Мне надо было выходить на сцену, так что успокоить ее мне как следует не удалось.
Одним словом, в тот раз «Тбилисо» она так и не спела. Но грузинская диаспора так хотела услышать эту песню в ее исполнении, что они выкупили зал «Олимпии» еще раз. И вот тогда уже все сложилось.
Во время той поездки мы жили в гостинице в номерах по соседству. У меня был люкс, а Нани жила с Люсей Зыкиной. По вечерам мы покупали длинные французские багеты и уплетали их с кофе и сгущенкой. А однажды решили побаловаться сигаретами. Так-то мы, конечно, не курили, берегли голос. Но один раз ведь не страшно. Сбросились и купили пачку французских сигарет. Только закурили – стук в дверь. Открываем – на пороге стоит Люся Зыкина. Увидев, что мы курим, она тут же развернулась и ушла. Проходит какое-то время – снова стучат в дверь. И вновь это была Зыкина. На сей раз она пришла, укутав лицо полотенцем: «Курите, черт с вами. Так посижу. Без вас скучно».
Нас селили в хороших гостиницах. В номере были все удобства – ванная, душ, биде, шесть полотенец махровых в день, с которыми мы не знали, что делать – три-то еще можно было как-то использовать, а что делать с остальными тремя? Но иногда приходилось ходить в общественный туалет. А надо заметить, что мамочка Нани перед тем, как отправить дочь в Париж, дала ей все бабушкины старинные украшения – с изумрудами, с гранатами, с сапфирами, с бриллиантиками. У нее все пальчики были унизаны этими семейными сокровищами. И она каждый раз, приходя в общественный туалет, и моя там руки, снимала с себя все эти кольца, раскладывала их на умывальник, а потом поворачивалась и уходила. Хорошо, что горничная знала, что тут живут русские, она всех чуть ли не по именам выучила. Так вот она собирала Нанины колечки, стучалась в 24-й номер и говорила: «Мадмуазель, вы опять оставили в туалете ваши драгоценности».
И так случалось каждый раз – в поезде, в самолете – в любом месте, где Нани мыла руки, она везде оставляла свои драгоценности.
Ее непосредственность проявлялась во всем. Вот она покупает подарки, комментирует: «Это для мужа Мераби, это – маме и папе, это – Эке». Мы приходили из магазинов с большими картонными коробками, перевязывали их, и Нани надписывала, для кого они. А потом обязательно оставляла все это в аэропорту и так безо всего улетала в другой город. Всю дорогу потом она плакала, все это, как правило, конечно, в итоге находилось. Но стоило Нани здоровья, нервов.
Она всегда была такой наивной, рассеянной, словно большой ребенок. И до сих пор она такая. Хотя, глядя на нее, миллионы поклонников думают, что перед ними гордая, холодная, как кавказская вершина, недоступная дама. А наша Нани – большой ребенок! Доверчивая, добрая, верящая всему. Удивительный человечек!
А как она все витрины в близлежащих магазинах своим лбом перепробовала. В Париже же почти прозрачные витрины, так Нани увидит платьишко какое-то или жакетик, разбежится и – буум! Выскакивал испуганный продавец: «Боже мой, с мадмуазель, все в порядке, она не ранена!?» Я отвечала: «Не ранена, не ранена». А сама брала Нани за руку и говорила: «Теперь ты будешь ходить по Парижу, а я буду держать тебя за руку, чтобы ты от меня не убегала».
Во время той поездки мы очень сроднились. Я так к Нани привязалась, да и она ко мне. Мы друг без друга вообще никуда не ходили. Потом уже мы попросили, чтобы нас поселили вместе, когда было турне по всей Франции, Швейцарии и Бельгии – три месяца колесили.
Мы с ней, как сестры, стали во время поездки. Покупали одинаковые сорочки, одинаковые халаты, как близнецы ходили.
Кстати, с тем маленьким черным парижским платьем приключилась еще одна история. Мы уже вернулись на родину и давали концерты в Одессе. Я тоже участвовала в той программе и, как обычно, слушала Нани из-за кулис. Она блистательно спела и получила от одного из зрителя огромный букет красных роз. В черном платье с букетом цветов она была обворожительна. И понимала это сама. Со сцены она уходила лицом к зрительному залу, желая, чтобы публика как можно дольше видела ее во всем великолепии. И вдруг в одну секунду исчезла! Была Нани – и нет ее! На ум невольно пришли номера великого иллюзиониста Кио.
Потом стало известно, что в театре работал осветителем большой поклонник Нани. И во время выступления любимой певицы мужчина решил послушать ее из осветительного люка, который он приоткрыл прямо на сцене. Отступая лицом к зрителю, Нани не заметила, как наскочила на люк и прямо каблуками туфель попала на лысину горе-поклонника. Тот не растерялся, удержал Нани за ноги и мягко опустил в люк.
Самое удивительное, что и на другой день осветитель снова наблюдал за выступлением Нани. Правда, на сей раз он был в меховой шапке, несмотря на то, что в Одессе стояло довольно жаркое лето. Когда Брегвадзе закончила петь, из люка показалась голова мужчины, который размахивая руками, словно гаишник, приговаривал: «Обходи, обходи!»
Знаете, каким был наш последний гастрольный день? У нас выходило по одному франку в сутки. На эти деньги на улицах Брюсселя можно было купить огромный пакет жареной картошки-фри. Это был и наш обед, и наш ужин. О каких-то покупках и речи не шло. Мы просто ходили в шляпные отделы магазина, примеряли на себя разные модели и, насмеявшись вволю, уходили.
И вот в последний день у нас как раз осталось по франку. Вечером у нас уже был самолет, а днем мы хотели еще раз прогуляться по красивым старинным улочкам бельгийской столицы и, разумеется, пообедать столь полюбившейся картошкой.
Утром проснулись от звука скрипки. Нани удивилась: «Вай ме, откуда скрипка?» Я согласилась: «Потрясающе!» Выглянула в окно, и вижу, как во дворе стоит маленький мальчик, лет восьми, наверное, и играет на скрипке. Я тут же подозвала Нани: «Иди сюда, посмотри скорее». Она подошла, увидела, и тут же сказала: «Неси наши деньги!» Я принесла. И мы бросили этому маленькому музыканту наши последние два франка и остались в итоге голодные. Нани улыбнулась: «Ничего, в нашем самолете нас покормят».
Потом я не раз бывала у нее в гостях в Тбилиси. Познакомилась с ее мамой и папой. Удивительные были люди! Думаю, только у таких родителей и могла вырасти Нани. Только они могли воспитать такую дочь. И мама, и папа были необыкновенно интеллигентные, необыкновенно добрые, душевные. А как все пели! Приходили еще ее тетушки, все семейство садилось за стол, и раздавалось великое песнопение, от которого у меня наворачивались слезы, я не могла успокоиться, бежали мурашки по спине.
Я очень люблю Тбилиси. Я со всей «Орэро» подружилась. И, конечно, с Бубой Кикабидзе. Нани и Буба ведь всегда были партнерами. Как-то у Бубы был какой-то вечер в Доме актера в Тбилиси. Я тогда как раз была в гостях у Нани, и она меня взяла с собой, так мы и познакомились с Бубой. Он тут же стал меня обнимать за плечи и целовать в щеку – сразу стал родной.
И когда он получил шикарную 3-комнатную квартиру, я была приглашена на новоселье. Помню, Нани спросила: «Буба, ну как тебе твоя квартира?» А окна выходили в зоопарк. И Кикабидзе ответил: «Квартира неплохая, но окна нельзя открыть, потому что слоны под нами».
Они ведь чудесные люди, такие чудаки! Нани с очень большим чувством юмора, очень большим! Мы с ней всегда хохотали вместе.
И всегда звучало великое грузинское песнопение, которого больше нет нигде в мире. Чтобы внук, дедушка, бабушка – все подстраивались под голоса друг друга! С ума от такой красоты можно сойти.
Господь одарил этот народ музыкальностью, щедростью и таким добродушием, гостеприимством. Зайдите в любой дом, вас всегда примут – причем не только накормят, но и споют.
Я очень люблю Грузию. По красоте, а я объездила полмира, считаю, что Грузия – самый красивый уголок на земле…Когда я вернулась в Тбилиси, меня пригласили в ансамбль «Орэро», самый популярный в те годы. Мама сказала – надо идти. И тут тоже проявилась ее мудрость.
Уход из «Рэро» был довольно болезненным. Я не смогла даже сказать Певзнеру, что ухожу. Просто старалась в последний период не ездить с ними на гастроли. Я тогда училась в консерватории и причины каждый раз были уважительные.
Но потом я перешла в «Орэро», и Котик воспринял это как предательство, он был обижен. Но я сказала, что хочу выступать сама. Потом Певзнер понял, что я на самом деле должна была двигаться дальше. Такое мне письмо прислал! И мы с ним до последнего его дня оставались друзьями. Он мне потом две песни написал. Одна лучше другой. И я их пою до сих пор.
Теперь все внимание было направлено на меня. И это было здорово. Начались гастроли по всему Советскому Союзу. Жуткие условия, плохие самолеты, грязные вагоны. Я переживала, но бросить не могла. Потому что понимала: это – мое.
Отношения с «Орэро» начали заканчиваться в 1975 году. Тогда из коллектива ушел руководитель Роберт Бардзимашвили, создав «ВИА 75».
Тогда Буба Кикабидзе стал руководителем «Орэро». Помню, был незабываемый концерт возле собора Метехи. Я пела «Аве Мария» на грузинском, словно паря в воздухе, обратившись лицом к Нарикала. Это было удивительно.
Увы, «Орэро» к тому времени напоминал поезд, который едет по инерции. Да и я отдала уже все, что могла. Просыпалась по ночам и думала, что мне делать? Очень переживала. И Бог послал Медею Гонглиашвили – пять лет каждый день она звонила мне и маме и говорила: «Давай сделаем сольный концерт». Я отказывалась: «Это неприлично – вот так взять и оставить их». Ведь акцент был на меня, зритель уже шел на меня. Но потом сказала мальчикам: «Вы меня извините». И они поняли, что лучше дать мне свободу.
Я проработала в «Орэро» 15 лет. Это был такой грузинский «Битлз». Наш руководитель всегда смотрел вперед. Когда мы вокруг света отправились на теплоходе и о нас фильм сняли – «Орэро» полный вперед!», это ведь был один из первых клипов! Замечательный фильм получился, а я какая там молодая!
