Сталинградская Богородица

Командование группой армий «Центр» забило тревогу, перекидывало сюда все свои резервы, но 10 января перешел в наступление Западный фронт. Второй кулак, из 33-й армии генерала Ефремова и 1-го гвардейского кавалерийского корпуса устремился на Юхнов и поворачивал на Вязьму с юга, намереваясь завязать мешок. Чтобы связать немцев, советские войска поднялись в атаки и на других участках. Выступ, зажатый нашими фронтами, сужался, как тающая льдина. Но радужные идеи наступать по всему фронту сказались на операции самым пагубным образом. По всему-то не получалось, сил не хватало. Генштаб под руководством маршала Шапошникова подсказал Сталину, что на Вяземском выступе скопились «лишние» войска. Кроме пяти армий и двух корпусов, вклинивающихся на флангах, еще пять армий действовали между ними. Они добросовестно теснили противника, освободили Можайск, Верею, Медынь, Сухиничи. Но ведь немцев намечали не вытеснять, а окружить!

Сочли, что на вершине выступа сил можно оставить поменьше. Вопреки возражениям Жукова у него забрали две армии. 16-ю перекинули на юг, а 1-ю ударную под Демянск, там обозначился еще один котел для немцев. Но давление на группу армий «Центр» сразу ослабело. Ее командующий Клюге принялся манипулировать своими контингентами. А Гитлер после русских прорывов поснимал всех командующих армиями на данном направлении. 9-ю возглавил Модель. Он считался большим специалистом по обороне, и ему поручили общее руководство войсками внутри Ржевско-Вяземского выступа. Как ни парадоксально, но помогла ему… русская зима. Модель и Клюге сообразили, что в здешних лесах и ржевских болотах, заваленных глубокими снегами, удерживать территорию вовсе не обязательно. Кто владеет дорогами, может диктовать волю противнику.

Рокадные дороги, проходившие вдоль линии фронта, превращались в сплошные линии обороны. Их утыкали дотами, пулеметными точками, расставили танки и подвижные резервы, способные быстро подоспеть в ту или иную точку. Другие дороги, из германского тыла, действовали бесперебойно. По ним подтягивались новые дивизии, разгружались на ближайших станциях. А русские армии, углубившиеся на неприятельскую территорию, связывали с тылами только разъезженные проселки. Те самые, где сами наступающие утрамбовали снег ногами и колесами. По мере наступления они удлинялись. Но прикрыты были слабо. Если оставлять отряды по всей дороге, кто же в наступлении останется? Но глубокие прорывы сами по себе опасны. Их можно подрубить под основание.

Правда, продвижение ударных группировок выглядело надежно защищенным. Кулак Калининского фронта подкрепляли соседние армии Северо-Западного, кулак Западного – соседние с ним армии Брянского. Однако немцы додумались подсекать советские клинья не извне, а изнутри выступа! Свежие контингенты вливались в почти готовое окружение, сосредотачивались. Наше командование не выявило опасности. 26 января острия клещей Конева и Жукова ринулись к Вязьме. Чтобы замкнуть кольцо, Ставка выделила из своего резерва 4-й воздушно-десантный корпус. В 25 км от Вязьмы высадилось 7373 парашютиста. Им предписывалось оседлать железную и шоссейные дороги Вязьма – Смоленск и держаться, пока с двух сторон не подойдут основные силы.

Но немцы успели укрепиться очень основательно, ворваться в Вязьму или перерезать дороги не позволили. А несколько дивизий, собранных Моделем в районе Ржева, ударили по коммуникациям ядра Калининского фронта, далеко оторвавшегося от своих. 39-я армия с 11-м кавалерийским корпусом сами очутились в окружении. В это же время другая германская группировка перерубила коридоры к углубившимся войскам Западного фронта. Здесь образовалось сразу два котла. В один попала 33-я армия Ефремова, в другой – гвардейский кавкорпус Белова – к нему присоединились и десантники [133]. На вспомогательном направлении 3-я и 4-я ударные армии продолжали наступать довольно успешно, вышли на подступы к Великим Лукам, Велижу, даже к Витебску. Но в боях они поредели, растянулись на пространстве в 300 км, и четыре германских дивизии, переброшенных из Франции, остановили их.

Впрочем, и у Клюге не хватало сил покончить со всеми окруженными. Решили уничтожать по очереди. Поначалу стянули побольше сил против армии Ефремова. Налегли на нее с разных сторон, оттеснили в болота. Жуков в это время был назначен командующим Западным направлением, сохранив и пост командующего Западного фронта. Двум армиям, Голубева и Захаркина, он приказал расчистить дорогу к Ефремову. С неимоверными трудностями, по снегам и распутице, сосредотачивали артиллерию, выдвигали пехоту. Но это был кратчайший путь к окруженным, немцы ждали атак именно тут. Превратили в крепость каждую деревушку, прошивали поля ливнями свинца. Попытки выручить 33-ю обернулись только жестокими потерями.

Следующее наступление Жуков подготовил в конце марта. Калининский фронт западнее Ржева нацеливался пробиваться к 39-й армии и 11-му кавкорпусу. А к Ефремову на этот раз прокладывала коридор 50-я армия генерала Болдина. Она должна была продвигаться не с востока на запад, а заворачивать дугой, с юга на север. Предусматривалось, что 33-я будет прорываться навстречу, соединится со вторым окруженным островком в лесах, кавалерией Белова и десантниками, и совместными силами фронт будет взломан. Этот сдвиг участка прорыва и в самом деле оправдал себя. Враги ожидали атак на прежнем направлении, армия Болдина успешно сбила их с позиций.

Жуков требовал, чтобы 33-я без промедления атаковала на юг, на Киров. Здесь готовы были поддержать войска Белова, сюда приближались авангарды Болдина. Но 33-я армия изнемогала в боях и голодала, Ефремов полагал, что двигаться окольной дорогой у нее не хватит сил. Через голову Жукова связался непосредственно со Сталиным, просил разрешения выходить по кратчайшему маршруту, на восток. А 13 апреля связь со штабом 33-й армии оборвалась, и пошла неразбериха [43].

Наступление 50-й армии тормозилось весенней распутицей, а немцы замедляли ее продвижение бомбежками, перекрывали позициями дороги с твердым покрытием. Тем временем они собирали подкрепления с более спокойных участков. К 15 апреля войска Болдина находились всего в 2 км от армии Ефремова. Но встречного удара не последовало. Зато с флангов уже сосредоточились германские соединения, обрушились контратаками. Вынудили наши авангарды отойти. Ну а армия Ефремова в эти же дни двинулась на восток, к Угре. Хотя немцы даже выманивали ее именно сюда, нарочно показывали, будто оборона слаба. Подготовили ловушку, куда и влезла 33-я. Ее принялась утюжить артиллерия, из засад поползли танки и мотопехота.

16 апреля Гальдер записал в дневнике – «русская 33-я армия ликвидирована». Он немного ошибся. Армия развалилась, но ее осколки пробовали просочиться через линию фронта. Хотя их перехватывали, всюду дежурили заслоны. Раненый генерал Ефремов застрелился. Из его подчиненных выбралось лишь 889 человек. После этой трагедии наши войска получили приказ переходить к обороне. Вообще Ржевско-Вяземская операция стала одной из самых кровопролитных в истории войны. Безвозвратные потери Красной армии составили 270 тыс. человек – это погибшие и пленные. Сотни тысяч получили ранения.

Но и у немцев было выбито и переранено около 300 тыс. человек. Ликвидировать другие окруженные группировки они уже не могли. 39-я армия Масленникова и корпус Белова занимали обширные районы в вяземских лесах. Собирали вокруг себя партизан. С помощью местных жителей сумели наладить снабжение продовольствием и фуражом, с ними была установлена воздушная связь. В Ставке оценили, что эти два плацдарма угрожают важным дорогам и опорным пунктам, оттягивают на себя значительные силы. А сами плацдармы могут пригодиться в следующих наступлениях. Масленникову и Белову было приказано пока оставаться в глубине оккупированной территории.

17. Дорога жизни

В осажденном Ленинграде по репродукторам стучал метроном. Кто это придумал – неизвестно, существуют разные версии. Но он стучал постоянно. Стучал, будто сердце больного. С одной стороны, вроде бы успокаивая – человек еще жив. С другой – заставляя настороженно прислушиваться. Если обстановка была безопасной, метроном стучал размеренно, в такт часам. А во время воздушных налетов или артобстрелов пульс резко учащался.

Замкнуть второе кольцо блокады врагам не позволили, Тихвин отбили. Но на Ладоге начался ледостав, волнами носило льдины, сообщение по озеру пресеклось. В Ленинграде пришлось во второй раз снижать нормы снабжения. Для рабочих – 250 г хлеба в день, для иждивенцев – 125 г. С ноября на улицах стали появляться трупы умерших от голода. Холода принесли с собой новые бедствия. Отопления не было. В квартирах обогревались жестяными печками-«буржуйками», ломали на дрова заборы и мебель, жгли книги. Замерз водопровод. Прекратилась подача электроэнергии, остановились трамваи. А бензином заправляли только военные и правительственные машины. К месту работы ходили пешком, за водой – к прорубям на Неву или ближайшие каналы. Это отнимало последние силы. Кто-то падал по дороге. Другие впадали в прострацию и лежали дома, пока не доконает голод. Или, ослабев, переставали топить и замерзали.

В конце ноября на Ладожском озере установился сплошной лед. По нему выезжали машины с мукой, бензином, патронами. Для этого были созданы специальные автомобильные отряды. Шоферы там были гражданскими. Пожилыми или не призванными по болезни. Но каждая поездка становилась боем – как вылет военного самолета. Ладога коварна, волны взламывают лед, образуя полыньи. А на южном берегу были немцы, установили дальнобойные батареи. Над озером носились их самолеты. Полыньи, проруби от бомб и снарядов схватывало тонкой корочкой, присыпало снежком. Машины проваливались. Если шофер не успевал выскочить из кабины, шел под лед вместе с грузовиком, и шансов вынырнуть почти не было. Стали оставлять открытыми дверцы, а потом вовсе снимать их.

Снимали и лобовые стекла. Ночью ехали без фар, водитель высовывался из кабины и всматривался во тьму. Если у него был напарник, он ехал на подножке, силился разглядеть полыньи. Сотни машин погибали. Другие все-таки доставляли драгоценные грузы, обратными рейсами вывозили ленинградцев, в первую очередь детей. Ими были переполнены госпитали и эвакуационные пункты во всех городах поблизости от Ладоги. Но некоторые совсем ослабели, и вытащить их с того света уже не получалось. Были и такие, для кого первая порция еды после голодания становилась смертельной.

Дорога жизни пролегала в нескольких километрах от вражеского берега. Сохранялась опасность, что немцы вышлют отряды по льду, перережут ее. Для прикрытия вдоль дороги оборудовались опорные пункты. Прямо на льду из снега возводились укрепленные позиции. Их поливали водой, превращая в ледяные, размещали зенитки, подразделения солдат. Тем не менее немецкие бомбежки и артобстрелы постоянно нарушали Дорогу жизни. Капризничала погода, ломая лед. Грузов перебрасывали совершенно недостаточно. В начале января 1942 г. для Ленинграда настали самые черные дни. Иждивенческие карточки вообще не отоваривались. Смерть разгулялась вовсю. Покойники валялись в подъездах, на улицах, и к этому стали относиться спокойно. Прохожие шагали мимо. Остановиться и нагнуться значило истратить последние силы. Умершему уже не поможешь, а сам свалишься рядом.

Советское правительство очень остро переживали за судьбу вымирающего города. Как только немцев отбросили от Москвы, Ставка возобновила операции по спасению Ленинграда. Прежние удары наносились там, где петля блокады оставалась самой узкой, – возле берега Ладожского озера, у Синявина. Но и немцы чрезвычайно сильно укрепили этот район. Понастроили дотов и дзотов, переплели зарослями колючей проволоки, сплошь замостили минами. Следующее наступление наметили южнее, у Любани. Пояс территории, занятой врагом, был на этом участке гораздо шире, но и прорыв должен был стать полегче. Волховскому фронту генерала Мерецкова Ставка выделила из своего резерва две свежих армии, 59-ю армию и 2-ю ударную. Вспомогательный удар намечался еще южнее, у Старой Руссы. Две армии Северо-Западного фронта генерала Курочкина, 11-я и 34-я, должны были взломать фланги 16-й германской армии и окружить ее. Наши войска прорвутся в тылы всей группы армий «Север», немцам придется оттягивать сюда войска. В любом случае это облегчит снятие блокады.

Но советское командование слишком спешило выручать ленинградцев. И слишком увлеклось идеей общего наступления – надеялось, что враг ошалеет, растеряется, не сможет подкрепить все направления сразу. Оба удара назначили на 7 января, одновременно с наступлением на Ржевско-Вяземский выступ. Но обеспечить одновременность оказалось невозможно, железные дороги были перегружены. На Волховский фронт успели прибыть только некоторые дивизии 2-й ударной и 59-й армий. Артиллеристам подвезли лишь четверть боекомплекта, а на разведку противника и местности времени уже не было. Тем не менее переносить операцию не стали. Сочли, что все недочеты компенсирует неожиданность. Надо наступать, пока немцы еще не пронюхали о появлении новых армий.

Артподготовку вели по площадям – и расстреляли снаряды впустую. Пустили танки, но они уперлись в сплошные вековые леса. А здешние болота, как выяснилось, не промерзли даже зимой. Немцы окатили атакующих огнем неподавленных батарей и пулеметных точек, форсировать Волхов не позволили. По мере подхода свежих частей 2-й ударной и 59-й армий атаки возобновились. Но враги уже ждали их, яростно отбрасывали.

Наступление Северо-Западного фронта также не принесло ожидаемых результатов. Две его армии не смогли взять Старую Руссу, город был слишком сильно укреплен. Зато по соседству обозначился успех. Как отмечалось в прошлой главе, две других армии Северо-Западного фронта, 3-я и 4-я ударные, углубились далеко на запад, на Холм и Торопец. В результате образовался выступ возле поселка Демянска в Новгородской области. Почти готовый котел! Подрезать его основание выглядело очень соблазнительным. На помощь Северо-Западному фронту Ставка начала перебрасывать 1-ю ударную армию с Вяземского направления.

Командующий группой армий «Север» фон Лееб был старым и опытным воякой. Он видел, насколько опасно положение его войск. Если Волховский фронт осуществит прорыв под Любанью, будет отрезана вся группировка у Ладоги. Та самая группировка, которая удерживает горловину блокады. А если Северо-Западный фронт перережет основание Демянского выступа, окажется в кольце стоявший там 2-й корпус. Лееб предложил отвести обе группировки назад, на рубежи Волхова и Ловати. Но Гитлер категорически запретил. Лееб был дисциплинированным человеком, нарушать приказы не желал. Но и брать на себя ответственность за гибель войск тоже не желал. Он подал в отставку.

Назначили фон Кюхлера, однако доставшееся ему «наследство» казалось незавидным. Советский Северо-Западный фронт получил дополнительную армию, несколько отдельных корпусов. Возобновил наступление, явно нацеливаясь окружить Демянск. А войска Волховского фронта сумели под шквальным огнем перемахнуть по льду на левый берег Волхова, захватить первую линию обороны. Правда, за ней была вторая, и пока русские приходили в себя после жаркой схватки, подтаскивали артиллерию на новые позиции, немцы спешно строили за второй линией третью. Штурмуйте – а траншеи мы еще выкопаем. Наступление оборачивалось кровопролитным и медленным прогрызанием обороны.

Ставка и Генштаб поняли, в какую гиблую игру втянулись войска Мерецкова. Потребовали сменить тактику. Позиции 59-й и 52-й армий растянули, а 2-я ударная генерала Клыкова сконцентрировалась между ними на узком промежутке. Ей передали несколько дивизий и огневые средства из других армий. В конце января она предприняла новый рывок и прошибла вражеские позиции на всю глубину. Если перед этим за две недели проползли всего 10 км, то теперь за 5 дней углубились на 30 км. До расположения Ленинградского фронта оставалось еще 30…

Кюхлер рассудил, что самое опасное место здесь, под Любанью. Группировка под Демянском помощи не получила, 8 февраля котел захлопнулся. В нем были заперты 6 дивизий, около 100 тыс. человек. Но командира этой группировки Брокдорфа – Олефельда Кюхлер и сам Гитлер заверили, что не бросят его на произвол судьбы. Снабжение окруженных взял на себя Геринг. Внутри котла было оборудовано два аэродрома, на них ежедневно садились 100–150 самолетов. За сутки в среднем доставляли 265 тонн грузов, 200–300 человек подкреплений. А советских войск, как выяснилось, под Демянском было недостаточно. Они блокировали массу неприятелей, но раздавить их уже не могли. Растянулись по двум обводам окружения, внешнему и внутреннему, атаки получались слабыми.