В 1980 году я начала сольную карьеру. Хотя уход, конечно, тоже дался очень тяжело.Удивительно, но даже когда в 1964 году я ехала во Францию, то не думала, что пение – моя будущая профессия. Как-то спокойно на все смотрела.
Восхищалась всеми вокруг себя. Я так выросла. Мама иногда говорила о какой-то певице: «Как эта девочка хорошо поет, я должна позвонить и сказать ей об этом».
Наверное, ей нравилось и то, как я пою. Иногда она говорила о ком-то: «Она поет, как ты». А мне не нравилось. Даже сегодня, когда слушаю свои старые записи, мне становится иногда стыдно. Подмечаю какие-то нюансы и понимаю, что не надо было так делать.
Первое время не осознавала, что пению надо учиться. Просто чувствовала, что называется, свое горло и делала так, как считала нужным.
Помню, в Баку один певец, хороший баритон, спросил, как я все это делаю. «Понятия не имею», – искренне ответила ему я.
Если надо, могу и оперным голосом спеть. И он у меня не изменился. Тональность я не поменяла.
То, что пение – моя профессия, я поняла, когда мне дали звание заслуженной артистки. Я уже пела в «Орэро». И параллельно выступала с романсами на каких-то концертах с Медеей Гонглиашвили.
Сольные концерты я начала давать только после сорока. До этого боялась. Не верила, что смогу. Сомневалась: ну что я за певица. Да и по сей день перед каждым выступлением думаю – примут меня сегодня или нет. В это, наверное, трудно поверить. Но те, кто меня хорошо знает, подтвердят.
Слава Богу, все концерты проходят блестяще. Честное комсомольское. Провалов не было. И такая аура в зале чувствуется, такая энергетика! Наверное, потому, что я целиком отдаю себя публике.Я всегда жила на то, что зарабатывала пением. Как солистка «Орэро», получала очень мало. Когда уже давала сольные концерты в зале «Октябрьский» в Ленинграде, на которые приходили по 5 тысяч зрителей, получала 48 рублей за выступление. И это была самая большая ставка.
Мой импресарио, пожилой человек, Владимир Янковский, говорил, что ему стыдно смотреть мне в глаза. Потому что у метро билеты на мой концерт стоили гораздо дороже.
Мне повезло в жизни со всем, кроме денег. Сейчас я должна была быть очень богатой, но этого нет. И не надо. Что Бог дает, за то и спасибо. Потому что ничего не бывает бесплатно – что-то дается, а что-то отнимается.
Я вообще не обращала внимания на деньги. Через три года после начала сольных концертов получила звание Народная артистка СССР. Я не знала, что это такое. (Нани Брегвадзе стала первой среди своих коллег по сцене обладательницей высшего звания – Эдита Пьеха, Иосиф Кобзон, Алла Пугачева получили звание годами позже, –
Но разница, оказывается, была: теперь меня селили в хорошую гостиницу, в самолете сажали в первый класс.
Но все равно, когда на концерте объявляли: «Поет народная артистка СССР», я стеснялась и боялась – оправдаю ли. Я немножко ненормальная в этом плане, очень обязательный человек. Не могу выйти на сцену просто так.
Никогда не забуду свой творческий вечер в Центральном доме работников искусств в Москве. Потому что на него пришел великий Иван Козловский.
Он любил Грузию до умопомрачения. Был влюблен в Кетеван Орахелашвили, нашу знаменитую красавицу, жену моего родственника Евгения Микеладзе.
На тот вечер в Москву за мной поехала, кажется, вся Грузия, весь самолет был заполнен моими друзьями.
А я так боялась выступать с Медеей. Но она настояла, чтобы мы во втором отделении показали, что у нас есть программа романсов. И мы выступили.
В конце на сцену вышел Козловский, поцеловал меня и опустился на одно колено. Все это оценили, кроме меня. Я хотела только одного – поднять его с коленей. Мне было неловко.
А потом был банкет, и какой! Из Тбилиси привезли всякие вкусности, мои мама и папа приехали. Тамадой был Мелор Стуруа. Присутствовал Давид Гамрекели, неповторимый певец, которого больше нет и второй такой не скоро появится. Был поэт Анатолий Софронов, главный редактор «Огонька». Знаю, его не все любили. Но для меня он написал «Рябину». (Изначально песня «Ах, эта красная рябина» была написана для спектакля «Ураган», который шел на сцене ленинградского Александринского театра. Спустя годы, когда постановка сошла со сцены, поэту предложили дать стихам второе рождение, что и сделал композитор Семен Заславский. Впервые песня была исполнена на авторском вечере Софронова в Колонном зале Дома Союзов. Как вспоминала вдова Софронова Эвелина Сергеевна, предложившая сделать исполнительницей песни Нани Брегвадзе, муж потом получал письма от слушательниц: «Как вы смогли угадать мою судьбу?», –
Какой это был вечер! Как обидно, что тогда не было видео.
А какой мама устроила прием в Тбилиси, когда я получила звание народной СССР. Вся Грузия собралась. Был пик – юмора, песен. Мы даже боялись, как бы чего не случилось. Передать не могу, что это было! И это все моя мама делала!
Она успела увидеть мой успех. Умерла, когда моей внучке Наталье был год. Вот уже 19 лет прошло…
Не могу говорить, это запретная тема. Я год потом не выходила из дому. Не знала, что делать дальше.
Помогла природа, Бог, я не потерялась. И все в свои руки взяла моя Эка. Продолжила мамину деятельность. Она так же за мной ухаживает. Это ведь тоже дар.Даже не знаю, сколько у меня песен. Иногда они появлялись совершенно случайно. Порой я отправлялась с композитором, который предлагал свою песню, в студию и сразу записывала. Потом слушала и ловила себя на мысли: неужели это я пою?
Так получилось с песней «Снегопад». Честно говоря, записала ее только для того, чтобы автор, композитор Алексей Экимян, от меня отстал. И потом о ней не вспоминала. А зрители стали писать письма и просить исполнить эту песнию на концертах.
Я даже спросила Медею, что это за песня такая, о которой все время записки пишут. «Та, что ты ненавидишь», – ответила она.
И я решила «Снегопад» начать исполнять. И до сих пор пою ее, как первый раз. С новым отношением. Это феноменальная песня.
В программе концертов у меня ее нет. Но я знаю, что на каждом выступлении обязательно спою «Снегопад», «Калитку» и «Тбилисо».
Кстати, многие думают, что «Тбилисо» писали специально для меня. Но это не так.
Был объявлен конкурс песен о Тбилиси, который выиграли композитор Реваз Лагидзе и поэт Петре Грузинский. Я эту песню спела только в 1976 году, через несколько лет после ее премьеры.
Петре удивлялся: «Почему все обалдели от этой песни? У меня что, других нет?» И ведь действительно были, но в первую очередь все говорили про «Тбилисо».
Мы с ним много работали, дружили. Петре был настоящей богемой. Писал стихи, любил женщин и кутежи. Мы говорили: «Что было бы, если бы ты стал царем Грузии?» Он ведь являлся прямым потомком царской фамилии Багратиони.
Его обожали все, он был широким человеком. Много написал прекрасных стихов и переживал, что его считают только песенником.
У него была песня о виноградной лозе. Эту песню он думал отдать мужчине. И не знал кому. А потом кто-то ему сказал: «Чего ты мучаешься, когда Нани есть?» И он отдал эту песню мне.
Это была единственная песня, которую я репетировала. Обычно никогда не репетирую, записываю сразу. Конечно, с каждым концертом я пела песню иначе, лучше понимала ее. Сразу ведь это сделать очень трудно.
Песню о виноградной лозе тоже не сразу поняла. Попросила Резо спеть ее, чтобы почувствовать характер. Потому что сама сразу очень лирично начала петь. И мне не нравилось, и ему, я видела, тоже.
Мы репетировали дома у Лагидзе, и он предложил: «Давай прервемся, выедем на природу». Мы так и сделали. И все получилось.
Но это была единственная песня, над которой я так работала. А так все делалось спонтанно.
В 1956 году вышел фильм «Колдунья», в котором главную роль сыграла Марина Влади. Она сразу стала настоящей звездой.
А у нас был очень хороший поэт Леван Чубабрия, который написал стихотворение «Синеглазая колдунья». Композитор Шота Милорава сказал мне: «Это будет твоя песня. Я посвящу ее Марине, а споешь ты».
Так появилась песня, которая стала очень популярной.
Никогда не забуду, как часа в два ночи у меня вдруг зазвонил телефон. На другом конце трубки был режиссер, который дружил с Влади: «Сейчас с тобой будет говорить Марина Влади». Я возмутилась: «Что за шутки посреди ночи? Как тебе не стыдно!» И вдруг слышу голос Марины: «Нани, ты, оказывается, поешь эту песню? Сейчас за тобой пришлю машину».
В то, что это не розыгрыш, я поверила, только когда увидела Марину. Она была простой-простой, никаких тебе звездных закидонов. Вообще все большие артисты не играют, они в жизни очень простые.
Потом Марина начала приезжать в СССР и стала женой Владимира Высоцкого. Ей нравилась эта песня. Я часто ее пела.
У меня вообще много песен шлягерами стали. Повезло, наверное. Но каждый раз пою их, как впервые. Иначе не могу.Я до сих пор свои записи не слушаю. Ненавижу себя.
Даже когда мама хотела послушать, я просила – погодите, уеду, тогда слушайте. Теперь понимаю, что интуитивно была права. И если сейчас слушаю – мне не нравится. Потому что сейчас я лучше мыслю, а в тех записях, что называется, головы нет, хотя голос, конечно, хорошо звучит.
А вообще на концерте голос звучит лучше, чем в записи. Люди потом прослушают и могут удивиться: «И чего эта певица всем так нравилась?»
Может, никто не поверит, но я себя и на телеэкране не люблю. Это плохо. Очень. Но ничего не сделаешь. Я себе не нравлюсь.
Когда идет передача обо мне, я не смотрю. Только если близкие скажут, что было хорошо, включу повтор.
Это у меня от мамы. Она мне говорила: «На кого ты похожа?» Для нее главным было, чтобы я выросла порядочным человеком. И я не жалею об этом. Потому и в людях ищу эти качества. Не люблю, когда восторгаются собой или своими детьми.
В Петербурге, помню, после концерта приходили люди восторженные, буквально двери ломали. А я объясняла им, как на самом деле все было плохо. Друзья потом у меня спрашивали: «Ты что, ненормальная?»
Но, может, это и хорошо. Я все время пытаюсь сделать лучше, идти вперед. Мне понравилось, как гениальный Рихтер в дневниках написал об одном пианисте: «Тот вышел с концерта и сказал, как гениально сыграл. После этого он перестал для меня существовать».
И дирижер Юрий Темирканов такой же. Он как-то приезжал в Тбилиси, и мы встречались. Я в него влюблена во всех смыслах.
«Как вы бесподобно дирижировали без палки!» – сказала ему и тут же смутилась: как я обозвала дирижерскую палочку. А он ответил: «Правильно – палка она и есть палка. Главное – пальцы, в них все чувства». И добавил: «Я так стесняюсь, когда меня хвалят. Слушаю свои записи и удивляюсь – что им там так нравится?»…
При этом они так бесподобно сыграли Мусоргского! А ведь это был очень тяжелый композитор, его надо понять! Мы в антракте все в шоке были. И вот этот дирижер стесняется комплиментов!Я очень дорожила встречами с нашим прекрасным писателем Нодаром Думбадзе. Мы с ним часто виделись. Не могу сказать, что были дружны, но я тянулась к нему. Он тоже часто бывал у меня дома.
Нодар был очень интересным человеком. Знаете, есть такие писатели, которые хорошо пишут, но в жизни ничего из себя не представляют. А Думбадзе был личностью. Его нельзя было не любить. Он был очень добрый и глубокий человек. Всегда писал только о том, что видел и знал.
Кстати, Эдуард Шеварднадзе его обожал, они с Нодаром из одной деревни.
У Шеварднадзе вообще было очень хорошее отношение к людям искусства. Во время его руководства республикой уровень культуры в Грузии был высочайший.
Недаром во времена СССР Тбилиси был почти культурной столицей. Когда в Советский Союз приезжал западный гастролер, то первым делом его посылали именно в Тбилиси. И по тому, как его принимала наша публика, можно было понять, что будет в Москве. Грузинский зритель – очень требовательный, обмануть его невозможно.Самая большая оперная певица для меня – Мария Каллас. Я любила и люблю многих, но если говорить об эталоне, то это – Каллас. Все в ней мне нравится. Иногда она красивая, иногда – совсем даже наоборот. Но все равно прекрасна! Из мужчин отмечу, пожалуй, Давида Гамрекели.
Только не подумайте, что они мои кумиры. У меня их нет, потому что уверена: не надо иметь кумиров. Кстати, фанаты – тоже плохо.
Я сама к себе спокойно отношусь. И могу все свои недостатки назвать. Кто-то меня научил: «Не надо самой рассказывать о своих недостатках». А то я ведь так делала – ко мне за кулисы приходили с восторгами, а я принималась объяснять, что во время концерта не получилось. Мол, должна была вот так спеть, а в итоге получилось иначе. И на меня смотрели по меньшей мере с удивлением – кто она такая. А я продолжала: «Что вы, все было не так хорошо, как вам показалось». Потом, конечно, перестала так делать.
При этом критика меня никогда не ругала. Наоборот, судьба в этом отношении очень баловала. Хотя я сама за всю свою жизнь довольна только 5–6 концертами.Хотите, расскажу о самых необычных гастролях?
Мы отправились с «Орэро» в Северную Африку. В Марокко нас пригласил к себе домой король Хусейн Второй. Перед выступлением мы с ребятами в щелочку заглянули в зал – там было смешение Европы и Азии: мягкая мебель и восточные шкафчики. Очень красиво! А сегодняший король был тогда еще принцем, бегал по дворцу, а за ним гонялась прислуга. Смешно было за ним наблюдать.
Мы выступили перед королем, он был в восторге. Много денег дал нашему руководителю – 7000 долларов, которые он должен был нам раздать. Но офицер КГБ, который был с нами, уже стоял начеку и всю сумму, конечно же, забрали в посольство. А нам выдали по 100 долларов. И все равно мы себя почувствовали такими богачами!
А еще король преподнес подарки: всем музыкантам – серебряные кинжалы, а нашему руководителю – золотой. Такие маленькие, загнутые, с инкрустацией.
А мне перед концертом преподнесли какой-то бумажный сверток. И пока на сцене были другие артисты, я, как крыса, пальцем пыталась расковырять сверток и узнать, что же в нем находится. Потом кто-то из королевского окружения это увидел и сказал мне: «Там платье, которое Его Величество преподносит женщинам, которых любит и уважает. В таких весь его гарем ходит».
Я удивилась: а почему, если это платье, оно такое тяжелое. Оказалось, оно расшито: золотыми нитями. Очень красивое платье. Оно у меня и сейчас есть. Настоящий королевский подарок!
Смешные были гастроли в Непале. По-моему, мы были первыми, кого непальцы видели из иностранцев. На концертах до этого никогда не были. Сидели в белых костюмах, с какими-то гирляндами на шеях. И молча ждали, когда мы запоем новую песню. Они не знали, что надо хлопать. Только когда мы им показали со сцены, что надо аплодировать, они стали хлопать.Мы много гастролировали за границей. Я, пожалуй, и не знала, как на самом деле живет наш народ. Думала, что хорошо.
Проблема была в том, что даже если у людей были деньги, заработанные честным путем, они все равно ничего не могли купить. Что-то достать можно было только у спекулянтов. Я, правда, никогда у них ничего не покупала. Их и не знала. Да и денег никогда столько не было.
А потом, если надо, я могла что-то купить за границей, я же часто ездила. А в Грузии разве что материал покупала и из него шила. Даже туфли! У меня потом все спрашивали: где вы такие туфли купили? Я отвечала – сшила в Тбилиси. У нас раньше не грузины шили, а армяне. Они были очень талантливы в этом, рука у них хорошая.
У меня никогда не было зацикленности на одежде. Хотя я неплохо одевалась.
Я знаете, что в себе выработала? Ходила за границей по магазинам и все покупала глазами. Все витрины были мои, я была удовлетворена. И спокойно жила благодаря этому.
У меня внучка Наталья такая же. Она как-то ходила с моей подругой в Москве по магазинам. И когда ей что-то нравилось, спрашивала: «Я понимаю, что это дорого. Но ты мне купишь?» И если ей отвечали «да», она была счастлива. Большего ей было и не нужно.
И сегодня я не помню, чтобы я звонила домой откуда-то и мне говорили: «Купи это и это». Такого у меня в доме нет. Ни внуки, ни Наталья, ни моя Эка ничего не просят. Я сама знаю, что им купить.
Я себя за границей стала уверенно чувствовать только после того, как разрушился СССР. Хотя когда мы ездили с «Орэро», с нами уже из органов никого не посылали. Так мы хорошо себя зарекомендовали.
Другие же гастролеры возили с собой технику, водку с икрой, чтобы продать за границей и получить хоть какие-то деньги. Суточные же выдавали мизерные, ничего купить было нельзя.
А мы ничего такого не делали. Бог же знает, что правду говорю.
Я чистый человек. Даже сейчас, когда знаю, что бояться нечего, испытываю дискомфорт, когда прохожу контроль. А раньше тем более дрожала.
При том, что никогда бы не позволила себе ради лишней тряпки трястись. И привыкла к этому.
Вообще ко всему надо относиться спокойно и не сходить с ума.
Я знаете, что один раз сделала? Знакомый режиссер в Америке дал мне почитать книгу Солженицына «Бодался теленок с дубом». Тогда этот писатель считался в Советском Союзе запрещенным. А я так увлеклась книгой, что, не успев ее дочитать во время гастролей, положила в чемодан, и так привезла домой. Все обошлось, никто и не заметил.Человек себе самый лучший судья. Хотя иногда он может быть и необъективен. А кто-то и вовсе влюблен в себя. Для меня это самое страшное.
Я к себе придираюсь, это есть. Но когда концерт закончен и публика довольна, то довольна и я. Просто принимаю это.
Один раз пели с Еленой Образцовой в консерватории в Тбилиси русские романсы. Без всяких придирок могу сказать – было хорошо.
Другой раз такое чувство возникло после концерта в Доме художника в Москве.
А как-то раз спела просто ужасно. А меня после концерта хвалили, как никогда. Я разозлилась на себя, а меня хвалят. Так обидно, что люди не все понимают.То, что у меня есть народная популярность, я почувствовала только на старости лет. Я ведь не уходила со сцены, все время выступала. И лет десять тому назад поняла, что меня любят.
В Грузии люди более гордые, не так открыто выявляют свое отношение. В России это больше проявляется. Иногда у меня даже слезы на глазах появляются от такой любви.
Мама мою популярность воспринимала хорошо. Очень гордилась, конечно. До сих пор удивляюсь, как она могла спокойно приходить на мои сольные концерты. Перед первым попросила: «Приготовь мне хорошие места – я и Кето придем».
Она приходила и спокойно сидела. А я у Эки ни на одном концерте не была. Боюсь услышать что-то, что мне не понравится или не то движение увидеть. Слишком нервничаю.У меня есть одна очень плохая черта – сижу, могу ничего не делать. Но обязательно должна сесть за рояль. Это моя потребность. Не могу без этого.
Но знаете, как трудно так о себе говорить? Получается, что все время себя хвалю! По мне, лучше рассказывать о своих недостатках!
Когда Тенгиз Абуладзе, наш великий кинорежиссер, предложил мне эпизод в своем фильме «Ожерелье для любимой», я была счастлива. Понимала же, какой это художник.
Я играла роль мамаши-фурии, которая третирует своего сына. Такая смешная роль получилась. Я и сегодня, когда вспоминаю о некоторых съемочных днях, не могу удержаться от смеха.Мне говорили, что у меня есть способности драматической актрисы. Правда, ролей в кино больше никогда не предлагали. А мне было бы, конечно, интересно. Не красоту, которой нет, изображать. А какую-нибудь гротескную роль сыграть.
Пару лет назад исполнила небольшую роль в фильме «Любовь с акцентом» у молодого режиссера Резо Гигинеишвили. Вместе с Бубой Кикабидзе сыграли семейную пару, которая отмечает 50-летний юбилей своей свадьбы. Я потом шутила, что хоть на экране стала, наконец, женой Бубы. Так ведь весь Советский Союз считал, что мы муж и жена.
Кстати, обычно меня озвучивала Софико Чиаурели. Так было в фильме Абуладзе. И она очень точно меня почувствовала.