Тем временем Кюхлер повыдергивал войска со всех второстепенных участков и остановил наступление под Любанью. Точно так же, как его коллеги из группы армий «Центр», он отлично понял особенности войны в лесах и болотах. Бороться надо не за территорию, а за дороги, без них никуда не пройдешь. Но 2-я ударная продвигалась вдоль единственной грунтовой дороги! Кюхлер бросил на эту дорогу имеющуюся авиацию, а на пути 2-й ударной каждый населенный пункт превращался в укрепленный узел – обойти его было невозможно. Армия застряла. Мало того, ее соседи, ослабленные в боях, отдавшие 2-й ударной лучшие части и артиллерию, вообще не сумели продвинуться вперед. Поэтому армия очутилась в глубоком выступе. Ширина коридора у деревни Мясной Бор составляла всего 12 км. Соседние армии, 52-я и 59-я, получили приказ расширить эту горловину, снова и снова возобновляли атаки. Жесточайшие бои кипели за мелкие деревушки, но враг стягивал сюда свежие силы, раздвинуть проход никак не получалось.

И все-таки эти операции сказались на судьбах Ленинграда. Немецкий «воздушный мост» у Демянска и попытки сдержать прорыв Волховского фронта отвлекли всю неприятельскую авиацию. Прекратились массированные налеты на Дорогу жизни. Машины по ней шли теперь непрерывно, отрабатывались самые удобные методы транспортировки. А с другой стороны, количество едоков в городе значительно сократилось. Одни умерли, других эвакуировали. В феврале доставка и расход продовольствия наконец-то пришли в равновесие. А потом подвоз превысил потребление. Карточки стали отоваривать полностью. Качество хлеба улучшилось, из него исчезли всевозможные примеси. Впервые с начала осады ленинградцам выдали мясо.

Весной Дорога жизни функционировала до последней возможности. Лед проседал, его заливало водой. Последние колонны машин рассекали волны, как катера. Но на складах сумели накопить некоторый запас продовольствия на время ледохода. Осенняя трагедия не повторилась.

Однако на фронте все зимние успехи были нейтрализованы. К Кюхлеру прибывали сильные подкрепления. В составе группы армий «Север» появились голландские, бельгийские, скандинавские, эстонские, латвийские части СС. Для спасения Демянской группировки в Старой Руссе был собран кулак из трех дивизий под командованием генерала Зейдлица. 21 марта он нанес удар с внешней стороны. Одновременно войска Брокдорфа – Олефельда ринулись пробиваться изнутри. Нет, наши солдаты дрались не хуже неприятелей. Моторизованная дивизия СС, действовавшая на острие прорыва, потеряла больше половины личного состава. Только крайним упорством и жертвами в кольце разомкнули брешь, Рамушевский коридор.

Но немцы не стали выводить свои дивизии из котла. Теперь линия фронта вокруг Демянска представляла большой выступ, углубленный в советскую территорию. Германское командование полагало, что он может стать хорошим плацдармом для будущих операций. Вместо эвакуации по пробитой дороге потекли подкрепления вовнутрь выступа. Нашим войскам было приказано заново перекрыть горловину. Они несколько раз повторяли атаки. Но враг наращивал оборону под Демянском, здесь собралась почти вся 16-я германская армия, и сражения оборачивались только большой кровью.

А 2-ю ударную армию Кюхлер решил окружить. На нее посыпались контратаки то на одном, то на другом участке. Однако немцы этими наскоками только отвлекали ее. Основные силы скрытно собирались на флангах. Они хлынули внезапно, сбили охранение и перерезали коридор у Мясного Бора. Мерецков экстренно принялся спасать положение, перекинул сюда дивизии соседних армий, приказал с ходу контратаковать. Генерал Клыков развернул подчиненных и нажал изнутри. Неприятелю не позволили закрепиться на захваченных километрах, расчистили проход. После этого встал вопрос – что делать со 2-й ударной? Выводить? Этот казалось слишком обидным. Армия так близко подошла к позициям ленинградцев! Ставка приняла другое решение – направить на Волховский фронт резервы и возобновить наступление.

18. Катастрофы сорок второго

Нет, силы Германии отнюдь не были исчерпаны. Для летней кампании она сосредотачивала на Восточном фронте 170 дивизий – 6,2 млн человек, 3 тыс. танков, 43 тыс. стволов артиллерии, 3,4 тыс. самолетов. Техника по-прежнему поступала широким потоком, и танковые группы впервые в истории преобразовывались в танковые армии. Гитлер нажал и на союзников, потребовал от них более активного участия в войне. К боям готовились 72 дивизии сателлитов: 27 румынских, 20 финских, 13 венгерских, 9 итальянских, 2 словацких, 1 испанская дивизии, голландская и бельгийская бригады.

Ну а советской стороне дорого обошлась переоценка собственных побед и недооценка врага. К апрелю резервы оказались исчерпаны, накопленные техника и боеприпасы израсходованы. В Ставке заговорили о переходе к стратегической обороне. Заново собраться с силами, а уж потом навалиться. Но чисто по-человечески останавливаться было жалко. Почти у каждого военачальника имелись в запасе какие-то выигрышные решения. Получилось так, что все командующие фронтами горячо одобряли передышку, но для себя просили исключения на том или ином участке.

У начальника Генштаба пожилого маршала Шапошникова перегрузки совсем подорвали здоровье. Бывший полковник императорской армии, герой Первой мировой войны, слег тяжело больным, его место занял начальник оперативного управления Василевский. Он предостерегал против разброса сил. Но Василевский еще не обладал заметным авторитетом. А Сталин и сам был не против еще продвинуться вперед, освободить несколько городов и районов. Там же страдают наши советские люди. Выслушав разные мнения, он принял компромиссное решение. Переходить к обороне, но разрешить частные наступательные операции. В конце концов, на местах лучше знают свои возможности. Если уверены, что смогут одолеть, пускай дерзают.

К маю 1942 г. на фронте находилось 5,5 млн советских бойцов, 4 тыс. танков, 43 тыс. орудий и минометов, 3 тыс. самолетов [18]. Вопиющие недочеты, проявившиеся в прошлых операциях, устранялись. Было обращено усиленное внимание на минное дело. Главное инженерное управление Красной армии разработало соответствующие наставления. Обучение минированию и разминированию развернулось не только в саперных и инженерных частях, но в пехоте, артиллерии, кавалерии, среди танкистов. Ставилась задача, чтобы специалисты-минеры имелись в каждой роте и батарее [27].

До войны советские военные теоретики отбросили даже траншеи – зачем тратить лишние силы, если революционные войска должны наступать? По уставам Красной армии предусматривалась «ячеечная» система обороны, рылись цепочки одиночных окопов. Но в окопе солдат оставался один в аду бомбежки и артобстрела! Не видел товарищей, не мог получить помощи или оказать ее. Это становилось одной из причин паники и бегства. Уже с лета 1941 г. Конев, Рокоссовский, Тимошенко и прочие начальники, прошедшие Первую мировую, учили подчиненных оборудовать траншеи. Назначали инструкторами солдат и офицеров, которым довелось зарываться в землю в прошлой войне. В 1942 г. забытый опыт распространили на всю армию [107].

Авиацию стали сводить в воздушные армии по примеру германских воздушных флотов. Крайним напряжением ресурсов наращивалось производство танков, началось создание четырех танковых армий. Но они еще были в стадии формирования или вообще только на бумаге. А единственный завод, выпускавший тяжелые KB, находился в Ленинграде. Значительную часть танков составляли легкие Т-70 или полученные от англичан. Да и в авиации широко использовались зарубежные самолеты. Хотя западные друзья поставляли далеко не лучшую технику. Британские танки работали на бензине и вспыхивали, как факелы. Английские истребители «харрикейны» имели слишком слабое вооружение. Американские «аэрокобры» вооружались мощно, но аэродинамические характеристики были отвратительными. Они легко срывались в штопор и не выходили из него [86]. Зато иностранные танки и самолеты были радиофицированными, а советские – нет. Даже в штабах армий по-прежнему не хватало радиостанций, радистов, шифровальщиков.