Зато потом, когда снимали «Мелодии Верийского квартала», за нее пела я. Мы вместе приходили в студию, Софико стояла рядом и смотрела, как я пою. И потом в кадре делала те же движения.
Я, между прочим, довольна этой работой. Особенно тем, как пою в тот момент, когда героиня Софико входит в камеру. По-моему, все достойно получилось.Вообще с Софико Чиаурели меня связывала какая-то творческая близость. У нее были, конечно, люди ближе, чем я.
Родители наши не общались. Несмотря на то, что мой папа хорошо знал Верико. Я к ним, бывало, приходила на Пикрис-гору и Верико говорила: «Папа твой хороший человек».
Когда первый раз к ним попала, подумала: «Боже, где я нахожусь?!» Это же было легендарное место – дом Миши и Верико!
Тогда Софико была уже вместе с Георгием. Я с самого детства была влюблена в нее. Она мне была очень интересна – как личность.
Еще в восьмом классе мы наблюдали, как она ходит в кино. Она шла вместе с подругами – и мы все за ней. Она была лидером.
А учились мы в разных школах. Я – в первой, а она – в пятой. Первая женская гимназия была очень популярной, славилась красавицами. Еще в шестой учились красивые девочки, и всегда было между ними какое-то соревнование.
Софико мне нравилась. Да все были в нее влюблены. Черты лица у нее всегда были правильными, а потом она стала совершенной красавицей. Когда вышла замуж за Георгия, мы были счастливы, потому что появилась возможность к ней приблизиться. И мы подружились.
Сама Софико абсолютно не была влюблена в себя. Она была такая простая! Смеялась, когда ее называли звездой. И не хотела, чтобы открывали ее звезду перед театром. Я, кстати, этого тоже стеснялась.Я была знакома с Нино Рамишвили. Она была такая удивительная! Действительно, последняя из могикан! Меня просто тянуло к ней. Когда мы встречались, она словно становилась моей ровесницей.
Сейчас мне кажется, что я училась у нее чему-то.
Я звонила: «Вы никуда не уходите?» Приходила к ней. Она встречала меня вся в украшениях: «Пойми, я никуда не хожу. Но я должна быть одета. Для себя». Она многое рассказывала, всегда с огромным юмором.
Ее муж, Илико Сухишвили, был очень колоритный человек, настоящий импресарио. Она репетировала, а он организовывал гастроли.
Нино знала себе цену. Ее так все боялись, одного ее взгляда! А меня она любила и уважала. Когда шла куда-то, звала с собой. И я с удовольствием отправлялась вместе с ней. Я ее называла тетя Нина.
Как-то привела к ней маленькую Наташу, свою внучку, и они играли вместе. Рамишвили вообще как будто сравнивалась по возрасту с теми, кто находился с ней рядом.
Она не была красавицей, но была очень величественна! Для меня это важнее. Она была личностью! И чувствовала, что я ее боготворю.
После Верико Анджапаридзе осталась она, Нино Рамишвили. Но к Верико я не могла близко подойти. Была в ней какая-то сила. Она выходила к нам с Софико, недолго сидела с нами и возвращалась к себе.
Думаю, Верико знала, что она великая. И в то же время могла дома убраться, помыть окна. При этом она была недосягаемой. Но всегда меня хвалила и любила, я это чувствовала.
Вот ее муж, Михаил Чиаурели, был очень остроумным, пел, шутил. Я с ним была ближе, чем с Верико. Он брал меня за руку, уводил в комнату, и мы слушали записи его и других артистов.
А Нино была и мудрая, и остроумная, и какая-то земная. Такая, как была Софико. Она не витала в облаках, хотя могла на всех смотреть свысока. Была одинакова со всеми.Софико звонила мне чаще, чем я ей. «Нюня, спустись». Мой дом в Тбилиси находится выше ее. И я шла к ней. Она все время что-то строила. Все время была занята. Я была свидетелем их любви с Котэ Махарадзе. Она не многим говорила об этом. А мне доверяла.
Их роман начался, когда и Софико, и Котэ были не свободны. А Тбилиси – город маленький, и конечно, очень быстро об их отношениях стали говорить. Я точно знала, как и что было. Но не смела никому об этом рассказывать. Мало того, когда однажды мой муж произнес за столом: «Говорят, у Софико и Котэ роман», я его тут же одернула: «О чем ты говоришь?! Как это может быть, она же замужем!»
Когда встал вопрос о разводе, мне позвонил муж Софико Георгий Шенгелая – как все-таки оказалась переплетена наша жизнь! – и попросил поговорить с Софико, чтобы она не уходила. Но я ему прямо сказала: «Как ты себе представляешь мой разговор? Разве возможно переубедить Софико?» Георгий помолчал, а потом согласился: «Да, ты права. Это невозможно». Правда, с тех пор наша с ним дружба сошла на нет.
Софико безумно любила театр, больше, чем кино. Играла в театре имени Руставели, а потом в театре имени Марджанишвили. Очень красивой была – худая, очень пластичная, глаза просто светились.
А какой юмор был! А как рассказывала!
Она не имела права уйти из жизни так рано! Сколько у нее энергии было, она всем раздавала свою любовь! Если кому-то что-то было нужно, она шла куда угодно. Знала, что для нее сделают все.
В отличие от меня очень смелой была. Я стеснительная, она – нет!
Свой дом Софико превратила в гостиную. Все у нее в гостях были – Ростропович, Плисецкая. Чиаурели побывала и депутатом Верховного Совета. Ни черта в этом не понимала. Но была очень решительной!Эдуард Шеварднадзе не хотел становиться президентом после Звиада Гамсахурдиа. И Софико пошла к нему! Он потом смеялся, вспоминая о том визите – она кулаком стукнула по столу и сказала: «Какое вы имеете право отказываться?!» Шеварднадзе признался: «Я так испугался ее».
Откуда в ней это было? Наверное, от родителей. Она со всеми на равных говорила. Не боялась вообще ничего и никого. Но была очень справедливой. Я так благодарна Богу, что мы оказались так с ней переплетены!
Дома она любила халаты. Когда приходили к ней на день рождения, Софико за минуту становилась красавицей. Она и готовила, и на базар ходила, и шила, и вязала. Все умела делать! И тамадой в последнее время бывала за столом, где сидели 200 человек.
Софико была ближе к отцу. Боготворила его. Это не значит, что не любила мать. Но отец был ближе. А когда Миши не стало, она с матерью нашла много общего. Я даже путала по телефону ее голос с голосом Верико. У нее появились материнские интонации.
Еще у нее была потрясающая черта. Она никогда не ругала Георгия, своего первого мужа. И правильно – не надо давать повода для разговоров. Не надо ничего выносить из семьи. Ведь потом уже не сможешь себя защитить.
Она до конца осталась такой, какой всегда была. С возрастом лишь мудрее стала. Только не в отношении здоровья. В этом она была себе врагом. Софико не принимала ничьих советов и предложений. Была ужасно упрямой, но мы с ней никогда не ссорились.Я вообще ни с кем не ссорилась. Никогда, Боже упаси! Даже если не согласна – отхожу. Никого не хочу оскорбить. Конечно, кто-нибудь был обижен на меня, это жизнь. Но если так получалось, я извинялась. Такое было дважды – случайно вышло.
Так относиться к жизни несложно. Наоборот, очень даже хорошо. Я не коплю зла.
Бывало, мне завидовали. Хоть я этого и не чувствовала и не знала, что это такое. Я сама никому не завидую. А когда мне рассказывали о ком-то, кто плохо говорил обо мне, я не слушала. И легко с этим человеком потом встречалась.
Хотя была одна дама. Бедная, она завидовала всем. При том, что сама очень талантливая, музыкальная, композитор. Мы вместе выступали, дружили. И вдруг я узнала, что она обо мне говорила что-то плохое.
Понятно, никто не мыслит одинаково, у всех разные вкусы. Не могут меня все любить, не могу я всем нравиться. Но когда речь касается человеческих качеств! Болтали иногда обо мне такое, о чем я сама не могла даже подумать.
Так вот она начала столько всякого говорить! Я не стала ей отвечать и оправдываться. Плюнула на нее и не обращала внимания.
Когда я получила звание народной артистки СССР, она мне почему-то позвонила. Хотя до этого наговорила гадостей, якобы я со всеми встречаюсь, потому и получила звание, а вовсе не потому что заслужила. Она, видно, сама так действовала. Так ведь бывает – говорят как раз о том, что сами делают.
Я и забыла о ней и вдруг слышу по телефону ее голос: «Хочу к тебе прийти». И вот тут я ей все высказала. «Не дождешься этого! Потому что если ты увидишь у меня даже ребенка, то все равно непременно придумаешь гадость. В моем доме твоей ноги никогда не будет!»
Сказала все, что можно было сказать. Уничтожила ее, просто заставила себя это сделать!
Эка услышала, изумилась: «Нани, что ты говоришь? Это же не ты!» Но я не остановилась: «Ты знаешь, почему мне завидуешь? Потому что я пошла вперед, а ты осталась на месте».
А потом она ушла из жизни. Бог видит, я не вру – мне было жалко ее.
Такой уж я человек. Могу очень долго терпеть. Но когда дойду до точки кипения – все! Ничего не помогает!
Что бы ни сделал потом тот человек, он для меня пропащий. Так было с моим руководителем, с этой девочкой и с мужем.
Я не ссорюсь, но делаю вывод – и все! На грузинском есть хорошее выражение: «Твоя злость к тебе возвращается».
Меня очень легко обмануть. Я же по себе людей мерю, всем доверяю. Но в работе, конечно, всякое случалось. Ну, например, зовут тебя на концерт, а потом этот человек исчезает. Но если кто-то меня обманывает, то потом этот человек навсегда уходит из моей жизни.
Бывает побуждение что-то сказать в ответ. Но сдерживаюсь и потом очень сама себе за это благодарна.
Вообще у меня хорошая интуиция. Даже очень. В свои годы я хорошо вижу и чувствую человека. Плохих стараюсь к себе не подпускать. По-моему, получается.
А вот в жизни личной гладко складывалось, конечно, не все. Но это тоже вопрос судьбы. Важно иметь хороших друзей. Я не думаю о плохом, стараюсь убедить себя, что все люди вокруг тоже хорошие. И в итоге жизнь каждому воздает. Когда кто-то делает что-то плохое, я удивляюсь – почему человек не боится? Ведь все вернется…Свое первое звание – заслуженной артистки Грузии – я получила, когда мне было 32 года. Спустя пятнадцать лет стала народной артисткой СССР.
Я понятия не имела о том, что мне собираются присвоить это звание. На тот момент из эстрадных артистов народными СССР были только Клавдия Шульженко и Леонид Утесов.
У нас с Медеей Гонглиашвили был один знакомый иностранец, который жил то в Цюрихе, то в Париже, то в Америке. И вот однажды он предложил мне выступить в посольстве США в Москве. Я уже собиралась вылетать, как мне позвонил один из высокопоставленных друзей и посоветовал не петь у американцев.
Я даже испугалась – что же я такое там натворила. Но он успокоил, мол, ничего плохого не произошло, скорее, наоборот, но деталей пока сообщить не может. Просто посоветовал под каким-нибудь предлогом отменить концерт.
А потом мне позвонили и сказали, что мне присвоили звание народной артистки СССР. Деталей, как все было, я не помню. Но весь Советский Союз прислал мне поздравления: кто-то звонил, кто-то слал телеграммы.
Наверное, это было искренне. А меня беспокоило только одно – оправдаю ли я это звание? Когда перед началом концерта меня объявляли, я волновалась – теперь же надо петь еще лучше.
Изменения коснулись в основном материальной стороны дела – стала выше ставка за выступления, в гостиницах давали хорошие номера.
Я ведь в каких только гостиницах не жила! Но всегда старалась сделать их уютнее. Если было можно, даже переставляла мебель.
В «люксе» со мной, как правило, селилась и Медея Гонглиашвили. Ей же «люкс» не был положен. А в простом номере она жить отказывалась.
А потом мне надоело зажимать себя.
Она вообще довольно ревниво относилась ко мне. И если после концерта ко мне приходили за кулисы с какими-то добрыми словами, я всегда глазами подавала знак, чтобы комплименты сказали и Медее.
А то ведь в нашей армии маршалом была Медея, а я – солдатом.
Но я, конечно, за многое благодарна Медее. Если бы не она, может, я и не стала бы тем, кем стала. Спасибо ей большое…
Именно она заставила меня выйти на сцену. И играла она так, как никто, потрясающе.
А вы знаете, между прочим, что у нас репетиций, как правило, не было. Она звонила мне, я ей по телефону пела, а она подыгрывала. Потом уже встречались в Москве. Никто не поверит, но это так.
Я всем рассказываю, что когда начала с ней вместе выступать, то забывала слова. И Медея все время подсказывала. И не только она, весь зал.
Помню, должна была петь на стихи Бориса Пастернака «Свеча горела». Вышла на сцену после долгого перерыва. Медея начала играть. А я, как всегда, забыла слова. Подумала, зал, конечно, знает стихи. Подошла к рампе и сказала: «Умоляю вас, подскажите, как начать». И весь зал хором заговорил, я ничего не разобрала. Попросила: «Подождите, дайте кому-то одному сказать. Вот вы скажите, пожалуйста…»
А в другой раз был мой творческий вечер. Все поначалу шло очень хорошо. Но под конец, когда я должна была спеть один романс, самый последний – опять забыла слова. Хожу по сцене, хожу, кривляюсь, а Медея играет. Я подхожу к ней и по-грузински спрашиваю: «Медея, как начинается песня?» И вдруг слышу в ответ: «Какие слова, я мелодию забыла…»
Медея уже ушла… Она раньше вела дневники и обещала их опубликовать. Мама говорила, чтобы я тоже делала записи. А я о таких вещах никогда не думала. Даже сейчас сомневаюсь – а нужны ли мои воспоминания кому-нибудь? Достойна ли я этой публикации?Для меня всегда было важнее всего, чтобы то, что я делаю, оценили профессионалы. Такие люди, как Мстислав Ростропович, Владимир Спиваков, Юрий Башмет, Галина Вишневская.
Я с ними несколько раз встречалась. И было чувство, что мы давно знакомы и я для них ближайший человек.
Ростропович – выдающийся музыкант и личность. При этом – простейший человек. Потрясающий юмор, любовь к жизни, глубина понимания музыки. Ничего не боялся. Один только поступок – взять к себе Солженицына! В то время, когда с тем даже поздороваться боялись.
Ростропович любил Родину и потерял ее, а это ведь самое дорогое. Потерять Родину – самое страшное чувство. Такое же ужасное, как потерять своего ребенка.
Для меня шоком, конечно, было 9 апреля 1989 года. В этот день у папы был день рождения. Мы тогда жили на улице Плеханова, к нам пришли гости. А уже 10-го я летела в Америку и мне было страшно за свою страну!
Я это пережила очень тяжело. Все время молилась в течение месяца – 7 раз в день. Как будто приблизилась к Богу. И увидела странный сон. Мне было видение – открылась стена, и вышел Бог с Божьей матерью. Он проходил мимо меня, а я сидела за столом, и первое, что спросила: «Что будет с Грузией?» И Он ответил: «У вас столько грехов, что вы не знаете, сколько вас еще ждет бед».
И я проснулась. Потом было землетрясение в Раче, потом что-то еще… И мне казалось, что это и есть воплощение Его слов. Но оказалось, все было подготовкой к этой войне. Хуже ничего не может быть.
Бывает, что мои сны сбываются. Как будто вижу предупреждение. Не часто, но такое бывает. Например, в юности я летала в облаках и видела звезду. Мама говорила: «Это значит, что ты многого достигнешь».
Много было интересных встреч. Ко мне хорошо относилась Наина Ельцина. И Борис Николаевич тоже. Когда он перестал быть президентом, я несколько раз с ним встречалась.
На один из его юбилеев (среди гостей был Билл Клинтон) из артистов были приглашены Юрий Башмет, Владимир Спиваков, Наталья Гутман и я. Банкет проходил в Георгиевском зале Кремля. Но в тот раз мы с Борисом Николаевичем лично не общалось. Просто знала – мне говорили, – что он ко мне очень хорошо относится.
А с Наиной Иосифовной мы беседовали. Она очень милая, добрая и общительная. И сам Ельцин такое же впечатление производил. Как только он отошел от своей должности, то сразу стал другим человеком.
Я вообще заметила, что когда правители оставляют свой пост, то даже здоровее смотрятся. Это к слову о том, как важно быть свободным.
Ельцин был, конечно, неординарным человеком. Крепкой натурой. Держал свое слово.
С Наиной у нас были чисто житейские разговоры. Я пела ей, я вообще всегда пою. А она ласкала меня. Спрашивала: «Нани, если я вас на дачу приглашу, вы споете Борису Николаевичу?» Я отвечала: «Конечно».
Когда я с ним встретилась снова, Ельцин пошутил: «Нани, я 25 лет влюблен в тебя!» Я сказала: «Почему только сейчас говорите об этом? Надо было признаваться, когда вы президентом были!» Мы с ним тогда много шутили.
Так получалось, что меня приглашали выступать в Кремле. Ко мне хорошо относилась и жена Горбачева. И мне Раиса Максимовна была симпатична.
Она всегда приглашала меня на 8 Марта. Когда первый раз увидела меня, взяла за руку, обласкала и сказала: «Наничка, мне ничего от вас не надо. Будьте моим гостем». И я правда в тот раз ничего не пела.
Знаете, о ком у меня остались добрые воспоминания? О Брежневе. С Леонидом Ильичом мы встречались в Тбилиси. Он называл меня Нонной. А мою двоюродную сестру Цисану – Аней. Так и сказал: «Вы – Аня, а она – Ноня». Брежнев очень симпатизировал мне. Мы сидели за столом, и он просил: «Ноня, спой мне этот романс».
Я не знала слов и прямо сказала об этом. Мжаванадзе, тогдашний секретарь ЦК компартии Грузии, на нервной почве начал стучать по столу: «Как не знаешь?! Знаешь!»
Хорошо, Цисана подсказала мне слова и мы спели. Брежнев ведь очень любил романсы. Мы много для него тогда спели.
Это было в 70-е годы, когда Брежнев находился еще в хорошей форме. Тогда в Тбилиси собрались все секретари ЦК со всей страны. Леонид Ильич был очень обаятелен. Он и пел, и Есенина читал, и шутил.
Говорят, при нем был застой. А мне кажется, очень даже хорошо было.«Мы с Борисом Николаевичем очень любим Нани Брегвадзе. Как-то мы с ним были в гостях, и там же оказалась Нани. Для нас это был такой подарок: она пела, мы с ней говорили.
Мы ее песни дома тоже слушали. Я и сегодня слушаю. Когда у меня не очень хорошее настроение, ставлю романсы в ее исполнении. У меня всегда под рукой диск.
Я голос Нани полюбила давно. Мы тогда жили в Свердловске, и друзья из Москвы прислали ее запись. Телевизора у нас не было, мы его позднее купили. И потому слушали песни Нани на пластинках. Ее голос меня покорил.
А лично ее увидела году, кажется, в 1978-м. Мы отдыхали в Пицунде. Борис Николаевич тогда был первым секретарем Свердловского обкома, и нас пригласили отдохнуть на «цековскую» дачу. Там в то время отдыхал кто-то из Грузии, Эдуард Шеварднадзе с Нанули Рожденовной там был, и они пригласили в Пицунду Нани. На той госдаче мы часто виделись с ней, слушали ее. Но она, наверное, об этом и не помнит. Она была совсем молодой тогда. Но ее голос и сейчас не изменился. Она стала царицей эстрады. И близко к ней нет никого. Не в обиду никому будет сказано.
В ней есть природная мудрость, это чувствуется. О многих что-то пишут и сочиняют, а о ней – ничего. Ни одного пятнышка на ее репутации нет. Это ведь тоже говорит о ее мудрости.
Нам с Борисом Николаевичем, конечно, нравятся романсы в ее исполнении. А еще такая песня была у нее – «Снегопад». Когда она только вышла, ее пели все. Если, например, собирается компания и не спеть за столом «Снегопад» – значит, вечер не удался.
Но когда мы с Нани оказались в тот раз за одним столом, мы не посмели вклиниться в ее голос. Просто слушали и наслаждались.
Она ведь и как женщина не может не нравиться. Она Борису Николаевичу нравится, я знаю.
Увидите Нани – поклон наш с Борисом Николаевичем. Он ее очень ценил».