Из перебросок неприятельских сил на восток советское командование делало правильный вывод: готовится новое наступление. Но и это обстоятельство убеждало Сталина не отменять частных операций. Представлялось выгодным смешать карты противника, не упускать инициативу. Пускай он дергается и реагирует на наши удары, а не мы на германские. Одну из таких операций предложили командующий Юго-Западного направления Тимошенко и член Военного совета Хрущев. В зимних боях в районе Изюма образовался Барвенковский выступ. Выдвигалась идея нанести два удара, с вершины выступа и от Волчанска. Взять в клещи и раздавить противостоящую группировку немцев.

Во фронте образуется широкая брешь, бросив в нее войска, можно освободить Харьков, а дальше, развивая успех, всю Левобережную Украину. Тимошенко и Хрущев просили дополнительно выделить им крупные контингенты. Василевский и специалисты Генштаба возражали, что наступать из выступа очень опасно – это значит лезть в готовый мешок. Но командование Юго-Западного направления доказывало, что победа гарантирована. Сталин взвесил «за» и «против» и опять пришел к компромиссу. Операцию дозволил, только сузил масштабы. Приказал действовать имеющимися силами, разгромить германскую группировку под Харьковом, а на дальнейшее пока не закидываться…

Выглядела очевидной и необходимость выручать Ленинград. Столь же очевидной казалась операция в Крыму. Здесь-то сил хватало! Три армии под Керчью, одна в Севастополе. Проломить фронт на Керченском полуострове, и армия Манштейна снимет осаду. Преследуя ее, четыре армии выплеснутся из Крыма в тылы всей системы немецкой обороны на юге, она рухнет! Хотя в итоге все эти планы перечеркивали решение о стратегической обороне!

В Крыму Манштейн после двух неудачных штурмов Севастополя перешел к планомерной осаде. Ему подвезли сверхтяжелые орудия. Некоторые из них лежали в арсеналах законсервированными с прошлой войны. На позициях устанавливались длинноствольные гиганты и жабообразные огромные мортиры калибрами 305, 350, 420, 600 мм. А калибр чудовищной пушки «Дора» составлял 800 мм. В глубоком секрете ее смонтировали в горах, и на Севастополь полетели ее снаряды – один из них пробил скалу толщиной 30 м. Хотя раскаты «Доры» ревели недолго. Вспышки ее выстрелов засекли летчики Черноморского флота, точно накрыли бомбами, и она замолчала навеки.

Но к обстрелам, бомбежкам и стычкам на передовых позициях в Севастополе привыкли. Ждали, когда скажет решающее слово фронт на Керченском полуострове. Здесь была предпринята третья попытка наступать. Она захлебнулась так же, как и вторая. Готовить четвертую. Командующий Крымским фронтом Козлов показал себя довольно мягким и нерешительным человеком. К нему прислали представителя Ставки, начальника политуправления Красной армии Мехлиса. Вот он-то был чересчур решительным! Властным, жестоким, придирчивым. Сталину показалось, что это позволит восполнить недостатки Козлова.

Вышло наоборот. Обстановка в штабе Крымского фронта стала больной и нервной, Мехлис склочничал, ябедничал в Москву. Сталин пришлось самому вмешиваться, одергивать его. Но при подготовке наступления Мехлис круто наломал дров. Сам он был очень храбрым человеком. Но при этом был склонен обвинять в трусости других. Требовал от начальников гнать войска поближе к передовой. Козлов не смел спорить с ним, и в результате все три армии вывели в первую линию. А командующих армиями и политработников Мехлис чуть ли не каждый день выдергивал в штаб фронта на совещания. Им оказывалось некогда поработать в войсках, заняться разведкой, подготовкой подчиненных. Ну а Козлов, наоборот, старался избегать споров, садился на коня и уезжал на передовую, запустив работу в штабе.

Между тем немцы отлично знали о подготовке русского наступления. Зато наши командиры не знали – враг уже готовит встречную операцию «Охота на дроф». Манштейн обстреливал Севастополь из невиданных калибров, а пехотные и танковые части тайком снимал с севастопольского участка на керченский. В его распоряжение был специально переброшен 9-й воздушный флот Рихтгофена. Русских опередили на неделю. 8 мая в воздухе вдруг завыли карусели бомбардировщиков, изрыгнула залпы германская артиллерия. Командные пункты Крымского фронта и армий давно не менялись, немцы отслеживали их расположение и разбомбили в первую очередь. Уничтожили также узлы телефонной и телеграфной связи, а на Керченском полуострове воевали все еще по старинке, про радиосвязь забыли. Управление войсками было потеряно.

А сами войска по понуканиям Мехлиса сгрудились на передовой! За ними не было ни вторых эшелонов, ни резервов. Ливень бомб и снарядов хлестал по массе солдат, забивших окопы и землянки. Ситуация усугублялась и составом солдат. 44-я и 47-я армии формировались в Закавказье, изрядная доля бойцов была из грузин, армян, азербайджанцев. А 51-ю формировали в Средней Азии, там хватало узбеков, таджиков. Сейчас их крушили, связи с командованием не было, они метались под огнем. А потом в их мешанину врезались германские танки, прорезали фронт с южной стороны, вдоль морского берега.

Лавина солдат хлынула спасаться. Задержать врага на каком-нибудь промежуточном рубеже уже не смог никто. Даже наладить планомерный отход оказалось уже проблематично. Люди бессмысленно и механически бежали назад, к Керчи. Сохранили порядок только моряки. Корабли стреляли по вражеским танкам и бронетранспортерам, отгоняя их от города. Тех, кто появлялся на пристанях, грузили на суда и перевозили на Тамань. Но в общем хаосе далеко не все попадали в порт. Многие сбивались с пути, прятались в ужасе по ямам, подвалам. Или оставались ждать немцев, чтобы сдаться.

В плен попало 170 тыс. человек. Десятки тысяч погибли при бомбежках и обстрелах, утонули. Немецкие самолеты густо бомбили Керченский пролив, засыпали его минами, шли на дно переполненные баржи, пароходы, лодки. Очевидцы описывали, как волны выплескивали на пляжи целые россыпи солдатских шапок [115]. Ставка в общем-то правильно вскрыла причины катастрофы. Действия Козлова, Мехлиса и их помощников были квалифицированы как преступная халатность. Хотя в сорок втором за такую вину уже не расстреливали. Поснимали с должностей, на несколько ступеней понизили в званиях.

Но в народе говорят – беда не ходит одна. 12 мая, в эти же самые дни, когда погибал Крымский фронт, два других фронта, Юго-Западный и Южный, начали наступление на Харьков. Вклинились в неприятельскую оборону с Барвенковского выступа, теснили под Волчанском. В Москву летели победные реляции. Сталин даже попенял Василевскому – дескать, полюбуйтесь, из-за ваших страхов чуть не отменили такую великолепную операцию!

Однако вскоре выяснилось, что гитлеровцы и здесь перехитрили. Они сами намеревались наступать на этом участке! По соседству, возле Славянска и Краматорска, сосредоточилась танковая армия фон Клейста, 11 дивизий. Тимошенко и Хрущев проморгали ее. Но командование группы армий «Юг» обнаружило перемещения наших войск, догадалось о намеченном ударе и нарочно решило подождать его. Пускай русские двинутся с укрепленных позиций в голую степь и сами подставят фланг под бронированный кулак. Впрочем, германские планы висели на волоске. На Юго-Западном направлении было больше танков, чем у Клейста! Пять механизированных корпусов и несколько бригад. Если пустить такую лавину в прорыв в тылы неприятелей, им стало бы не до ловушек. Наоборот, пришлось бы самим спасать из ловушки армию Клейста.

Но… Тимошенко берег механизированные корпуса. Сдерживал во втором эшелоне, за пехотой. Они толкались в тылах, закупорив дороги многокилометровыми пробками и мешая перевозкам. Общевойсковые армии оторвались от танков, в ходе наступления растянулись. А 17 мая армия Клейста пришла в движение. Случилось именно то, от чего предостерегал Генштаб. Барвенковский выступ стал почти готовым котлом. Его даже прикрыли-то плохо. На южном фасе выступа на 300 км фронта было выставлено всего 11 км проволочных заграждений. Мин не ставили совсем. Зачем расходовать мины и колючую проволоку, если собирались идти вперед?