Я очень люблю свой дом. Где бы ни находилась, всегда мечтаю о том, как приеду в Тбилиси и сяду в свое любимое старинное кресло. Только маме оно категорически не нравилось. Я пыталась ее разубедить: «Дедико, знаешь, как Маке понравилось?» – «Пока она не передумала, отдай ей!»
Я его в Ленинграде купила. Вообще многое привозила из России – что-то находила в антикварных магазинах, что-то у знакомых. У меня в большой комнате стоит старинный стол, за который можно 60 человек усадить!
Сейчас сложно что-то привезти, дороги-то нет. А так хочется что-то купить из карельской березы.
Я всегда сама занималась дизайном. У меня такая черта еще есть: если я в каком-то доме увидела то, что мне понравилось, хочу то же самое сделать и у себя.
Все время что-то переставляю. Рояль передвигаю, мебель.
Невероятное удовольствие от этого получаю. А раньше обожала убирать квартиру. Это был лучший отдых – во время уборки.Сейчас у меня начался завершающий этап в жизни. Но этого я тоже не боюсь.
У меня есть вера, и я счастлива. Не боялась смерти никогда – ни в самолете, нигде. Ну не будет меня, и что?
Хотя, конечно, оказаться перед лицом смерти не хочется. Но когда сижу в самолете и все вокруг боятся, я спокойна. И это мое спокойствие передается окружающим.
Когда была маленькой, помню, боялась, что за шкафом кто-то прячется. Ночи боялась. Но это прошло.
Вообще же надо бояться людей. Тех, кто творит что хочет.Я часто молюсь. И перед сном, и утром. И верю, что в этот день все будет хорошо. Каждый раз прошу здоровья для своих близких. Я ведь богатый человек – у меня дочь, внучка, два внука, невестка и уже два правнука. Так и говорю: «Господи, сделай так, чтобы мои дети – Эка, Наталия-внучка и Наталия-невестка, Леван, Георгий, Димитрий и Сандро – были здоровы».
Раньше часто в церковь ходила, сейчас реже. Прежде посещала Кашвети, а теперь Сиони.
Крестили меня в селе Манглиси, мне тогда шесть лет было. Крестил сам Католикос-Патриарх Калистрат (Цинцадзе). Просто так совпало, что он оказался в той церкви.
Он меня назвал Ниной. Я помню, как это было. И всегда отмечаю 14 января, день святой Нины, всю свою жизнь.О личном говорить не хотелось бы. Но раз рассказывать о жизни, то ведь обо всем? Моего мужа называли Мамало – его фамилия Мамаладзе. К нам домой приходило много ребят, и он заглядывал вместе с ними. Потом он мне рассказывал, что все в городе – а тогда Тбилиси был маленьким городом и все друг друга знали – без конца говорили: «Нани, Нани». И он пошел посмотреть на меня.
Но я на него особого впечатления не произвела. «Какая-то обезьянка», – сказал он. А потом, видно, увлекся. Я знала, чем должна угостить гостей – садилась за рояль и пела. У нас же была маленькая комнатка и ничем особым удивить мы не могли. Но после пения гости уже были «моими».
Мераб был очень красив. И очень положителен. Бывают люди, от которых ты не знаешь, чего ждать. А про Мераба все знали, что ничего плохого он никогда не сделает. Хотя он не был, безусловно, таким уж положительным. И его дальнейшая судьба это подтвердила.
Он учился в ГПИ на инженерном факультете. Его отец работал на 31-м авиационном заводе инженером, а мать была химиком. И они настояли на том, чтобы он поступил в политехнический институт.
Хотя сам Мераб всю жизнь мечтал стать врачом. И так любил это дело, что друзья-медики даже пропускали его на операцию. Он прекрасно знал анатомию, разбирался во всех тонкостях и обожал лечить друзей и знакомых. Не дай Бог, я кашлянула. Все! Он тут же принимался за мое лечение.
На родителей он произвел хорошее впечатление. И мама сказала, что лучшего мужа нечего и желать. А мне Мераб не особо нравился. Но он так активно ухаживал! Даже чересчур – всюду встречал меня, и все такое. И я сдалась.
Делал ли он мне предложения? Сколько раз! И в конце концов я согласилась.
Свадьбу, она была очень веселой, играли у него дома – его родители жили в районе Нахаловки, тогда это была окраина Тбилиси. У них был свой дом. Потом мы какое-то время там и жили. Но это было очень неудобно – я ведь училась в консерватории. И мы переехали в дом моих родителей, в центр.
Вскоре после свадьбы я забеременела. Все девять месяцев ходила на занятия с чашечкой, чтобы пить воду. Плохо мне было. Я стала очень чувствительна к запахам. И моя мама сделала так, что на протяжении всех девяти месяцев все крутилось вокруг меня. А я только воду пила. С тех пор, между прочим, не могу много пить.
В день, когда мне предстояло рожать, у нас были гости. Я, как всегда, сидела за роялем. И когда чувствовала схватки, терпела. Я же должна была доиграть и допеть!
А в полночь меня отвезли в роддом, где работал мой дядя и его дочь, моя двоюродная сестра Ирина Гигинеишвили.
Я помню, что мне очень хотелось родить. Мы ходили по коридору и ждали, когда нас позовут в родильную комнату. Все это время очень ждала, когда же моя девочка – а в том, что будет дочь, я не сомневалась – появится на свет. И очень сердилась на рожениц, которые стонали и кричали.
После рождения Эки год просидела дома. А потом поехала на гастроли. Но так скучала по ней, что на одном из концертов в Риге упала в обморок. И Котик Певзнер меня отпустил домой.
Эка находилась вместе с моей мамой и ее сестрами в деревенском доме. Когда я приехала, помню, мама дала дочке куклу и сказала мне: «Смотри, как она ей сейчас споет колыбельную». И правда, Эка спела потрясающе, особенно для ее года и трех месяцев. Она уже тогда была очень музыкальная.
А отношения с мужем у нас не заладились. Во-первых, я часто была в отъезде, а это уже не семья. Потом зарабатывала больше его. Чтобы ему не сделать больно, всегда говорила, что мне ничего не надо. Он, допустим, спрашивает, что мне купить в подарок. При этом ясно, что денег у него нет. И я всегда отвечала, что мне ничего не нужно.
А еще он очень ревновал. Это я потом поняла. Хотя к мальчикам из «Рэро» у него не было никаких претензий. Он несколько раз ездил с нами на гастроли и видел, что у нас все чисто и опасаться нечего.
Но характер у него был непростой. И с каждым годом это проявлялось все острее и острее. Он постоянно был чем-то недоволен, переживал из-за того, что не может один обеспечить семью. Я предлагала ему поступить в медицинский. «Ты что, мне уже 24 года, я старик», – отвечал он.
Проходило время, я видела, что он не удовлетворен жизнью, и я снова заводила речь о медицинском. «Ты что, мне 27, какой может быть институт?»
Несколько раз мы пытались с ним расстаться. Но потом снова сходились. Только году в 1973-м я уже не выдержала и мы, как мне казалось, окончательно разошлись.
Где-то через год его арестовали – как оказалось, он подписывал какие-то «липовые» накладные. И его посадили на 4 года. Сидел он в Эстонии. Когда я была там на гастролях, то решила навестить его. Напоминала себе жену декабриста. Ночью вызвала такси и попросила отвезти в тюрьму. Как мне его там стало жалко!
Об этом, наверное, не надо говорить, но я помогла ему выйти на свободу. Когда вернулась в Грузию, то попросила о встрече Шеварднадзе, он тогда был министром внутренних дел. Два часа он меня слушал, не перебивая. А я говорила о том, какой Мераб чистый и что если ему суждено быть в тюрьме, то пусть это будет на его родной земле.
При мне Шеварднадзе взял трубку и сказал, чтобы Мамаладзе немедленно перевели в тюрьму города Рустави. И так оно и случилось. В тот же день его посадили в поезд и отправили в Грузию. Правда, этот поезд шел целый месяц.
А потом Мераба выпустили. Он вернулся другим человеком. В тюрьме он много читал, там была большая библиотека, не пил, не курил, занимался йогой. И вышел, словно из Оксфордского университета.
И я снова увлеклась им. А уж как была счастлива Эка! Она обожала отца. По ночам подходила к его кровати и поправляла одеяло.
Я решила во что бы то ни стало сохранить семью. Хотя Мераб снова стал показывать свой характер, недовольство, обвинял меня в том, что его жизнь не удалась. Но я сказала себе: «Значит, такова моя судьба. Буду терпеть. Ради дочери». И родители, которые все это видели, ни слова мне не говорили. И тоже, как могли, пытались поддержать Мераба.
Мама даже говорила, что все красивые аристократические манеры Эка унаследовала от отца. Родители все видели, все понимали. Но не вмешивались в наши отношения. Все должна была решить я сама. И я пыталась наладить отношения. Мне жалко было Мераба. У него умер отец, остались мать с братом. Как бы он справился?
Я даже прекратила выступать с концертами, хотя в 1974 году мне присвоили звание народной артистки Грузии. Стала снова серьезно заниматься музыкой как пианистка. Думала, что прекращение гастролей спасет нашу семью. Была готова на все.
Однажды к нам пришли ребята из «Орэро» и попросили съездить с ними в Москву, где был намечен концерт в гостинице «Советская». Мераб поддержал их, и мы поехали все вместе.
После того концерта ко мне за кулисы пришла Тамара Церетели, знаменитая исполнительница романсов, и подарила ноты «Вернись ко мне», на которых подписала: «Королеве романса». Когда мы приехали домой, Мераб сказал: «Ты должна петь». Он ведь был очень умный человек, понимал, как я пою и как для меня это важно.
А потом у него появилась женщина и он завел новую семью. Я очень благодарна ей – она освободила в первую очередь Мераба. У них родились дети.
А я, наверное, на самом деле подавляла его. Фамилия Брегвадзе заслоняла собой его фамилию.
Я потом долгое время не могла даже голос его слышать. Я такой человек – могу долго терпеть, но потом, как наполнится чаша – то все. И у нас с ним противоречия копились, копились, и все закончилось разрывом. Хотя я иногда шучу, что мне от него досталось хорошее наследство. Он же меня приучил к йоге.
Снова ко мне он стал приходить после смерти мамы, в 1993 году. А потом его тоже не стало.
Мама, конечно же, хотела, чтобы я вышла замуж снова. Но они с папой это видели так – они сидят за столом, а к нам приходят мужчины и просят моей руки. На это я им сказала, что так больше не бывает.
И в конце концов, мама приняла новую жизнь. Правда, говорила, что я ее испортила, так как показала ей, что времена за окном на самом деле изменились…– С Нани у нас были особые отношения. Я уважаю ее как женщину, как достойного представителя интеллигенции. Она – настоящая интеллигентная женщина. У нее дочь Эка прекрасная девчонка, женщина уже. Нани воспитывала ее как певица, без всяких школ. И поет она не хуже, чем мама.
Все ее песни очень любил – и грузинские, и романсы. Она одна из лучших исполнительниц русских романсов. Почти все грузинские женщины прекрасно исполняют русские романсы. Это особое произведение, проявление музыкальности, искусства. Была такая певица Тамара Церетели. Она была самым лучшей исполнительницей русских романсов. Михаил Суслов (секретарь ЦК КПСС по идеологии. –
Вообще в Москве очень ценили нашу культуру. Когда назначали Геннадия Колбина вторым секретарем ЦК Грузии, его вызвали в ЦК КПСС на собеседование с Сусловым. Колбин признался: «Я прекрасно могу справиться с металлургией, с машиностроением, со всем другим. Но в грузинском искусстве не разбираюсь». На что Суслов ответил: «А это самое главное!»
Нани любил Леонид Брежнев. Помню, как он приезжал в Грузию. Тогда Василий Мжаванадзе был первым секретарем, у нас с ним были хорошие отношенние. В ресторане на фуникулере устроили застолье. И около Брежнева сидела Нани. Он называл ее: «Нони, Нони». Несколько раз пытался поцеловать, а она не разрешала.
Я всегда была маминой дочкой. Даже когда у меня уже был внук, она все равно продолжала распоряжаться мною. Всегда спрашивала, куда я иду, и требовала, чтобы я к определенному времени вернулась.
Она и с Экой так пыталась поступать. Но тут уже я воспротивилась и защитила ее. Она была моей дочерью. Но мама не сильно из-за этого расстраивалась. У нее же была я…
Замуж я больше так и не вышла. И, наверное, это к лучшему. Потому что если бы встретила сильного мужчину, который потребовал, чтобы я ушла со сцены и сидела дома, я бы подчинилась…
О других своих романах говорить не хочу. Это личная и закрытая тема. Моя жизнь. И моя позиция. Меня даже Грузия щадила и не обсуждала это… Меня вообще щадили.
Я не люблю выпячивать себя. Люблю, чтобы меня не трогали. Но не получается.
Сейчас, когда мною никто не может руководить, хочу немножко отдохнуть. За границей все выдающиеся певцы вовремя уходят со сцены. А я не могу, потому что должна зарабатывать. Если бы у меня были возможности, то жила бы для своего удовольствия. А так – прикована к работе.
Хочу не хочу, начинаю работать. И получаю от этого удовольствие. Потому не должна плакаться и жаловаться, это большой грех.
Вот Софико Чиаурели всегда делала то, что хотела. Я ей говорила: «Ты счастливый человек. Делаешь, что хочешь».
А я всегда мамы боялась. Хотя, может, это и хорошо. Так и должно быть. Это вообще мой девиз. С ним я живу: «Так и должно быть».– Ты отличалась от своих одноклассниц?
– Тогда редко случалось, чтобы кто-то выезжал за границу. А у меня всегда было то, чего не было у других, например одежда красивая. Так что, может быть, да, в этом плане я отличалась от сверстников.
– А какое-то особенное отношение к себе учителей испытывала?
– Не знаю почему, но меня выделяли. Была в принципе хорошо воспитанной, хотя и не отличницей. Мама редко приходила в школу, чаще бабушка. Вот тогда я слышала от учителей: ах, какая девочка, совсем незаметно, что дочка Нани. И удивлялась – а что же такого я должна делать…
Ощущалось какое-то уважение. Не потому что я дочка Нани. Может, педагогам просто это импонировало. Но меня правда любили, я это чувствовала. И с одноклассниками было то же самое. Во мне не было никакого снобизма. Его и сейчас нет.
Я абсолютно со всеми в хороших отношениях. У меня не было никогда конфликтов. Вот ты спросил, чем я отличалась от остальных. Могу сказать точно: тем, что у меня всегда были какие-то особенно хорошие тетрадки, но это же ничего особенного, верно? И я постоянно их раздавала, раздаривала…
– По рассказам Нани, я понял, что главным человеком в доме была бабушка. Для тебя она была второй мамой?
– Бабушка меня растила. В моей жизни она играла главную роль. Она была женщина принципиальная, строгая. И при этом очень доброжелательный человек, видела в людях добро и в каждом выделяла что-то хорошее. Хотя Нани она все-таки чаще критиковала и воспитывала по-своему, в таком романтическом ключе – все время говорила про честность, добродетель, обязанности… Очень энергичная была, небольшого роста и потрясающего сложения. Очень кокетливая, всегда на каблучках: убежит-прибежит – цок-цок-цок.
И обязательно сама на рынок ходила, хозяйство вела. Когда возвращалась, непременно покупала цветы – для Нани. Говорила, что той будет приятно. Нани любит желтые цветы, и она всегда приносила именно такие. С одной стороны, бабушка подчеркивала, что все делается для Нани, а с другой – серьезно «давила» на дочку. И при этом думала, что это – во благо.
Я помню, как Нани присвоили звание народной артистки СССР в 1983 году. Мы так кутили! Все, естественно, бабушка организовала. Застолье происходило в ресторане на фуникулере. Говоря сегодняшним языком, бабушка была хорошим директором. Иногда предлагала Нани – давай гостей пригласи. Но Нани часто отказывалась, говорила, что не хочет, капризничала даже. Но бабушка и не спрашивала, ставила перед фактом: ты ничего не понимаешь, я сейчас сама приведу твоих гостей… И в итоге все получалось очень душевно и весело.
– А дедушка как себя при этом в семье чувствовал?
– Он был очень милым человеком, таким сдержанным, скромным, тихим. У них дома не существовало страшилки: вот «папа придет и такое будет!»… Он все хорошо принимал и понимал. Когда Нани была студенткой, они жили в маленькой однокомнатной квартире на улице Грибоедова, напротив консерватории. Тогда дедушка где-то в районе работал, пять дней в неделю его не бывало, приезжал только в субботу-воскресенье. Как анекдот потом рассказывали, что к Нани пришли мальчики, друзья. Конечно, бабушку все знали, уважали ее, а когда увидели дедушку, который с ней сидел рядом, кто-то спросил: кто этот человек?
Потом из квартиры на Грибоедова все перехали в обычную «хрущевку». Дедушке квартиру дали в районе Сабуртало. И моя бабушка просто с ума сходила – она думала, что это край света, уже не Тбилиси.
– Скажи, а как бабушка себя вела, если кто-то заболевал?
– С ума не сходила. Трезво оценивала ситуацию, в ней всегда чувствовалась какая-то сила… Мы ни о чем не думали, она все решала и все, что нужно, делала. Когда у кого-то что-то болело – кашель там, насморк, простуда, – все бабушка брала на себя. Конечно, она переживала, когда я болела… Но вот в смысле активности, когда нужно было что-то предпринять – она была первой. Все это она отняла у Нани. Сильные люди умеют поставить вопрос так – это все буду делать я! И в этой стихии она хорошо себя чувствовала.
– Ты боялась ее?
– В детстве очень. Но я человек уже другого поколения, это многое определило. Бабушка старалась воспитать меня на свой лад. Между прочим, думаю, это негативно повлияло на личную жизнь Нани. Бабушка слишком глубоко вникала в нее, а не надо было, это неправильно. Нани вышла замуж, когда ей было 22 или 23 года. Ее мать была «за» этот брак, она фактически ее замуж и выдала. Считалось, что это хорошая партия. Действительно, мой папа был потрясающий человек, из интеллигентной семьи, что называется, перспективный мальчик…
А со мной у Нани получилось наоборот – она не вмешалась в мою личную жизнь, сказала, лучше ты сама решай, делай что хочешь, но если ошибешься – сама и будешь отвечать. И это было совершенно правильно.
В отношениях с бабушкой я победила. Она принимала мой образ жизни – я поступала так как хотела. Ничего, конечно, плохого не делала, но могла, например, вернуться домой попозже, роман у меня был какой-то – и она смотрела на это уже совсем по-другому. Мне удалось обозначить: это моя жизнь, я буду жить так, как считаю нужным. И вышла замуж в 17 лет. Я к тому времени закончила школу, поступила в консерваторию. Мой муж был на 10 лет старше.
– А Нани не отговаривала?
– Она просто сказала: любишь – пожалуйста, выходи.
– И бабушка не говорила, что рано?
– Нет! Вот с Нани у бабушки отношения были более сложные. Кстати, на творчество дочери, на ее гастрольную жизнь бабушка смотрела легко. Она сама любила музыку очень, ей нравилось, когда дома поют. В такой обстановке выросла – бабушкины сестры все пели. Иногда они просто, безо всякого повода, садились и вместе что-то запевали.
А вот на личную жизнь Нани бабушка влияла – с мужем дочь разошлась, значит, должна в первую очередь думать о ребенке. И Нани соглашалась: как мама скажет, так и делает. Зависима была от ее мнения очень серьезно. И так – до самого бабушкиного конца.
Иногда я даже вспоминаю, как Нани говорила: «Мама, ну не надо столько учить, мне уже 50 лет, оставь меня!» А та ни в какую – сейчас нужно делать то, потом – это. Это были отношения, в которых все время шла борьба, причем не в открытую, со стороны ее было не видно. А я все чувствовала.
– А ты переживала из-за взаимоотношений родителей, ведь они не всегда хорошо складывались?
– Я об этом не думала. Это пришло уже потом, когда взрослой стала. А в детстве всего этого не ощущала, потому что рядом были дедушка, бабушка, Нани, и я не чувствовала дефицита отцовского внимания. Родители разошлись, а потом, когда я училась в классе 8 или 9-м – помирились. Оказалось, временно.
Нани уезжала и приезжала, а папа оставался, злился, задыхался. Его все раздражало. Он был порядочным человеком, но не сумевшим себя реализовать. Папа буквально кричал о том, что любит Нани, и в то же время изменял ей. А мама его жалела, считала, что во время ее гастролей он остается один и из-за этого возникают проблемы. Потом моя тетя, двоюродная сестра Нани – родной сестры у нее нет, и они были очень близкими – сказала моему отцу: я все расскажу, ты хочешь, чтобы Нани это узнала? И он ответил «да»!