Танки Клейста с ходу вломились под основание выступа, в расположение 9-й армии Южного фронта. Получив донесения об этом, Генштаб забил тревогу, требовал прекратить наступление, разворачивать ударную группировку навстречу обозначившейся угрозе. Но Тимошенко и Хрущев до сих пор чувствовали себя победителями, хвастливо перечисляли освобожденные пункты. Оценивали действия врага как рядовую контратаку и заверяли Сталина, что ситуация под контролем, сил против немцев хватит. Наверное, и в самом деле хватило бы. Но механизированные корпуса на Клейста не повернули. Они же предназначались для взятия Харькова! К месту прорыва направили 57-ю армию. Неужели вместе с 9-й не справится?

Но стальной поток, затопивший степные дороги, уже вдавил 9-ю в степную пыль. Части 57-й столкнулись с врагом на марше и тоже были раздавлены. Только после этого, 19 мая, Тимошенко отменил прежние приказы ударной группировке, велел разворачиваться. Сталин утвердил его решение. Но было уже поздно. Немцы перерезали основание выступа на всю глубину. В окружение попали пять армий. Причем о своих бронетанковых частях в неразберихе вспомнили в последнюю очередь. Принялись перенацеливать их, но оказалось, что танки успели израсходовать горючее. Колонны бензовозов в хаосе окружения потерялись. Армейские склады захватывались немцами или взрывались. Три механизированных корпуса и пять танковых бригад достались противнику вообще без боя! Экипажи бросили свои машины, смешались с пехотой. Но и налегке, через степь, выбралась к своим только часть воинов. Пленных насчитали 230 тыс.

Под Ленинградом положение тоже резко ухудшалось. Когда растаяли снега, все вокруг залило водой. В зимнем наступлении армии Волховского фронта переправились на западный берег Волхова, теперь река вскрылась и разлилась. Нарушился подвоз продовольствия и боеприпасов. Особенно худо было во 2-й ударной, углубившейся в леса. Единственная дорога, ведущая в тыл, превратилась в непролазное болото. Войска голодали. Выскребали крошки сухарей и варили из них суп. Для лошадей распаривали молоденькие ветки деревьев. Вывезти раненых стало невозможно, госпитали и эвакуационные пункты были переполнены. Кончились перевязочные материалы. Санитарки снимали с убитых нижние рубахи, кипятили и рвали на бинты. Вместо одеял собирали шинели с убитых.

В апреле намечалось возобновить наступление на Любань. Для усиления 2-й ударной направлялись свежие пехотные и кавалерийские дивизии. Для снабжения вдоль грунтовой дороги прокладывали рельсы узкоколейки. Навстречу должна была пробиваться 54-я армия Ленинградского фронта. Для координации их действий был прислан представитель Ставки, Ворошилов. Но немцам было нетрудно догадаться, на каких участках будут наступать русские. Их укрепили на совесть. Солдаты 54-й армии в блокаде недоедали, были ослаблены. Прорвать оборону врага они не смогли.

А во 2-й ударной построенную узкоколейку непрерывно бомбила авиация, каждый день выводила из строя, грузов подвозили крайне мало. Лошади дохли от бескормицы. Голодные люди утопали в грязи, постоянно были мокрыми, болели. Взяли несколько деревенек и застопорились. Чтобы разобраться в причинах неудачи, во 2-ю ударную вылетела комиссия под руководством заместителя командующего фронтом генерал-лейтенанта Власова. Она нашла армию в плачевном состоянии, а командарм Клыков лежал тяжело больным. Вывод был правильным – армия к дальнейшему наступлению непригодна. Нужно или выводить ее назад, либо подкреплять крупными резервами.

Клыкова отправили в тыл, вместо него Власов предложил назначить начальника штаба. Но Ставка и командование фронтом не согласились, поставили во главе армии самого Власова. Ведь он имел блестящую боевую репутацию. Увы, вскоре выяснилось, что репутация была дутой. Хотя выводы комиссии в Москве одобрили. Планы прорыва на Любань отменили. В конце апреля Сталин разрешил отвести 2-ю ударную из опасного выступа. А Ворошилов предложил объединить Волховский и Ленинградский фронты, в будущих операциях по прорыву блокады один командующий лучше сумеет согласовать усилия. Эти доводы также сочли резонными. Командующего Волховским фронтом Мерецкова перевели на другую должность, общее руководство возложили на командующего Ленинградским, Хозина.

Но такое решение оказалось далеко не лучшим. В двух фронтах было 9 армий, раскиданных на огромном пространстве. Условия боевых действий в кольце блокады за его пределами очень отличались. А пока Хозин разбирался в обстановке, руки до 2-й ударной у него дошли не сразу. Выводить из «мешка» ее начали 12 мая. Сперва эвакуировали раненых, тылы. Но немцы обнаружили – русские отходят. С 22 мая они перешли в атаки. Командующий фронтом опять не уделил операции достаточного внимания, не подкрепил вовремя части, державшие горловину. 6 июня враг во второй раз прорвал фланги и перехватил дорогу в тылы. В кольцо попали 7 дивизий и 6 бригад.

Сталин за допущенные ошибки отстранил Хозина, вновь разделил фронты. На Ленинградский послал Говорова, на Волховский вернул Мерецкова. Вместе с ним послал начальника Генштаба Василевского, выручать 2-ю ударную. Но на месте открылось, что выручать почти нечем. Волховский фронт в попытках прорыва к Ленинграду вымотался, израсходовал все ресурсы, а теперь все резервы отправляли на юг. На весь фронт имелось лишь 20 самолетов! Для спасения окруженных пришлось буквально выщипывать по батальону пехоты, по 1–2 танка от разных армий, разных дивизий. Но отчаянными атаками проход ко 2-й ударной все-таки пробили [81]. Он был узеньким, пару километров. Враг простреливал его с двух сторон, сжимал атаками до 300–400 м, несколько раз вообще перекрывал.

Но наши солдаты бросались в штыки и гранаты, расчищали дорогу у Мясного Бора. Окруженцы выходили подразделениями, поодиночке. Кто-то выбирался под покровом ночи, кто-то выползал под огнем. Василевский и Мерецков недоумевали, почему эвакуация ведется так беспорядочно. Однако спасшиеся командиры ничего толком не знали, какие меры предпринимает генерал Власов. Истина выявилась позже. Командующий армией впал в прострацию и эвакуацией вообще не занимался. Предоставил войскам действовать как получится. Они и выбирались как получится. А остановиться и удерживать фланги оказалось некому. Немцы очередной раз закрыли коридор. 24 июня Василевский передал Власову приказ – одновременно с атакой извне навалиться изнутри, одним махом вывести оставшееся ядро армии.

Но Власов отдал подчиненным противоположный приказ. Разбиться на группы и спасаться кто как может. Для 2-й ударной это стало смертным приговором. Последние очаги обороны рассыпались. Бойцы Волховского фронта все-таки откинули немцев, неуправляемый поток вытекал у Мясного Бора еще сутки. 25 июня кольцо замкнулось окончательно.

Но и после этого солдаты просачивались через фронт. Отыскивали лазейки, появлялись из болот за десятки, а то и сотни километров от мест окружения. 27 тыс. человек немцы насобирали в плен. О судьбе командарма беспокоился сам Сталин, велел спасти его во что бы то ни стало. Указание об этом передали партизанам, в тыл врага заслали несколько разведгрупп. Но Власов как в воду канул. А потом стали поступать сведения, которым не сразу поверили, – что генерал преднамеренно оторвался от всех сослуживцев и сдался.

В это же время разыгрался второй акт драмы под Вязьмой. Две группировки в тылу врага, Белова и Масленникова, успешно развернули партизанскую войну. Высылали отряды для диверсий, разрушали железные и шоссейные дороги. Постепенно расширяли освобожденные районы, очищая села от немцев и полицаев. Но к лету подсохли лесные дорожки, стали проходимыми для техники. После освобождения из блокады Демянска у немцев высвободилась группа генерала Зейдлица. Ее усилили армейскими и охранными частями, подняли всю местную полицию, русские добровольческие отряды из Локотской «республики» на Брянщине.

В июне Зейдлиц принялся обкладывать с разных сторон группировку Белова – гвардейский кавкорпус и десантников. Сперва им удавалось отбиваться и маневрировать. Но враг навалился, зажимал все крепче. Однако само значение плацдармов за линией фронта уже сходило на нет. Их сохраняли для будущих наступлений, но теперь-то о наступлениях думать уже не приходилось. Белов получил разрешение пробиваться к своим. Это оказалось нелегко. Даже это оказалось очень трудно. Железные дороги и Варшавское шоссе, лежавшие на пути, были превращены в укрепленные рубежи, простреливались перекрестным огнем. Пробиться сумела лишь часть кавалеристов и парашютистов. Других отбросили назад. Немцы прочесывали леса, добивали рассеявшиеся отряды. Кто сумел ускользнуть, подались в партизаны.

После этого Зейдлиц перебросил свои силы на северную группировку, 39-ю армию Масленникова и 11-й кавкорпус полковника Соколова. Повторилось то же самое. Окружение и натиск с разных направлений, тяжелый рейд на прорыв. Генерал-лейтенант Масленников был ранен, его вывезли самолетом. Половина его подчиненных сумела пробиться к войскам Калининского фронта. Остальных отсекли, уничтожали, вылавливали в плен. А в своей совокупности все эти катастрофы перечеркнули плоды зимних побед. Обстановка на фронте снова напоминала сорок первый…

19. «Мрак и туман»

Миллионы пленных, ошалело, а нередко и с облегчением поднявших руки в 1941 г. и полагавших, что война для них окончилась, вымерли в первую же осень и зиму. Вымерли от болезней, холода и голода в неотапливаемых бараках, на голых полях, огороженных колючей проволокой. Нацистские лидеры спохватились позже. Война непредвиденно затягивалась, призывались новые контингенты, в промышленности и сельском хозяйстве остро не хватало рабочих рук. А тут вдруг миллионы молодых мужчин погибли впустую!

28 февраля 1942 г. Розенберг сетовал в письме к Кейтелю: «Судьба русских военнопленных в Германии – есть трагедия величайшего масштаба. Из 3 млн 600 тыс. пленных лишь несколько сот тысяч еще работоспособны. Большинство из них истощены до предела или погибли из-за ужасной погоды». Вопиющую бесхозяйственность признавал и Гиммлер. В одном из выступлений перед высшими чинами СС он говорил: «В то время мы не ценили многочисленные людские ресурсы, как ценим их сегодня в качестве сырья, в качестве рабочей силы. То, о чем не следует сожалеть, мысля категориями поколений, но что нынче представляется неразумным в смысле потери рабочей силы, то есть гибели пленных десятками и сотнями тысяч от истощения и голода».

В марте 1942 г. был отменен приказ Кейтеля, разрешающий «как правило» уничтожать пленных на месте. Вместо этого вышел другой приказ – клеймить пленных, как рабов. Детально и хладнокровно уточнялось, что клеймо в виде буквы V должно выжигаться каленым железом на правой ягодице. Вместо пули и голода пленным теперь предстояло умирать от непосильного труда на голодном пайке (из советских пленных, захваченных в годы войны, до победы дожила лишь шестая часть). Что же касается возникшего дефицита рабочей силы, то для его восполнения имелись способы, опробованные еще в Первую мировую. Немцы стали угонять в рабство мирных граждан. Заместитель начальника политического департамента Остминистериума Бройтингам докладывал: «Сейчас сложилось парадоксальное положение, когда мы вынуждены набирать миллионы рабочих рук из оккупированных европейских стран после того, как позволили, чтобы военнопленные умирали от голода, словно мухи».

Во всех захваченных советских городах объявлялась обязательная регистрация молодежи, ее брали на заметку и обязывали явиться в назначенный день. Набивали в эшелоны и под охраной отправляли на запад. Часть «остарбайтеров» (т. е. «восточных рабочих») попадала на завод или фабрику. Другие – в домашнюю прислугу, на фермы. Сохранились многочисленные свидетельства, как добропорядочные немецкие хозяева держали прислугу в сараях, кормили отбросами. Как фермеры по вечерам, после рабочего дня, в присутствии собственных жен и детей деловито пороли русских девушек за те или иные провинности [98]. Как на беглецов целой деревней организовывали охоты с собаками.

Тем, кто попадал на заводы, приходилось еще хуже. Например, на предприятиях Круппа трудились тысячи пленных и «остарбайтеров». Заводской врач Эйгер описывал, что все они жили в жутких условиях, «более других страдали татары и киргизы. Они гибли как мухи от плохих условий проживания, низкого качества и недостаточного количества пищи, непосильной работы без отдыха. Даже снабжение водой для них иногда прекращалось на срок от 8 до 14 дней…»

В последующие годы западными державами и отечественными либералами распространялось обвинение, будто Советская Россия «предала» своих пленных, отреклась от них. Не подписала Женевской конвенции, и из-за этого русским приходилось гораздо хуже, чем пленным других национальностей, они не могли получать помощи через Красный Крест, а при возвращении домой их ждал только ГУЛАГ. Все это грубая пропагандистская ложь. Причем родилась она не в 1941 г., а в 1914-м, когда воюющими странами правили не Гитлер и Сталин, а Вильгельм II и Николай II! Уже тогда содержание русских пленных было гораздо хуже, чем западноевропейских, они не получали ни писем, ни посылок через Красный Крест, их гоняли на тяжелые работы и внушали, будто родина от них отказалась, а при возвращении домой их ждет Сибирь. В данном случае дело было совсем не в Сталине, не в советской системе, а в попытках сломить душу пленных. Одни и те же методы использовались и в царское, и в коммунистическое время.

Кстати, утверждение о поголовном осуждении всех наших солдат и офицеров, побывавших в плену, – тоже вранье. Тех, кто сумел бежать или был освобожден при наступлении наших войск, действительно подвергали проверкам. Мурыжили по нескольку недель, а то и месяцами. Но ведь шла война, а противник подобным способом порой засылал своих агентов. Почта ходила медленно – пока доставят запросы к местам прежней службы и жительства, пока на них ответят. Но если от мифов о ГУЛАГе обратиться к реальным послужным спискам фронтовиков, то можно увидеть – почти все, кому посчастливилось выбраться из неволи, снова возвращались в строй. Да и Родина вовсе не отрекалась от воинов, попавших в плен. В ноябре 1941 г. Молотов через нейтральные страны заявил официальный протест против истребления русских военнопленных в германских лагерях. В апреле 1942 г. последовал еще один дипломатический протест – против использования Германией подневольного труда на военных предприятиях. Однако нацистские вожди, разумеется, не отреагировали.

Но и в Западной Европе, невзирая на ее полное послушание, гайки «нового порядка» закручивались все туже. Разрастались структуры гестапо, выслеживая «врагов рейха». Повсюду они отметились самыми свирепыми зверствами [39]. Применялись и обычные избиения, и пытка бессонницей, прижигания сигаретами, паяльной лампой. Допрашиваемых подвешивали за отведенные назад руки, ставили босиком на битое стекло – а потом на соль. Иногда погружали в ледяную ванну и топили, пока не начнет захлебываться. Потом давали отдышаться, а при отказе отвечать повторяли. Использовались вырывания ногтей, пытки бормашиной, электрическим током – один электрод крепили к ноге, а другой к половым органам, соскам женщин и другим особо чувствительным местам. Во Франции гестаповцы изобрели особую, местную пытку: сажали жертв на бутылки из-под шампанского.

Из западных стран тоже стали широко набирать подневольную рабочую силу. Для этого министр военной промышленности Шпеер или сами промышленники обращались к Гиммлеру – срочно нужны люди на такие-то предприятия или шахты. Рейхсфюрер СС отдавал соответствующее распоряжение начальнику гестапо Мюллеру. Катился приказ – например, переместить 35 тыс. заключенных из французских тюрем в те или иные германские концлагеря. Персональная судьба каждого из этих 35 тысяч никого не интересовала. Кто-то сидел за мошенничество, а кого-то задержали в облаве – показались подозрительными документы. Всех скопом грузили в поезда и увозили неведомо куда.

А 7 декабря 1941 г. был издан специальный приказ Гитлера и Кейтеля «Нахт унд небель» – «Мрак и туман». В европейских странах предписывались новые кардинальные чистки. Все лица, кого признавали опасным для Германии, подлежали аресту, хотя бы они не совершили никаких преступлений и не заслужили никаких наказаний. Указывалось, что они должны просто исчезнуть без следа, раствориться «во мраке и тумане». Нацистские вожди считали, что это закрепит у рабов чувство покорности – любой неугодный проваливается в небытие, таинственно и неотвратимо! Но притягивала и мистическая подоплека операции. Само словосочетание «мрак и туман» позаимствовано из оперного цикла Вагнера «Кольцо нибелунга». Это была еще одна ниточка связи с Валгаллой. С древними германскими воинами, погребальными курганами, потусторонними силами мрака и тумана.

Нацистские лидеры уже считали себя всемогущими, как языческие божки. Они перешагнули грань добра и зла. Мановением руки стирали с лица земли города, рушили государства! Их вело «провидение», и сверхлюди готовы были щедро благодарить помогающие им потусторонние силы. Принести им в жертву даже не отдельных людей, а целые народы! Правда, при более детальном рассмотрении сами германские лидеры не слишком тянули на образы сверхчеловеков и героев Вагнера. По внешности они никак не соответствовали нордическим воинам и вряд ли сумели бы предоставить справки о своем «арийском» происхождении. Геринг страдал наркоманией и ожирением. Руководитель Трудового фронта Лей был запойным алкоголиком. Глава Рейхсбанка Функ и предводитель молодежного гитлерюгенда Ширах отличались гомосексуальными наклонностями. А министра пропаганды Геббельса выставляли перед народом как образцового мужа и отца, главу многодетной семьи. Но в более осведомленных кругах его прозвали «бабельсбергским бычком» – всех германских актрис он числил своим «стадом», их по очереди таскали на загородную виллу министра в Бабельсберг.

Впрочем, и у Гитлера на моральной почве было не все ладно. За ним числился болезненный роман с собственной племянницей Гели Раубаль, которая была на 19 лет младше его. Страсть разыгралась бурно. Уже будучи руководителем нацистской партии, Гитлер даже вспомнил о своем юношеском художественном мастерстве – рисовал племянницу обнаженной. Потом случилась то ли ссора, то ли разочарование, то ли Гели ошалела от ревности – в 1931 г. при фюрере появилась Ева Браун, а жить втроем показалось обидным. Роман оборвался самоубийством Гели. На Гитлера удар подействовал не совсем понятным образом. Как раз тогда, переживая над трупом племянницы, он стал вегетарианцем.

Но ведь героям простительны маленькие слабости. Языческие боги тоже были им подвержены… Хотя нелишним будет отметить и другое. Подобные отклонения можно считать вполне закономерными. У тех, кто стремится к общению с темными силами, обычно прорываются их собственные страсти. Где имеется скрытая слабость, там она и выплескивается наружу. Самым ярким подтверждением этой закономерности становились высшие чины СС. Гейдриха, как уже отмечалось, выгнали с флота за сексуальные похождения. На посту шефа имперской безопасности у него выплеснулась полнейшая половая распущенность в сочетании с ярко выраженным садизмом. Он любил лично смотреть на казни, стремился замарать в крови всех подчиненных.

Его преемнику Кальтенбруннеру были присущи аналогичные черты. Он, например, требовал демонстрировать ему различные способы умерщвления мужчин и женщин. Но у него подобные черты дополнялись алкоголизмом и патологической трусостью – он панически боялся даже зубного врача [148]. Ну а рейхсфюрер СС Гиммлер любил изображать из себя строгого и благопристойного наставника, был похож на школьного учителя. Но из-под этой маски лезли такие же ущербные комплексы. В исследованиях «Аненербе» его всегда тянула сексуальная тематика. Он любил приходить на медосмотры эсэсовских невест. Изображая профессиональный долг, разглядывал, как голых «ариек» обмеряют и взвешивают. При посещении Парижа пожелал увидеть аналогичные обмеры француженок. Потом представил фюреру глубокомысленный доклад, что идеологи ошибаются и на самом деле вырождаются еще не все француженки.

Но отклонения представлялись оправданными некими высшими соображениями. В свете оккультных построений даже миссия эсэсовцев и гестаповцев по истреблению людей выглядела отнюдь не унизительной. Они были не палачами. Они были жрецами, допущенными обслуживать алтари «высших неизвестных». Поить их жертвенной кровью, а взамен они подпитают рейх энергией своих черных солнц… В Советском Союзе крови лилось особенно много. Здесь обходились без «мраков и туманов», без таинственных исчезновений. Здесь функционировали настоящие конвейеры смерти.

Только одна из четырех айнзатцкоманд, «Отряд А», оперировавший в Прибалтике и Белоруссии, на 31 января 1942 г. уничтожила 229 тыс. человек. Ее командир, интеллигентный и обаятельный Шталеккер, придумал собственную форму отчетности – посылал в Берлин диаграммы в виде гробиков. Побольше – количество людей, которое запланировано перебить. Поменьше – уже перебитое. Шутку оценили, Гиммлер показывал диаграммы Гитлеру. А Шталеккер работал усердно, к 1 июля добавил еще 55 тыс. трупов.

«Отряд D» под командованием Олендорфа действовал на юге, в полосе армии Манштейна. Олендорф посылал своих уполномоченных в Одессу, поделиться опытом с румынами. А Манштейн обратился к эсэсовцам с просьбой не устраивать массовые казни поблизости от его штаба. Но при этом высказал еще одну просьбу – выделить несколько тысяч часов для награждения отличившихся офицеров. Что ж, Олендорф уважил. Почему не уважить?! Часов было собрано много, отряд уничтожил 90 тыс. человек. Прислали Манштейну, и герои сражений получали подарки, совсем недавно тикавшие на руках и в карманах убитых. В свою очередь и военные откликались на просьбы карателей – выделить солдат, машины, горючее, патроны [84, 101]. Но «объем работы» оказался слишком большим. Нужно было и провинившихся наказывать, и заложников ликвидировать, и биологический потенциал славян сокращать, и еврейский вопрос решать! Уже в 1941 г. стало ясно – расстрельными командами справиться со всеми этими задачами невозможно.

В концлагерях начали оборудовать стационарные бойни. Сперва для этого использовали старые, уже существующие лагеря. Но пропускная способность таких «мясорубок» оказывалась недостаточной, и возникало множество накладок. Начальник гестапо Мюллер 9 ноября 1941 г. выговаривал подчиненным: «Начальники концлагерей жаловались, что от 5 до 10 % советских граждан русской национальности, приговоренных к смерти, прибывали в лагеря полумертвыми либо уже умершими… При этом отмечалось, что, например, при передвижении от железнодорожной станции в лагерь значительное число их падало в обморок от истощения, умирало или было при смерти и их приходилось бросать на машины, следовавшие за колонной. Иногда очевидцами подобных сцен становились представители местного немецкого населения… С сего дня советские русские, находящиеся на грани смерти и неспособные в силу этого совершить даже короткий переход, должны исключаться из числа направляемых в концлагеря для казни».

Для массового уничтожения людей наметили Освенцим, расширяли его, модернизировали. Кроме того, в Польше принялись строить несколько специальных лагерей – Белжец, Треблинку, Вользек, Собибор. Выбирали места, достаточно уединенные, но и близкие от железной дороги, чтобы обеспечивать беспрерывный подвоз человеческого «сырья». В выборе мест участвовали и специалисты-оккультисты. На основе своих магических теорий высчитывали, где массированные выбросы негативной энергии от человеческих страданий не нанесут вреда рейху, где они пойдут на пользу [96]. Неслучайным было лишение заключенных христианских имен, замена их номерами. Неслучайна процедура сжигания трупов – как положено при жертвоприношениях.

Для умерщвления пробовали разные методы. В августе 1942 г. Гиммлер приехал в Минск и пожелал увидеть массовый расстрел. В тюрьмах набрали сотню заложников, «партизанок» с детьми. Здешний эсэсовский начальник, группенфюpep Бах-Зелевски, знал о вкусах шефа, постарался, чтобы среди обреченных было побольше девушек, молодых женщин. Раздетую толпу построили перед дулами автоматов, по телам хлестанули пули, люди забились в муках. А когда солдаты опустошили магазины, две девушки, обливаясь кровью, стояли и не падали. Рейхсфюреру стало дурно. По словам Бах-Зелевского, он «сомлел, как заурядный интеллигент» [149].

После этого Гиммлер стал убежденным противником расстрелов. Издал приказ, что многие солдаты – люди женатые, имеют детей и участие в экзекуциях может дурно повлиять на их психику, нарушить половые функции. Распорядился, что для умерщвления женщин и детей надо найти другие способы. Инженер Беккер изобрел для этого «газен-ваген» – «душегубку». Кузов машины сделали герметичным и завели туда выхлопную трубу. Испытания прошли в Таганроге: при разных режимах работы двигателя, разной загрузке кузова, разной погоде, на людях разных возрастов. Результаты напрямую докладывались рейхсфюреру. Но «газенваген» уничтожал лишь по 15–25 человек за рейс, возникала и проблема выгрузки трупов.

Куда более эффективными показали себя стационарные газовые камеры. Их можно было строить в комплексе с крематориями – и вопрос с трупами легко решался. Эту технологию Гиммлер тоже проверил лично, в начале 1943 г. посетил концлагерь Собибор. Специально к приезду рейхсфюрера сюда доставили 300 отборных девушек. Гиммлер наблюдал в глазок, как они умирают от газа, и на этот раз в обморок не падал. Остался доволен, наградил коменданта Вагнера медалью. А в небольших лагерях, где газовых камер не было, для казней стали использовать местную полицию, «недочеловеков».

Хотя стоит отметить, люди как-то приспосабливались даже в концлагерях. Сохранились воспоминания поляков, сидевших в Освенциме – не в лагере смерти, а в обычном, как его называли, «для арийцев». Их гоняли на работы, но существовали и свои «радости». Иногда устраивались футбольные матчи, действовал даже публичный дом. Он был маленьким, 60 женщин принимали клиентов по непрерывному конвейеру. Талоны в публичный дом служили средством поощрения, а также внутрилагерной «валютой», наряду с сигаретами. За них можно было купить все что угодно.

Вопреки кинофильмам, где концлагерь переполнен эсэсовцами, немцев там было мало. Любой немец являлся для заключенных очень высоким, недосягаемым начальством. Вся внутренняя администрация состояла из самих заключенных. Эти начальники, капо, обладали значительными полномочиями. Они сами распределяли людей на работы, следили за порядком, наказывали провинившихся. Зачастую и на смерть посылали сами. В лагерь прибывали новые партии узников, их распределяли по баракам, но количество продуктов оставалось фиксированным. Поэтому старшины бараков сами принимали решения или даже совещались с другими заключенными – сколько человек и кого именно отбраковать в газовые камеры.

Те же газовые камеры с крематориями обслуживали не немцы, а узники. Для такой работы в лагерях смерти некоторым обреченным временно сохраняли жизнь. Они трудились вовсю, умерщвляя товарищей по несчастью, только бы оттянуть собственный конец. А жестокостью нередко превосходили немцев. Злились на свою судьбу и срывали эту злость на других жертвах. В общем, нацисты создавали жуткие механизмы, которые начинали функционировать сами по себе. Оставалось только контролировать и регулировать их.

Но и оккупированные государства переделывались в такие подконтрольные механизмы. Греки вымирали от голода, а марионеточное правительство продолжало выгребать продовольствие для немцев. Французов тоже грабили, уничтожали неугодных во «мраке и тумане». Но они продолжали усердно прислуживаться к гитлеровцам. В том числе подключились к «окончательному решению». Правительство Петэна – Лаваля издало «Положение о евреях» – вводилась особая регистрация, обязательное ношение желтой звезды. Евреи ограничивались в гражданских правах, местах проживания. В Париже и в Виши обосновался филиал Бюро по депортации евреев под руководством Данеккера. Было организовано несколько пересыльных лагерей. Сюда начали собирать всех евреев для постепенного вывоза в Польшу, на уничтожение. Причем арестовывали их и охраняли пересыльные лагеря не гестаповцы, не солдаты вермахта. Этим занималась французская жандармерия.

Да что уж говорить о Франции! Многие здешние евреи пытались спастись в нейтральной Швейцарии, тайком перебраться через границу. Но швейцарская полиция арестовывала их и неизменно выдавала обратно. Считай – на смерть. Ведь беглецов отправляли в лагеря смерти в первую очередь. Однако Швейцария разводила руками: нелегальная эмиграция нарушает законы, принять таких беженцев государство не может. А дразнить Гитлера не хочет…

А особенно послушной проявила себя Чехия. Даже казни и депортации, развернутые Гейдрихом, не встряхнули ее. Наряду с кнутом давали понюхать и пряник, чего ж обижаться? Но в Англии в это время уже озаботились своими сферами влияния в послевоенном мире. Считали, что в Польше все схвачено, там действует Армия Крайова, которой управляют из Лондона. В окружения Черчилля и спецслужбах разрабатывались проекты создать антифашистские структуры и в Чехии. Причем такие структуры, чтобы тоже находились под контролем англичан. Подключили чешское эмигрантское правительство, стали засылать к чехам агентов. Но они предпочитали не рисковать, в подпольные группы удавалось завербовать лишь единицы.

Тогда в Лондоне вызрела провокация – убить Гейдриха. Немцы наверняка ответят на такой теракт массовыми репрессиями, чехи озлобятся, тут-то и можно будет формировать организации Сопротивления. На парашютах в Чехию забросили диверсантов, Яна Кубиса и Йозефа Габека. Они изучили обстановку, и в Англию полетели растерянные доклады. Агенты просили отменить операцию, поясняя, что пострадает мирное население. Но ведь именно это и требовалось! Кубис и Габек получили категорическое подтверждение – выполнять приказ.

29 мая Гейдрих ехал с загородной виллы на службу. На крутом повороте, где машина сбавляла скорость, ее обстреляли и бросили бомбу, Гейдриха тяжело ранили. Для расследования в Прагу экстренно направили лучшие силы гестапо. Начались повальные облавы. Чешскую столицу разделили на секторы и прочесывали, как загонщики. Всех, кто имел причины скрываться от властей, постепенно сгоняли в кучу. Люди, связанные с подпольной организацией Кубиса и Габека, укрылись в подвале церкви Карла Барраммеуса. Их обнаружили. На пощаду они не рассчитывали, дрались до последнего – 120 человек погибли, в том числе участники покушения.

Но в облавах задержали и множество других людей. 1988 человек из них было казнено. А 4 июня Гейдрих скончался, и Гитлер потребовал образцовой мести. Всплеснула вторая кровавая волна. Из евреев, содержавшихся в концлагере Терезиенштадт и не имевших никакого отношения ни к Гейдриху, ни к англичанам, отобрали 3 тыс. человек для отправки на смерть в Освенцим. Еще 3 тыс. жертв набрали в камерах чешских тюрем, перестреляли и перевешали. Кроме того, было решено показательно покарать какой-нибудь населенный пункт. По случайным соображениям выбор пал на шахтерский поселок Лидице в 20 км от Праги. Его уничтожили дотла. Из жителей 172 мужчины расстреляли, 172 женщины и 105 детей разослали по концлагерям.

Словом, задумка британских политиков и разведки исполнилась в полной мере – диверсия вызвала именно такую реакцию нацистов, на которую рассчитывали. Кровь, смерть, истребление невиновных… Но ожидаемых результатов это не дало. Расправы абсолютно не подтолкнули чехов подниматься на борьбу. Наоборот, они перепугались. Демонстрировали безоговорочную дисциплину, поджались тише воды, ниже травы. Ругали не убийц, а террористов.

Случайно или нет, но широкое партизанское движение поначалу охватило только православные страны. По-прежнему полыхала Югославия. Отсюда антинацистские группы и отряды стали распространяться на Грецию, Болгарию. А весной 1942 г. загремело и по захваченным областям России. Здесь-то террор куда как далеко перехлестнул любую из западных стран. Казалось, все население должно парализовать страхом. Но русская психология очень отличалась от западной. Люди видели и осознавали – это не жизнь… Основу партизанских отрядов составили не старики, не детишки. Это были здоровые мужчины зрелого возраста. Те самые мужчины, кто в период отступления и поражений уклонился от призыва. Или бывшие окруженцы, дезертиры, окопавшиеся у баб «примаки».

Раньше они считали – «отвоевались», а сейчас сами, без повесток приходили к убеждению: нет, надо воевать. До конца, до победы или до смерти. Они доставали спрятанные винтовки. Когда потеплело и стало возможно ночевать под открытым небом, потянулись в леса. Одно и то же происходило повсюду – на Псковщине, Смоленщине, в Белоруссии, на Украине. Раньше партия и правительство прилагали неимоверные усилия, чтобы формировать или засылать искусственные зародыши отрядов. Теперь оставалось только поддерживать и направлять возмущенную народную стихию.