Я, помню, была уже замужем, мыслила по-взрослому. И однажды просто спросила Нани: для чего терпеть такого человека? Думаю, когда рядом с тобой сильная женщина, а ты не можешь ей соответствовать – лучше уйти. Я помню день, когда он буквально убегал, причем с удовольствием. И я была рада.
Папа больше не женился официально, но у него была женщина, совершенно непонятная, на мой вкус. Дочки у нее росли. Он жил с ними хорошо. И скончался там. Папа, кстати, был против моего раннего брака. А позже случилась трагедия – мой муж скончался. И в какой-то момент я осталась одна. Вот тогда мне хотелось, чтобы рядом был отец.
– Ты с ним часто общалась?
– Не очень. И все время инициатором наших встреч оказывалась именно я. Он был такой – если у него в тот момент не было денег, то он не хотел со мной видеться… Из-за этого комплекса он мог вообще не общаться со мной. Бывают такие мужчины, бывают.
– Ты бы хотела, чтобы у Нани сложилась личная жизнь?
– Конечно! Существует детский эгоизм, хотя бывает он не только у детей – лишь бы родители были вместе и плевать, как они при этом живут, что чувствуют. У меня не так. Даже когда маленькой была, думала: если им плохо, то пусть расходятся.
– Нани кажется очень мягким человеком. А получается – она сильная?
– Сильной она оказалась потому, что у нее такая профессия. В деле она сильна. А в повседневной жизни непрактичная, очень беспомощная. Абсолютно нехозяйственный человек. Вот бабушка у нас была другая. Дом был на ней. Потрясающе готовила, все делала сама. И я тоже могу все. У меня хорошая рука, кулинар я неплохой. Торты пеку вкусные, хоть и некрасивые – по бабушкиным рецептам. Она мне все передала, показывала, что и как нужно делать. Все запоминается, оказывается, когда нужно – вспоминаешь.
Для меня была ужасная потеря, когда бабушки не стало в 1993 году. И для Нани тоже – она словно маленький ребенок, как будто осталась одна на всем белом свете. После того как бабушка умерла, долго в депрессии была, петь не могла. Когда это случилось, ее в Тбилиси не было, кто-то позвонил, конечно, она сразу из Москвы прилетела.
Бабушка дома скончалась. Была зима, февраль – холода, мороз. А она незадолго до этого грипп перенесла. Вроде оправилась после болезни, какие-то дела были у нее, она решила выйти. Вышла и говорит: «Что-то мне нехорошо». И все – сердце у нее не выдержало. Дедушка тоже, конечно, переживал, он ее пережил на несколько лет и умер в 90 лет.
В какой-то другой стране постоянно Нани жить не смогла бы, она привязана к Грузии. Но сейчас у нее квартира есть в Москве, на Шаболовке. Очень хорошая. В свое время я туда приехала, обставила дом. Из магазинов все, что нужно таскала, – она вообще не может такими делами заниматься.
В Тбилиси мы живем все вместе. Хозяйство – на мне. А в Нани и сегодня много детского осталось. Мне это не мешает, просто больно за нее.
Она ведь всегда работала, добывала, приносила, бабушке все отдавала. И сейчас та же манера. А я деньги трачу. Иногда мне становится страшно – неужели я такая нехорошая, расходую ее деньги. Но, конечно, на наш общий дом.
Когда Нани куда-то нужно отправиться, я за ней на машине заезжаю. Она – как ребенок, а я – как водитель. Так и говорю: шофер приехал…
Иногда она не то чтобы злится, но начинает рассуждать о том, как ей меня жалко. В такие моменты она говорит: вот сейчас найму шофера со своей машиной, и будет меня возить, не хочу никого беспокоить. Да пожалуйста! Только куда ходить – всего две подруги остались. Одна здесь, в Тбилиси, а другая в Москве.
Ну нет особой необходимости в том, чтобы она выезжала и какие-то дела делала. Просто хочет иногда прогуляться, по магазинам пройтись или в ателье зайти. Это для нее самые большие планы.
– То есть она живет в своем творческом мире?
– Даже иногда мне неудобно бывает. У нее ведь как – даже если чего-то очень хочется, она себя одергивает: сейчас у меня нет права, сейчас это нужно, потом то нужно. Всем нужно помочь…
– А как она восприняла появление на свет твоих детей?
– Она по ним с ума сходила. Когда родился мой старший сын, Леван, она, конечно, была в Тбилиси. А спустя годы он поступил в ординатуру в медицинском институте в Москве. На два года мы его туда послали, и Нани как-то не очень охотно, как мне показалось, сказала – мы же не оставим его одного там! Я поехала, сняла в Москве квартиру, обставила ее.
Пока мои дети были маленькими, и даже сейчас, они были очень к Нани привязаны. Когда она находилась в Тбилиси, когда не было гастролей, они все время оставались с ней. И она за ними ухаживала, заботилась. Очень. Как за своими. Но бабушка тогда тоже была жива.
– Для нее это уже были правнуки.
– Да. И в семье осталось как анекдот: моя бабушка сидит, уставшая, и вдруг спрашивает у Нани: «Слушай, кто эти дети? Вон, играют там… – Нани подумала, что у нее начался склероз. А бабушка продолжила: – Нет, ты знаешь, я тебя вырастила, с ума сходила, потом твою девочку, Эку. А это – кто они? Они уже мои дальние родственники…»
– Наверное, у тебя не было вариантов в плане выбора профессии. Сразу было понятно, что ты будешь петь?
– Нет. Нани этого не хотела. Она часто повторяла: какой ужас все эти гастроли… Более того – в тбилисском Дворце пионеров работали кружки, ансамбль «Мзиури» выступал. Я пела не хуже, а меня туда не отдавали. Даже когда я поступила в консерваторию, акцент именно на пение не делался. Но потом все-таки направили по музыкальной стезе, потому что у меня был слух и голос какой-то. Это было как-то естественно. Само собой.
– Скажи, а когда ты смотришь фильм, допустим, «Мелодии Верийского квартала», ты слышишь голос матери? Как это воспринимаешь?
– Обыкновенно. Мне нравится очень. Даже Нани сама, когда смотрит, говорит – слушай, как я пела… Не то чтобы с восторгом, но тогда, по ее словам, ей самой не нравилось. «А, оказывается, как я пела!»
– А в целом ты можешь воспринимать творчество Нани отстраненно?
– Однажды случилась такая история. Очень давно я просто пришла на ее концерт, сидела в зале и слушала. И помню, в какой-то момент я ее совершенно по-другому увидела. Вроде все как всегда – Нани поет, слушатели восхищены. Но родился еще какой-то восторг, уже неродственный. Именно тогда я ее осознала как певицу.
Я вообще терпеть не могу необъективности. Стараюсь не терять трезвости оценки, и Нани тоже не теряет. Потому у нас нормальные, равные отношения. Хотя это очень трудно, особенно сейчас, когда у нас общая профессия… Бывает страшно, иногда – больно. Потому что она – звезда, а тут вдруг – я. Прекрасно понимаю, что что бы ни сделала, все равно останусь в тени. Я это осознаю. А иначе мне было бы очень плохо.
Бывают такие отношения, когда мать и дочь – два творческих человека, и каждый считает себя самым-самым. Вот, к примеру, Джуди Гарленд и ее дочка – Лайза Миннелли. Я ни в коей мере не сравниваю, говорю с точки зрения общности профессии. По-моему, Джуди и Лайза между собой боролись. Гарленд переживала из-за того, что ее дочка лучше поет. Это же страшно!
Я редко исполняла песни Нани. Был у меня какой-то внутренний протест, думала, что никогда не стану этого делать. А потом оказалось, что ее хиты все поют. И тогда я сказала себе – неужели не спою лучше остальных?
Не хочу никого копировать. Страшно копировать человека, который состоялся, не надо подстраиваться.
Да и когда я спела песню Нани – это тоже был протест, но в хорошем смысле. Однажды у меня был концерт, я пела ее песни. В работу она не вмешивалась, и только когда все уже было сделано, пришла послушать. Я знала – она искренне скажет то, что чувствует.
И вот закончился концерт, Нани заходит ко мне за кулисы. И вдруг говорит: «Больше можешь меня не слушать! У тебя свое видение, ты мыслишь по-другому. И мне это очень понравилось!»
Эти слова не забуду никогда. Они держат меня и ведут по жизни…Вахтанг Кикабидзе Монологи Мимино
Наверное, не будет преувеличением назвать Вахтанга Кикабидзе самым известным грузином. В бытность Советского Союза едва ли не в каждом доме висел нарядный календарь с фотографией облаченного в белый костюм певца. И едва ли не половина всего женского населения многомиллионной советской империи считала Кикабидзе идеалом мужчины.
Недаром во время одной из гастрольных поездок по Украине к грузинскому артисту подошла цыганка: «Дай хоть разглядеть тебя. По телевизору не могу, муж не разрешает».
Кикабидзе был поистине всенародным любимцем. Правда, высшего актерского звания тех лет – народный артист СССР – так и не получил. Возможно, не успел. А возможно, имеют под собой основания разговоры о том, что помешал всесильный Комитет госбезопасности, в котором Вахтанга Константиновича считали слишком вольнолюбивым и «не заслуживающим доверия» доблестных органов.
Но какое звание может сравниться с той любовью, которую он встречал, да и продолжает встречать. Армия поклонников у Кикабидзе самая разнообразная – от интеллигенции до… воров.
Одна из любимых историй, которую рассказывают друзья Кикабидзе, связана с грустным в общем-то эпизодом ограбления его квартиры. Когда хозяин дома обнаружил, что дверь взломана, то приготовился к самому худшему. Однако все вещи оказались на месте. Только на столе стояла открытая бутылка коньяка и записка: «Говорят, вы не совсем здоровы. Мы выпили за ваше здоровье. И уже напишите на двери, кто здесь живет. Тогда подобного не повторится».
Приключившееся – лишь одно из проявлений всенародной любви. Буба, именно так в Грузии зовут своего любимца, действительно и уважаем, и обожаем. Один его Валико Мизандари из фильма «Мимино» чего стоит. А у него ведь есть еще и доктор Глонти из «Не горюй», и десятки душевных песен, которые обожают миллионы.
Поделиться книгой: