История русской литературы: 90-е годы XX века: учебное пособие

Носов Евгений Иванович (род. в 1925 г.) – прозаик, автор книг «На рыбачьей тропе» (1958), «Тридцать зерен» (1961), «Где просыпается солнце?» (1961) и др., а также двухтомного «Избранного» (1989). Живет в Курске.

Однако его постоянные выступления в жанре рассказа также нельзя не отметить. Рассказ Е. Носова «Яблочный спас» (Роман-газета. – 1997. – № 21–22) выдвигался на премию «Москва – Пение».

Рассказ «Алюминиевое солнце» (Москва. – 1999. – № 7), как обычно у Носова, сразу привлекает внимание своеобразием языка, яркостью слога. Герой рассказа Колына, живший в «хуторском посаде» возле маленького городка, отличался «своей несколько смещенной натурой». Неуемность и любознательность в молодости не раз срывали его с места, и наконец он потерял где-то на лесосплаве ногу. Но деревянную ногу усовершенствовал: вставил в нее «некий прибор со спичечный коробок под названием шагомер… портативный измеритель пространств, страдающих пересеченностью». Затем в его голове «свил гнездо новый замысел». Он соорудил из алюминиевых поливальных труб перископ, через который предполагал озирать округу: «лежишь себе и поглядываешь, не шкодят ли зайцы на капусте». Правда, эта поделка по воле автора почему-то напряженно заинтересовала местного участкового, который заявил Колыне, что перископ – «дело подсудное» и тут же истоптал сооружение ногами… С одной стороны, и этот эпизод можно прочесть глазами реалиста (бывают, мол, невежественные безответственные милиционеры, орудующие по принципу «я – твой закон»!). С другой – это уже не первое сочиненное писателем вмешательство властей (сюжет пока разворачивается в советские времена) в дела героя со «смещенной натурой» – в молодости Колына некоторое время увлеченно учительствовал, но был изгнан из школы какой-то мудреной комиссией из-за отсутствия «свидетельства об образовании» (ситуация, отдающая все-таки не столько жизнью, сколько литературой – учитывая тот непрерывный недокомплект, которым во все времена страдают педагогические коллективы деревенских школ).

Время шло, и «переменилась власть: была твердая, с матерком, пришла помягче, с ветерком. Как ветром выдуло амбары и склады, сено тоже куда-то унесло со скотного двора, из-за чего пришлось порезать скотину и распродать…» В новые времена Колына уже не молод, «перестал бриться, сронил с темени докучливые волосы, о чем выразился с усмешкой: „Мыслями открылся космосу!“, по-стариковски заморщинился, и только прежними остались так и не отцветшие, вглядчивые глаза мелкой родниковой воды, проблескивающей над желтоватым донным песком». Но, как и всегда, он «томим хронической невостребованностью».

Уже из цитированного можно почувствовать и высокое словесное мастерство Е. Носова, и присущее ему мастерство психологической лепки характера. Иной вопрос, что это за характер. Колына, как говорится в рассказе, «родился крестьянским сыном, но сам крестьянином не стал». Ему всегда хотелось чего-то другого, и писатель несколько раз показывает, как жизнь грубо ломала его очередные планы. Правда, планы вроде «дальних странствий» и строительства перископа для деревенской избы по большому счету все-таки курьезны. Это запоздалые игры сначала взрослого, а затем и немолодого человека. Оригинал Колына добр, но инфантилен и совершенно не приспособлен к каким-то серьезным мужским делам, к неброскому повседневному труду, крестьянскому ли, городскому ли, а уж дела общественные, беды державы вообще за пределами его кругозора (из сюжета следует именно это). Или, понимай, неразличимо мелки в масштабах его души – герой-то открыт, как сказано, космосу! Во всяком случае Колына, что называется, социально индифферентен. Попробуйте вообразить его в беловской деревне из «Лейкоза»! Среди крестьян, оглушенных общей трагедией, он будет занят собой и очередными планами по строительству ветряной мельницы у себя во дворе, изготовлению двенадцатиголосых «кугикалок» (некий музыкальный инструмент, имеющий, надо надеяться, общепонятное русское название, а не только это местноэкзотическое, которое несколько раз повторяется в рассказе) или по спасению муравья. Кстати, алюминиевое солнце, давшее название рассказу, «блескучей серебрянкой» намалевано Колыней «вокруг слухового окошка». Все это трогательно, даже умилительно, но, похоже, Колына, о котором рассказано прекрасным носовским языком, поселен писателем в какой-то другой России – не в той, в которой пропадают беловские крестьяне, распутинские сибиряки и даже старухи из «Желябугских Выселок» Солженицына. Похоже, его мир – мир философски иной: небо и солнце, макрокосм и микрокосм, космос и муравей (впрочем, такие «экзистенциальные» эмпиреи, в которые объективно вытачкивает героя из его реальной деревенской избы густо замешенная символика рассказа, вряд ли предусмотрены автором)… Спасая выхоженного муравья, Колына и погибает, погибает неожиданно и нелепо, избитый в пригородном березнячке компанией пьяных подростков.

Е. Носов знает о своей писательской наблюдательности, и не раз обстоятельно демонстрирует ее в рассказе, «притормаживая» действие, чтобы описать, например, как надлежит пилить двуручной пилой сосновый кругляш-«двухметровку» да какие «косые задиры» остаются на коре, если вести пилу не прямо, так что зубья выскакивают из запила; как истопить печь сырыми дровами; как ловятся на дрова багром с мыса разные плывущие по реке во время ледохода деревянные части, бревна и тесины, и т. п. Эти конкретные бытовые детали часто хороши для романа (их, кстати, умеют писать далеко не все, а Е. Носов умеет), но в небольшом произведении они способны «перетягивать» на себя повествование, излишне выделяться. Впрочем, может быть, автором так и задумано – но тогда приходится констатировать, что повествование получилось орнаментально-этнографическим как по языку, так и в части сюжетоизложения, и возникает вопрос, каковы же функьщи этой орнаментальности. Кажется все-таки, что писателю в «Алюминиевом солнце» помимо иного просто хочется проявить перед читателем разнообразие своих профессиональных умений. Погляди, мол, каков язык, каков глаз, каково знание быта… Впрочем, желание объяснимое, да и показать есть что.

Ну что же, прочитавший убеждается: Е. Носов, один из выдающихся прозаиков 80-х годов и в конце XX века работает в своей излюбленной манере, его голос по-прежнему силен и богат интонациями. В начале 2000 года отпраздновавший свое семидесятипятилетие писатель выступил с новым рассказом «Памятная медаль» – теперь на тему из Великой Отечественной (Москва. – 2000. – № 1).

Фазиль Искандер опубликовал в последние годы ряд интересных рассказов («Жил старик со своею старушкой», «Мальчик и война», «Авторитет» и др.).

Искандер Фазиль Абдулович (род. в 1929 г.) – прозаик, поэт, автор книг «Тринадцатый подвиг Геракла» (1966), «Сандро из Чегема» (1977), «Защита Чика» (1983), «Кролики и удавы» (1988), «Человек и его окрестности. Роман» (1993), «Софичка. Повести и рассказы» (1997) и др. Живет в Москве.

В первом из них сюжет анекдотического типа, и произведение выполнено в обычной для автора манере. Умер старик, но явился на четвертую ночь своей старухе во сне и якобы сказал: «Пришли, ради Бога, мои костыли. Никак без них не могу добраться до рая». А переслать их он велел «через человека, который первым умрет в нашей деревне». Старушка нашла такого умирающего старика и стала его уговаривать взять с собой эти костыли на тот свет, но старик начал хитрить и с различными тонкими кавказскими прибаутками уклоняться от навязываемой ему миссии. Когда старуха ушла ни с чем, «тот умиравший старик после ее посещения стал с необыкновенным и даже неприличным для старика проворством выздоравливать. Очень уж ему не хотелось брать в гроб чужие костыли».

Рассказ «Авторитет» уже связан с реалиями городской жизни 90-х годов. Главный его герой – немолодой физик Георгий Андреевич, младший двенадцатилетний сын которого огорчает отца тем, что совершенно не любит читать. Это реальная беда многих детей 90-х, как никогда ранее тянущихся к телевизионным зрелищам и компьютерным играм – в ущерб культуре слова и словесному искусству, литературе. Кроме того, сын стал обескураживать отца некоторыми дикими с его точки зрения вопросами. Например:

«– Папа, почему мы такие нищие?

Вопросу сына он поразился как грому среди ясного неба.

– Какие мы нищие! – воскликнул он, не в силах сдержать раздражения. – Мы живем на уровне хорошей интеллигентной семьи!

Так оно и было на самом деле. Денег, по мнению отца, вполне хватало на жизнь, хотя, конечно, жизнь достаточно скромную. Но в школе у сына внезапно появилось много богатых друзей, которые хвастались своей модной одеждой, новейшей западной аппаратурой да и не по возрасту разбрасывались деньгами. И это шестиклассники!

Напрасно Георгий Андреевич объяснял сыну, что отцы этих детей скорее всего жулики, которые воспользовались темной экономической ситуацией в стране и нажились бесчестным путем. Он чувствовал, что слова его падают в пустоту».

«Он сам стал читать сыну», – говорит писатель, и прочел ему несколько пушкинских повестей, а также «Хаджи-Мурата». Однако настоящая литература явно оставляет мальчика равнодушным, хотя отец видит, что у того на глазах слезы, когда он смотрит по телевизору пошлую мелодраму. В рассказе герой решает проблему так, как она решается, к сожалению, только в литературе, не в жизни. Он ставит условие: ты будешь читать, если я у тебя выиграю в бадминтон, – и выигрывает у мальчишки, хотя не без труда.

«– Завтра я выиграю всухую, – сказал сын с вызовом, приходя в себя.

– Посмотрим, – ответил отец, – но сегодня ты два часа почитаешь.

– А что читать? – спросил сын.

– „Двенадцать стульев“ и „Золотой теленок“, – ответил отец, – начнем с этого. Ты ведь любишь юмор.

– Я эти фильмы двадцать раз смотрел по телевизору, – ответил сын.

– Это не фильмы, а книги прежде всего, – пояснил отец.

– Хорошо, – согласился сын, – но завтра я тебя разгромлю.

Это прозвучало как тайная угроза бойкота чтению».

Рассказы Ф. Искандера 90-х годов ироничны, как это было ему свойственно и в прежние времена. Иронистом он остается и в «большой» прозе – так было и во времена давнего романа «Созвездие козлотура», и позднее (см., например, его недавнюю повесть «Поэт» // Новый мир. – 1998. – № 4). Любопытно, однако, что сейчас в литературе вокруг рассказов Искандера заклубилась небывалая «толпа» иронических произведений других авторов, произведений удачных и неудачных, но сходных своей иронической бравадой.

* * *

Обобщая рассмотрение рассказов В. Распутина, В. Белова, А. Солженицына, Е. Носова, В. Крупина, Ф. Искандера и др., нельзя не указать на особое значение и высокую развитость в них сюжетного начала. Это традиционно для русской реалистической прозы (хотя еще в серебряный век и делались энергичные попытки в экспериментальных целях «расшатать» сюжет – например, в прозе Б. Зайцева, А. Белого, Е. Гуро, отчасти даже Ив. Бунина и др.). Далее, В. Распутина и А. Солженицына отличает мастерская работа в художественно-документальном русле («На родине», с одной стороны, и «Желябугские Выселки» – с другой. Сюжеты этих рассказов выстроены так, что вызывают ощущение фрагмента подлинной реальности, не переставая, однако, быть произведением искусства). Почти все рассмотренные рассказы обращены к теме сегодняшнего дня Родины, В них преобладают пронзительные критические, переходящие в сатиру и даже трагедийные (как у В. Распутина) интонации, весьма остро ставящиеся масштабные общественные проблемы (произведения В. Распутина, В. Белова, П. Проскурина, В. Крупина, да и А. Солженицына).

Признак настоящего писателя (художника слова, а не просто рассказчика, наделенного сюжетной фантазией) – язык, сделанный произведением искусства (слог). Правда, среди ярких стилистов во все времена встречаются люди, заваривающие слишком уж крепкие смеси – как выражался Ф. М. Достоевский, пишущие «эссенциями». Принципом самого Достоевского было: «Из десяти фраз в одиннадцатую забористо, остальное обычно»[14]. Этому принципу классической умеренности отвечает прежде всего индивидуальный слог В. Распутина, Он всегда стилистически своеобразен, но при всем том не перегружает фразу.

ОСНОВНЫЕ ИНТОНАЦИИ ПРОЗЫ 90-х ГОДОВ

Попробуем теперь суммировать наглядно проявляющиеся интонационные особенности современной литературы.

Прежде всего снова обратим внимание на то, как «прилипчиво» неотступна в литературе 90-х годов ирония. Похоже, наша жизнь стала столь колоритна, что непременно выводит писателя сегодня на стезю насмешки и сатиры. Какая-то «комната смеха», а не литература, но только «комната» тоскливая… Например, знакомятся в одной повести юноша и девушка. Что ж тут потешного, казалось бы? Он и она, вечная тема – любовь. Да знакомятся-то они, будучи участниками одной из нынешних обезьянничающих «всамделишной» Америке телепередач! Тут под обычные в таких случаях невзыскательные шуточки и наигранно-бодрые выкрики ведущий составляет любовные пары – телепередача именуется «Браки совершаются на небесах». Как составятся из простаков, возжаждавших чудес, эти самые пары, так сотрудники концерна «Проба» и развезут их – для начала не на небеса и даже не на поле в Стране Дураков, а в валютные рестораны, чтобы в соответствии с телесюжетом счастливчики поужинали разок на халяву… С именами тоже не без потехи. Девушка – Вера, что и к лицу такой уж очень телевизионно-доверчивой особе. А вот молодой человек на вопрос об имени отзывается витиевато – с претензией предлагает называть себя, явно от внутреннего стеснения, не иначе как Гавриилом Романовичем Победоносцевым. Ну, ведущий в Державине ни в зуб ногой, да и в Победоносцеве оказался слаб; словом, намеков не понял, а парня тут же перекрестил в Гавра (позже выясняется, что тот попросту Гаврилов Николай). Это все – из повести Александра Трапезникова «Романтическое путешествие в Гонконг» (Москва. – 1995. – № 4).

Герой С. Есина из «Затмения Марса» сходит с ума. Та же участь постигает и одного из героев повести А. Трапезникова про Веру и «Гавра» – омоновского офицера, который «участвовал в штурме Белого дома, отличался особой жестокостью, лично пытался расстрелять группу депутатов… „Альфа“ помешала». Когда его ненормальность стала очевидной, из органов его увольняют. Вообразив себя террористом, безумец захватил в «заложники» Веру и «Гавра», требуя «космический корабль, чтобы улететь на Луну, и десять триллионов рублей». Но убежать от себя ему не суждено – снайперская пуля сражает террориста…

Фигуры обоих сумасшедших, конечно, гротесковы. Но в конце концов литература только обобщает, порой отражая реальность в кривом зеркале, но черпает материал все-таки из самой жизни. Выходит, такова жизнь.

Кроме этой повести, привлекает внимание кое в чем интонационно сходный с ней роман А. Трапезникова «Уговори меня бежать» (Роман-газета. – 1996. – № 7).

Другая черта, которая сопутствует вышеотмеченной иронии, – это повышенная тяга к экзотике некоторых авторов 90-х годов. Хорошо знаю: по эту сторону Уральского хребта родную мою Сибирь и Дальний Восток люди по сей день частенько представляют себе краями жутковато-таинственными, гибло-морозными и населенными неким племенем оригиналов и сумасбродов. Потому, «работая» на московского и окрестного читателя, и заманчиво, и легко распахнуть целый арсенал всяких «зауральских», так сказать, экстравагантностей: море-тайга, царь-рыба, якутские самородки, уссурийские тигры, енисейские пороги, камчатские вулканы и многое другое… Получившееся совсем не обязательно будет какой-то рыночной поделкой – талантливая рука распорядится различными романтическими преувеличениями чисто художественным образом (вспомним хотя бы замечательную «Угрюм-реку» Вяч. Шишкова). Но все же с экзотикой совладать нелегко, и много есть литературных примеров, когда она в общем-то подминает автора, комкает его замысел и без явных мотивов, без ощутимого творческого обоснования так и прет в произведении отовсюду. Роман И. Фаликова «Белое на белом» (Октябрь. – 1995. – № 8) имеет помету «журнальный вариант», и, может быть, полный текст произведения массой своей в необходимых случаях «перевешивает» нагромождение явленного пока что читателю разухабистого пестрого антуража. В нынешнем же тексте экзотика все-таки, бывает, «гуляет сама по себе», не подчиняясь той или иной смысловой сверхзадаче автора.

Повествование тут от первого лица: герой – художник-дальневосточник. Это литературное «я» и меняющая свои контуры компания его друзей, приятелей и приятельниц ведут на фоне сопок, скал, морских валов и островов тот образ жизни, который позволяет в целях краткости сразу констатировать, что мозги у них явно набекрень. «Бражка», самогон и тому подобное невзыскательное пойло то и дело льется по воле автора, будучи явно предпочитаемым героями напиткам заводского производства. В бараках, избах, квартирах и под открытым небом; на диванах, кроватях, тахтах, раскладушках, голых матрацах их ждут подруги – непременно «пламенногривые», «бедрастые», «пышнотелые» и т. п. Мужские достоинства рассказчика «достают» и школьниц:

«То, что я нравился шестикласснице, было видно невооруженным глазом и не мне одному: она глазела на меня, а весь класс на нее. Ее текучий флюид обжигал мальчишек».

Приключения внелюбовного свойства тоже весьма разнообразны. То часть подгулявшей компании провалится в городскую канализацию («летели во мраке не менее трех метров… приземлились не на бетон, а в жижу, и это их спасло»), то герой с собутыльником проснулся «на стылом мартовском снегу» посреди пустыря… О богема!

Однако в то же время можно понять, какой образный смысл вложил автор в название своего романа («Белое на белом»). По сюжету это написанный главным героем этюд в белых тонах. Но в подтексте подразумевается, что все персонажи при их перепутанных личных отношениях, инфантильных выходках, грубости, неряшливости – люди с кристально чистой душой. И действительно, чего не водится за героем и его друзьями, так это подлости, интриг по отношению друг к другу и всякой человеческой мелкости. Они способны и на настоящую дружбу, способны и горе при смерти друга ощутить… Но вот беда: все человеческое в себе эти персонажи с назойливым неотступным упорством укрывают за театральной позой, за той иронией и бравадой, от которой немного шагов до сущей «дьяволиады»! И правда, весь их «рубенсовский» разгул, если мысленно развернуть сюжет в некую картинную панораму, напоминает уже не столько сочные рубенсовские коллизии, сколько фантасмагорию грехов в духе Босха. Тут уж все претензии – к автору, заварившему такую сюжетную круговерть. У него острый глаз на деталь, конкретную подробность, богатая фантазия, обширный багаж жизненных впечатлений, и когда он временами «бросает» героя по стране (Саратов, Москва и пр.), «перемещает» по родному Дальнему Востоку – повествование всегда живо и энергично. Однако вся уместившая добрых три десятка лет вереница похождений персонажей (роман обрывается на настоящем времени – именно обрывается, а не завершается, ибо профессионально написанного конца нет) не привела к какому-то развитию их характеров. Когда им под шестьдесят, они дурят так же самозабвенно-безответственно, как дурили в двадцать пять. Да и характеры-то их все «на одно лицо». Это как бы один персонаж, помноженный на несколько и фигурирующий под разными именами и обличьями.

Показательная черта романа Фаликова – то, что окружающая жизнь, дела человеческие за пределами личных контактов героя как бы не существуют, почти не прописаны. Весь мир олицетворен и заполнен для героя этой компанией его друзей и приятелей. Напротив, в произведении Б. Хазанова «Хроника М», имеющем подзаголовок «Записки незаконного человека» (Октябрь. – 1995. – № 9), герой так и сяк усиленно растравливает в себе чувство внутреннего одиночества средь чужого ему и втайне им презираемого мира духовно неразвитых провинциалов, неспособных возвыситься до понимания экзистенциальной сложности его личности… Красочная конкретика письма, составлявшая сильную сторону повествовательных опытов И. Фаликова, тут сменяется вяловатой «загадочностью», туманными намеками, невнятной иронией. Масс-культурный «экзистенциализм» – тоже характерная примета литературы 90-х годов.

Провинциальный городок, в который каким-то ветром занесло героя «Хроники М», за что-то такое, где-то, когда-то пострадавшего, на время становится его «миром», в котором волей-неволей надо как-то устроиться. Он и устраивается: люди вокруг явно незлобивы, хотя, по его мнению, «не вполне могли считаться европейцами, но, конечно, не были и азиатами», его они добродушно именуют «Моисеичем» и, как умеют, привечают. Но быт их, с точки зрения героя, несуразен, он то и дело трунит как над общим экзотизмом устройства жизни этого «мира», так и над его конкретными представителями, включая свою местную подругу Алевтину и ее мать (на протяжении всей «хроники» пытается прописать героя в городке, чтобы дать ему возможность устроиться работать). В поисках, так сказать, «экзистенциалистов» себе под стать герой обретает в конце концов довольно странную компанию, которая собирается в развалинах монастыря, и начинает в нее похаживать, в душе не оставляя, впрочем, своей неизменной иронией и новых приятелей… Писатель имеет, конечно, творческое право на гротеск, на сочинение разномастных карикатур. Но нравственность ставит таким «правам человека» общеизвестные ограничения. И автор, думается, их преступает, когда доходит до словесных «упражнений» над православным христианством, монашеством, «всемирно-исторической миссией русского народа» и т. д. и т. п. Положим, это все еще как-то можно было бы обойти молчанием, узрев высокий «художественный уровень» произведения. Дескать, автор – «матерый человечище», и ему все простится. Но где тут такой уровень? И «город М», и монстры, которыми населил свою выдумку писатель, – все это довольно безжизненные плоды вымученного «сочинительства». Какие там интеллектуальные искания! Это не «экзистенциализм» – это просто скучно.

(Об экзистенциальных мотивах, обретающих в современной прозе подлинно художественное звучание, говорится ниже в специальном разделе пособия.)

Пессимистические интонации, разлитые в литературе 90-х, особенно остры в «женской» прозе с ее повышенной эмоциональностью и интуитивизмом. В виде конкретных примеров можно указать на произведения Людмилы Петрушевской и Людмилы Улицкой, посвященные судьбе современной женщины и постигающим ее бедам.

В середине 90-х Л. Петрушевская, довольно известный в 80-е годы драматург и прозаик, издала книгу своих рассказов и повестей «Тайна дома» (М., 1996), выдвигавшуюся даже – правда, безуспешно – на премию «Москва – Пение». В рассказе «Донна Анна, печной горшок» (Новый мир. – 1999. – № 5) героиня – художница по профессии, алкоголичка, дом которой – пристанище богемных компаний, но на ней, как оказывается в конце концов, все держалось в этом доме и в этой непутевой семье.

Повести Л. Улицкой публиковались в ее книге «Медея и ее дети» (М., 1996). Героиня рассказа Улицкой «Зверь» (Новый мир. – 1998. – № 4) Нина теряет мужа и мать и страдает от наступившей безысходной одинокости:

«Теперь все умерли, жизнь как будто свернулась кольцом и прошлое, освещенное кинематографическим светом счастья, прожорливо заглотило и пустынное настоящее, и лишенное какого бы то ни было смысла будущее. Всеми мыслями и чувствами она была привязана теперь исключительно к покойникам, которые смотрели на нее со всех стен».

Повествование психологически проникновенно, хотя второй «главный герой» рассказа, отвратительный бездомный кот, который начинает терроризировать Нину, тем в какой-то мере невольно спасая ее от погруженности в мрачные раздумья и страдания, – он и все с ним связанное выписаны в несколько диссонирующем с «линией Нины» интонационном ключе. Кончается рассказ сном героини, в котором оживают умершие, она снова счастлива, и кот ласково трется об их с мужем колени.

В современной литературе необыкновенно широко распространилась легкожанровая беллетристика. В 90-е на книжных прилавках господствовали не Пушкин с Гоголем и не Достоевский с Чеховым, а разномастные зарубежные «легкожанровики»-беллетристы с «примесью» авторов современных отечественных детективов (проза Александры Марининой, Эдуарда Тополя и др.). Читателю тут и там предлагались и перетолковывающие историю на приключенческий манер романы в духе Дюма (от Понсона дю Террайля и Георга Борна до всяких современных «литературных мушкетеров»), и детективы разной степени «крутизны» (от прекрасного Раймонда Чандлера до изнемогающего от антирусской шпиономании иеговиста Микки Спиллейна), и всякая фантастика с мистикой, где задают тон авторы, подобные неистощимым на выдумку Роджеру Желязны и Стивену Кингу… Почему переводилось и издавалось именно это, а «серьезная» зарубежная литература пребывала почти в таком же загоне, как и отечественная наша классика, – обескураживающе ясно. Тут была и есть своя политика, та самая антикультурная политика, которая с болезненным упорством проводилась кем-то, кто, по-видимому, невзлюбил истинную западную культуру, – проводилась и в литературе, и в иных искусствах. В результате на телевидении, например, богатые почти беспрерывно плакали, тропиканки в десятках тягучих серий понемногу открывали свои нехитрые секреты, а ковбои из «цивилизованных стран» занимались на экране нудным мордобоем (плохо сыгранным), чем постепенно создали у россиян все же не вполне справедливое представление как о моральном облике своих реальных, не кинематографических, сограждан, так и о национальном киноискусстве. Впрочем, и в кино и в литературе имеется собственная классика и в сфере развлекательных жанров. А следовательно, и просто талантливые беллетристические произведения в литературе время от времени рождаются. Однако, к сожалению, не они, а массовое чтиво заполоняет прилавки.

В этот период тяга к беллетристике явно наметилась у ряда отечественных писателей, давно имевших и своего читателя, и прочное литературное имя. Что в этой тяге диктуется создавшимся спросом на литературном «рынке», а что объясняется причинами органичными, интимно-творческими – вопрос особый, который разрешается всегда сугубо индивидуально. Но само появление любопытных отечественных беллетристических новинок в последнее время – факт.

Мы – народ неуемный, склонный к постановке разных рискованных, иногда и удачных, опытов. У западных писателей – детектив так детектив, историко-приключенческий сюжет – так историко-приключенческий, мистика и религия – так мистика и религия… Но чтобы прихотливо перемешать все три подобных компонента в пределах текста – тут пахнет русским духом! У «них» алкогольные коктейли, но «литературный коктейль» – синтез – многократно провозглашался (да и с переменным успехом осуществлялся) прежде всего у нас. Тут и державинское понимание поэзии как «говорящей живописи», и литературные «симфонии» А. Белого, и блоковские «верлибры» – прозаизованная поэзия, и многое другое. Сегодня Петр Паламарчук в романе «Нет. Да» и Андрей Молчанов в романе «Схождение во ад», вышедших в журнале «Москва» параллельно (оба в № 8 и № 9, 1995), взялись за синтез «сюжетный».

Эти два романа словно вышли из одного литературного салона – настолько тесно сопрягаются разлитое в них миропонимание, их стилистика и «географическое пространство». Подчеркиваем: авторы литературно одаренные люди с броской манерой письма, с богатой сюжетной фантазией (тут и любовь, и мистика, и религия, и детективные перипетии). Но серьезнейшие проблемы обсуждаются здесь порой так легкомысленно, как будто жизнь – это какой-то водевильчик.

В «Нет. Да» три самостоятельные линии. Во-первых, это повествование об одном из привлекательнейших людей XX века – православном архиепископе Иоанне (Максимович), который происходил из наших пореволюционных эмигрантов, стал одним из так называемых «карловацких» иерархов Православной церкви за рубежом, занимал кафедры в Китае и США, при жизни обрел славу чудотворца, в 1966 году скончался, а совсем недавно, после обретения его нетленных мощей, был канонизирован. Во-вторых, это явно отдающая ранними романами В. Пикуля линия о полковнике, затем и генерал-майоре русской службы Пренделе, герое 1812 года, за голову которого, по словам рассказчика из «Нет. Да», «сулил отвалить мешок денег лично Наполеон». Третья линия выписана не по «книжным» источникам, вроде воспоминаний многих людей о владыке Иоанне или архивных данных о Пренделе, а на сугубо «жизненном материале». Это повествование о красочных похождениях главного героя, которому автором придано «нечастое, хотя и совершенно православное имя» Рикс. Действительно, есть в святцах такое имя (хотя в романе оно, подобно не выстрелившему ружью, никак не «срабатывает» и придумано, видимо, лишь оригинальности ради).

Выпускник престижного иняза, служивший потом некоторое время по призыву Минобороны СССР офицером в Лейпциге, ведет теперь где-то в центре Москвы весьма неправославный образ жизни с женщиной по имени Нина, познакомившись через нее «с разгульным сообществом образца разлюли-малина», где его вскоре «начинают принимать за ближнего»:

«Быть может, виною было его внимание к хозяйке веселого притона. Он даже однажды настоял на вызове столяров из фирмы „Заря“, которые за четвертной с набросом (дело пока происходит в стране стабильно низких цен, т. е. в СССР. – Ю. М.) вымыли окна и подвесили обратно двери. В ответ благодарная Нина принесла ему карандашный список из тридцати шести своих запомнившихся ей любовников и честно заявила, что больше у нее, кроме него самого, никого не было».

Впрочем, Рикс то и дело доказывает на протяжении романа, что он и сам не лыком шит. Вся «риксовская» линия, которая выписана с юморком и неотступными прибаутками, вытягивается в цепь игривых приключений героя в разных местах Европы, перемежающихся архивными чтениями (сначала в связи с Пренделем, затем и с увлекшей Рикса историей рода Максимовичей). В разгар этих чтений его зачем-то пытаются однажды вербовать злокозненные кагэбисты – хотя совершенно непонятно, на что им сдался парень явно без царя в голове. Вдобавок и тут и там герою видятся следы многолетнего хозяйничанья нелюбимых им марксистов… Зато сойдясь в европах с некоей колоритной личностью, которая оказалась бывшим власовцем, а ныне энтээсовцем (член монархического Народно-Трудового Союза), да еще затем попав однажды по случаю в Париж, на «прием» (а конкретнее, в гости на квартиру) «прямо ко главе Императорского дома Великому князю Владимиру Кирилловичу», наш Рикс прямо тает. Парень сподобился лицезрения истинно высоких (а главное, истинно русских) особ и пребывания в их чертогах: «С Великий княгиней они вдруг сошлись на любви к испанскому вину херес – недаром и внук ее покуда что, в ожидании возвращения в Петроград, учился не в разгильдяйской столице французов, а в Мадриде». Однако пойдем дальше – все мы видывали (по телевизору) и Великую княгиню, и ее внука…

По роману герой – отпрыск «военного отца и матери-докторши», но вряд ли лиц рядовых: Рикс похаживает в «храм на Воскресенском Вражке», который «из-за своего местоположения» «в одном из срединных московских переулков» «посещался по преимуществу прихожанами из образованных сословий, зачастую весьма именитыми». И священнослужители храма, и вышеназванные прихожане изображены в романе весьма едко сатирически, чему там дается свое объяснение. Но и «пьяненькая Нинка», и ее тридцать седьмой любовник бывают здесь же. А чтобы быть среди номенклатуры, надо жить среди нее, – точнее, как-то принадлежать к ней по родственным связям или иной манерой. Это не беда и не стыдное дело; но озадачивает в романе неотступный «контрреволюционный» пафос парня из советской номенклатурной среды. Про события 1917 года сегодня можно философствовать и так и сяк, но ведь суть этих событий в том, что не случись их, не жить бы Риксу с родителями и его реальным жизненным прототипам в элитном переулке, а… пасти гусей где-нибудь под Харьковом! Это как пить дать.

Автор П. Паламарчук был отличным повествователем, ярким стилистом, и мы следили за его творческим путем с самой первой его повести «Един Державин». Она вызвала когда-то у меня немалый и чисто читательский, и профессионально-филологический интерес (это справедливо и в отношении последнего произведения рано ушедшего из жизни писателя – романа «Наследник российского престола» // Литературная учеба. – 1997. – № 3–4). И «Нет. Да» читается именно с интересом, но одновременно – с ожиданием того, как именно автор сумеет в конце концов сделать не нарочитым, художественно и нравственно приемлемым соседство в рамках одного произведения приключений придуманного им довольно наивного «монархиста» (и, прямо сказать, изрядного грешника) по имени Рикс с повествованием о подлинной жизни новопрославленного святого Иоанна. Ведь первым неизбежно замутняется (если не грязнится) второе, раз это одно произведение! Скачки повествования «со святости на обратное» так и не дали Риксу разглядеть в себе самом грешную личность, духовно противоположную святому Иоанну Максимовичу.

При чтении долго кажется, что автор где-то ближе к концу ясно выскажется об антиподности обоих персонажей, приведет первого к той или иной покаянной ситуации и тем самым сделает уместным «монтаж» сюжета о вымышленном герое с жизнеописанием владыки Иоанна (который действительно успел сделать людям столько добра, был духовным отцом многих православных подвижников, и в частности такого известного своими творениями в нашей стране богослова, как о. Серафим Роуз). П. Паламарчук из своего героя раскаявшегося грешника не сделал, но в конце «бросил» Рикса, потрясенного неожиданной нелепой смертью Нины (в одной предельно скандальной ситуации), что можно, хотя и с натяжкой, принять за тот поразивший нашего героя шок, который способен все-таки повести его и к духовному возрождению.

Маги, разведчики, фашисты, жулики и империалисты – персонажи другого романа – «Схождение во ад» А. Молчанова. Автор не разочаровывает читателя, и к концу своего произведения действительно заставляет на время сойти в самый настоящий ад своего, пожалуй, центрального героя Ричарда Валленберга – профессионала из ЦРУ. Из сложных идейных соображений он тайно работал на КГБ, пока его при демократическом режиме не попытался «сдать» американским шефам за проклятые доллары некий предатель с Лубянки Трепетов. В романе, как и у П. Паламарчука, три переплетаемые автором линии: политический детектив наподобие «юлиан-семеновского» Штирлица и борца против ЦРУ колесящего по Европе писателя Степанова, документальные и полудокументальные пассажи об оккультных изысканиях руководителей Третьего рейха и описание ловких международных похождений «нового русского» по имени Миша Аверин (смекнув гибким своим умом, что его едва не занесло в сферу действия каких-то невероятно страшных сил, он даже окрестится по воле автора в православие!).

Тема «оккультного рейха» сейчас популярна у публицистов, и писатель ею воспользовался, придумав некоего Фридриха Краузе, тайного мага при самом Гитлере, обладателя тибетских манускриптов, «доверивших ему тайну», хранителя особого «желтого портфеля», в котором «настоящее, прошлое, будущее» нашего бренного мира… Решив пристрелить личного шофера и драпать из Берлина от советских войск, Краузе по интеллигентской нерасторопности случайно весьма тяжело ранит самого себя, и драпу дает с его портфелем чудом уцелевший шофер, для которого содержимое портфеля – просто некие «древние рукописи на непонятном языке», записи, похожие на «пособия по черной магии» да еще старинный кинжал. А кинжал-то – магический, как и медальон с красным камнем, снятый шофером с шеи Краузе. И много лет спустя, в наше смутное время выживший старичок Краузе доберется-таки до шоферова сына (того самого цэрэушно-кагэбэшного Ричарда), но пальцем его не тронет, опознав в Ричарде потомка людей из легендарной страны Туле. Взамен расправы Краузе обещает ему собственную красавицу внучку (ее, между прочим, уже тайно охмурили конкурирующие альтернативные оккультисты – иудаистские, – но Краузе-дед об этом не ведает).

Ричард же должен магическим путем перенестись в это самое вожделенное Туле. Магия Краузе и других одиннадцати «посвященных» сработала, но неточно, и вместо Туле Ричард оказывается на каком-то из умеренно страшных кругов ада, откуда его вышвыривает обратно «сам» дьявол. Матерый разведчик приходит в себя в нашем мире среди развалин и трупов, оставшихся после этой дьявольской акции от альпийской резиденции мага Краузе, причем среди погибших – и сам старик, и его красавица внучка, которая, таким образом, не досталась ни Ричарду, ни своим тайным иудейским вербовщикам… Вся эта мистическая круговерть заварена довольно увлекательно и явлена на фоне деятельности заканчивающих разваливать СССР профессионалов из Лэнгли, на фоне воссоединения Германий, мафиозных делишек наших ворюг и коррупционеров, а также с искренней болью изображенных многочисленных бед нашей страны-страдалицы.

Как и у П. Паламарчука, тональность повествования не очень серьезная, а порой и уж чересчур несерьезная. Тут и ритуальные антикоммунистические «заклинания», и общие для обоих романистов шпильки по адресу ГДР – по-немецки чистенькой, занимавшей по уровню жизни далеко не последние места в мире. Повторяем, оба писателя словно заглядывали друг к другу в рукописи. Например, романисты дружно изображают «цивилизованные страны» как мир всеобщего процветания и гуманности (во что позвольте тем, кто там бывал и живал, не поверить). Вместе с тем в очень похожих выражениях, как сговорившись, они почему-то изобличают за «сатанизм» популярнейший американский шуточный «праздник нечисти» Хеллоуин (бедные гоблины и гномики!)… Словом, яркие (в пределах избранного «легкого» жанра) романы «Нет. Да» и «Схождение во ад», но не обошлось в них без наивных иллюзий и внутренних противоречий. А писателю все же следует быть внутренне независимым человеком и, как минимум, воздерживаться от воспроизведения в своих текстах дешевых пропагандистских уток.

Анатолий Афанасьев романом «Московский душегуб» (Москва. – 1996. – № 1–2) завершил своеобразную трилогию, начатую романами «Первый визит сатаны» (1993) и «Грешная женщина» (1994). Но «Московский душегуб» исполнен как вполне самостоятельное произведение в жанре остросюжетного детектива.

В центре романа – столкновение некоронованного короля столичных мафиозных группировок старика Елизара Суреновича и стремящегося занять его место молодого вождя части этих группировок Алеши Михайлова. Вожаки пытаются убрать друг друга, но действуют они через многочисленных людей, и писателю удается нарисовать целый ряд интересных, по-своему незаурядных натур, так или иначе вовлеченных в эти разборки. Тут и «идейный кагэбист» Башлыков, вынужденный в дни смуты и беззакония действовать без требуемых формальных санкций, осознавая, что люди, которые занимают соответствующие должности, санкций все равно не дадут (именно его группа в главе, выписанной в хорошем смысле по-кинематографически, высокопрофессионально «громит» многоэтажное логово Елизара Суреновича и его подпольную «гвардию»). Тут и Миша Губин, глава Михайловской «спецслужбы», самоучка, доведший возглавляемую структуру до такого профессионализма, что она способна противостоять переметчикам из настоящих «органов», купленным противоположной группировкой. Даже демоническая килерша Таня, на совести которой целая вереница заказных убийств, влюбившись в Губина, вдруг обнаруживает в себе наличие хоть и изуродованной, но все же человеческой души.

Авторы детективов часто проявляют неумение писать человеческие характеры, заставляя своих героев в соответствии с назначенными им «ролями» скользить, как марионетки, от события к событию по выдуманному детективистом сюжету. Здесь же перед нами произведение настоящего писателя, в котором помимо необходимого детективу по жанровой его природе динамичного действия есть психологизм, есть яркая характерность, есть люди с их внутренним миром. «Московский душегуб», подобно двум вышеразобранным романам, «подсвечен» и интонирован взявшей в полон почти всю современную литературу иронией, но и она тут в общем к месту. Читатель встретит здесь, например, имена некоторых гигантов мысли и отцов нашей демократии, которых авторская воля делает «знакомцами» и «приятелями» негероических «героев» этого романа о мафии. Но жизнь своим ходом, к сожалению, подтверждает, что и такое «приятельство» – не одна лишь фантазия художника. Нет, не пустое дело – хорошая беллетристика!

Историческая тематика для русской прозы традиционна. В XX веке Вяч. Шишков, Ю. Тынянов, О. Форш, В. Язвицкий, В. Ян и др., а в нынешнее время Д. Балашов, В. Пикуль и др. разрабатывали ее как в философски-серьезном, так и в приключенческом варианте. Яркая повесть нижегородского прозаика Михаила Крупина «Самозванец» (1994) обнаруживает основательную историческую и историко-этнографическую эрудицию автора. Вместе с тем повесть тяготеет к авантюрно-приключенческому сюжетному развитию (именно такой подход к художественному изображению истории преобладал в литературе 90-х годов).

Самозванец – это Григорий Отрепьев. Здесь данный исторический деятель предстает как предприимчивый и сметливый, находчивый и удачливый обаятельный плут. Повествование о его невероятных похождениях ведется с юморком; присутствуют даже использованные когда-то Пушкиным в «Борисе Годунове» образы Варлаама и Мисаила (здесь – это давние приятели Гришки, осведомленные о его дерзком замысле выдать себя за царевича).

Писатель не согласился с расхожей легендой о романтической любви самозванца и Марины Мнишек. В повести девушку зовут Марианна, и она отнюдь не красавица:

«Невысокая, щуплая, дочка самборского старосты сильно напоминала его общим видом лица. Нос – лопаткой, змеиной головкой, малый ротик, поджатые тонкие губы. Подбородок широким углом и широкий разумно мечтающий лоб. Лишь глаза Марианны, и в действительности неземные, венисово-лунно-стальные, особенные, озаряли порою играющим светом эти блеклые черточки, – самовластно, рискованно соединяли все линии.

На балах… сердце панны вдруг стало (без спроса ее) вырабатывать яд. Вместе с тем в юном сердце, лишенном горячих приманок (а с ними и бурь благотворных – лекарства от спеси), воспиталась заносчивость самая дикая, запеклась жажда неограниченной власти. И когда Марианна, приехавшая из Заложниц в Самбор по срочному зову отца, услышала о грозящей себе помолвке с московским царевичем, она испытала какое-то смешанное ощущение: в нем и радостный девичий трепет, и ужас при мысли о неотесанном претенденте ни в какое сравнение не шли с тем огромным, мистическим чувством объятий фортуны, пониманием чудной возможности стать исторической гордой персоной, царицей в бескрайней стране, там, где власть государей священна. ‹…›

Лишь бы Углицкий выиграл царство! Но отец и князья Вишневецкие зря не пригреют и мухи – знать, жених проберется к престолу, а уж там будет видно, кому из них править страной».

Мнишек-папа сватает дочь в этой повести совсем как князь Василий Курагин буквально толкает Элен замуж за Пьера Безухова в «Войне и мире» Льва Толстого. Тут подражания никакого нет, просто ситуации складываются однотипные, так что оба родителя выписаны как аферисты и интриганы.

В повести много колоритных фигур, немало с выдумкой построенных сцен, неожиданных поворотов сюжета. Поскольку первый самозванец – фигура таинственная, о которой историкам известно немного, простор для писательского воображения чрезвычайно широк.

Отлично выписан образ воеводы Петра Басманова (он успешно громил самозванца, но после смерти Бориса Годунова в итоге сложных раздумий перешел на его сторону). То же в смысле выразительности характера можно сказать про донского атамана Корелу, младшего Мнишка – Стася – и еще многих героев Крупина. Слог у автора весьма выразительный.

Повесть М. Крупина издана в Нижнем Новгороде, из-за чего центральный читатель мало с ней знаком. Между тем это талантливое произведение.

Можно указать и на другое интересное произведение 90-х годов все о том же историческом периоде – изданный в Москве роман Владимира Куковенко «Смутное время» (1996). Интонационно он не похож на повесть М. Крупина: шутливый тон чужд автору, пытающемуся всерьез разобраться здесь в скрытых причинах русской трагедии начала XVII века. Но обе книги знаменательны именно близостью тематики. Видимо, сегодня события того далекого времени чем-то неуловимо напоминают писателям какие-то современные перипетии.

Само собой, в 90-е годы, как и во все времена, литература – по-прежнему зеркало общества, его образ, из которого проступают беды и боли, дела и заботы страны, народа и, как итог, – человеческой личности. Примерно так же приходится сказать о «Предисловии» Сергея Залыгина (Новый мир. – 1998. – № 2). Сюжет состоит в том, что некий современный писатель Н. Н. носится с замыслом романа «Граждане». По этому поводу он ведет тягучие «внутренние» беседы с воображаемым писателем М. М. Беседы, говоря без иронии, глубокомысленные, но изрядно затянутые и немного монотонные. Кроме того, по мере чтения этих бесед и личных философствований Н. Н. становится все яснее гражданская бесхребетность данного литературного героя (так его образ «выстроен» автором). По сути, именно личная бесхребетность (а не сложность избранной темы и не всевозможные «экзистенциальные тонкости», обсуждаемые в диалогах с М. М.) мешает Н. Н. сочинить своих «Граждан»!.. Впрочем, последнее, возможно, и задумано писателем. Но тогда авторское отношение к персонажу могло бы быть более зримым, выраженным, на что есть многие общеизвестные профессиональные приемы…

«Этого не было» Леонида Бородина (Юность. – 1998. – № 4) берет за душу своей человеческой искренностью. У каждого в детстве было что-то такое, что в зрелом возрасте страшно хотелось бы изменить, – да увы, уже нельзя. Но своему ныне немолодому герою Л. Бородин дает такую возможность, средствами литературной фантастики перенеся его в детство, – как раз в тот момент, когда он одиннадцатилетним мальчишкой легкомысленно совершил гадкий и непоправимый поступок по отношению к своему отцу, инвалиду войны. Сейчас герою удается вмешаться в те события… Доброе, даже трогательное произведение.

Вместе с тем в литературном плане «Этого не было» держится на ставшем с конца 80-х годов расхожим, не раз повторенном разными авторами приеме «перехода в прошлое». Почему-то всякий раз – это грань 40-50-х годов. Возможно, отчасти потому, что это как раз годы детства многих авторов. (Даже и неплохой фильм с данным сюжетным трюком есть – «Зеркало для героя»). Однако та эпоха послевоенного бурного восстановления страны чем-то притягательна и с объективной точки зрения. Антураж тоже кочует из произведения в произведение: сталинские портреты, энергичные лозунги, детали тогдашней послевоенной бытовой неустроенности и др. Как же без этого, возразите вы. Надо со всем этим, но по-своему. Визиты в послевоенное детство очень трудны для истинно творческого воплощения. Однако в 90-е годы ностальгия по тем временам весьма симптоматична.

«Два рассказа» Бориса Куркина (Наш современник. – 1999. – № 2) тоже характерны для настоящего времени с его бедами и заботами. Внешне они интонационно разнородны. Герой рассказа «Доходяга» – израненный отставной полковник Глеб Александрович Широков, который сражался и во Вьетнаме, и в Афгане, и в Приднестровье, и в Чечне, пережил «пару семейных катастроф», а теперь, в холостяцком своем одиночестве, сражен инсультом и оказался в больнице без видимых надежд на выздоровление. Он, однако, поднялся, и подняла его любовь к женщине-врачу. Только не получилось настоящего «счастливого конца». Героиня оказалась не одинокой женщиной, как думалось полковнику, а заботливой женой при парализованном муже…

Герой рассказа «Правозащитник» – «бывший воин-интернационалист, а ныне рядовой профессор всех и всяческих международных прав и обязанностей полковник милиции Вася Кирпичников», оказавшись в Америке, неожиданно сталкивается в аэропорту с американскими собратьями тех самых отечественных хапуг, мелких жуликов и взяточников, против которых ему приходилось бороться по роду профессиональных занятий в родном Отечестве. Бравый полковник дает им отпор на радость прочим авиапассажирам…

Рассказ выдержан в шутливых тонах, в нем много традиционной для русской прозы яркой выдумки, жизнерадостной легкости. Дар непринужденного легкого повествования не может не привлекать в авторе читателя. Впрочем, имеющему дар «писать просто», как известно, всегда не худо остерегаться того, чтобы не впасть где-нибудь в легковесность. Равным образом имеющий дар «писать сложно», работать в символической манере, будет прав, следя за тем, чтобы «не переусложнить».

Нечужды 90-е годы и духу литературных «экспериментов». Некоторые из последних выглядят как забавная, но наивная игра. Например, Николай Культяпов издал повесть «Приключения пехотинца Павла Петрова», где все слова начинаются с буквы «и» (Роман газета XXI век. – 1999. – № 1). Такое «новаторство» все же не для серьезного употребления. Оно сильно отдает нехитрыми забавами неофита-юзера на компьютере. Для компьютеров есть программы, бойко подбирающие слова «на букву» – только художественное творчество-то здесь при чем? А «Подлинная история „Зеленых музыкантов“» Евгения Попова (Знамя. – 1998. – № 6) в подзаголовке обозначена как «роман-комментарий». Тоже «эксперимент». Вот в чем реально состоит сия модернистская (или «постмодернистская») гибридная диковина. Сначала идет короткий (25 страниц) и явно пародийный (подчеркнуто примитивный и «свинченный» из литературных штампов) сюжет про некоего Ивана Иваныча; причем сюжет этот – тоже намеренно – обрывается автором на полдороге. Словом, «новаторства» невпроворот… Затем следуют около ста страниц так называемых «комментариев». Их 888, и они имеют весьма косвенное отношение к истории Ивана Иваныча, зато, что называется, вываливают перед читателем авторское нутро – или, будем считать, нутро авторского литературного двойника, «лирического героя». Этот герой – российский писатель. Несколько лет назад он переселился по какой-то оказии в город Берлин и ныне живет вместе еще с несколькими подобными «спецпереселенцами» на некоей бывшей вилле руководства СЕПГ, но и российские пенаты навещает по временам (все сведения почерпнуты нами из «комментариев»). Записи его бессвязны, по принципу «что на душу придет» (тут тебе и водяра, и сибирские похождения, и женщины, и круизы по мировым столицам с воспоминаниями в духе известного «и сам Марсель Марсо ей что-то говорил», и еще много иного). (Часто упоминает и хвалит на разные лады Е. Попов своего приятеля Виктора Ерофеева. Порнография нынче переименована в «эротику», но все же писать о сочинениях этого автора в учебном пособии о современной русской литературе не станем, как не следовало бы в книге о литературе XVIII века распространяться о сочинениях маркиза де Сада, Баркова и каких-то их сателлитов.)

Впрочем, не без «лейтмотивов», излюбленных тем. Например, ненавидит и без конца ругает «большевиков»; персонально не терпит «шпиона» Ленина. «Нынешних», «новых русских», впрочем, тоже ненавидит, да еще и презирает, хотя ругает в заметно более туманных выражениях, что и разумно. Неприязнь к «нынешним», кстати, отчасти проясняет суть ненависти к «большевикам»: они-де до этого довели.

По-видимому, у «лирического героя» Евгения Попова каша в голове. В то же время сам писатель начинал когда-то многообещающе. Его первые рассказы понравились В. Шукшину. В них было много броской «игры слов» (автор занятно подражал популярному тогда, хотя ныне подзабытому Вилю Липатову). В 70-е он был буквально замучен «непризнанием» со стороны редакций (один раз его рассказы напечатали благодаря В. Шукшину в «Новом мире» и еще раз – в «Дружбе народов»). Но во времена М. С. Горбачева модернистов стали всячески рекламировать, и все, что он написал, было опубликовано! Книги потом долго «светились» на прилавках. Однако тогда, из того-то, вероятно, и родились причины для истинных писательских мук, и эти причины многое объясняют в обсуждаемом агрессивном выплеске. Можно хлестко ругать Льва Толстого (есть и это в «комментариях»!). Но лучше быть кем-то сопоставимым с ним по масштабам.

И, говоря откровенно, наиболее сильное, что до сих пор издано у Е. Попова, – это все же давние подборки в «Новом мире» и «Дружбе народов», безошибочно отобранные когда-то (конечно, из вороха других его рукописей) профессиональными редакторами тех самых «злодейских» времен, которые обычно были не коварными злодеями, а просто людьми, понимавшими толк в литературе. Да, те подборки и еще «державшийся» именно на них сборник «Жду любви невероломной» (1988). А вот «Подлинную историю „Зеленых музыкантов“» (весьма любопытную как человеческий документ) к нынешним художественным достижениям писателя отнести невозможно.

Естественно, что в эпоху, подобную 90-м годам, в литературе не могла не встать – притом весьма обостренно – тема человеческого конформизма, порядочности и предательства. Георгий Давыдов, автор рассказа «Иоанн на Патмосе» (Москва. – 1998. – № 8) – писатель молодой, хотя на его счету уже и роман и повести. В «Иоанне на Патмосе» повествователь еще в конце 70-х видит на выставке пейзажи двух молодых художников, братьев Глеба и Игоря. Особенно заинтересовал героя Глеб, с которым он тут же и познакомился, но в картинах Игоря ему почудилась какая-то отсутствовавшая у Глеба «духовная полнота». Прошло много лет, из двух братьев стал знаменитостью один – именно Глеб. И вот уже в нынешнее время повествователь узнает из газеты, что этот преуспевающий художник покончил с собой. Он спрашивает общего знакомого о судьбе брата Игоря и узнает, что тот в последние годы «все забросил» и наконец принял постриг в монастыре на Валааме.

Повествователь отправляется на остров Валаам. Игорь (теперь брат Иоанн) сначала реагирует на его попытки разобраться в судьбе Глеба не по-монашески гневно. Но после, увидев молящимся в монастырской церкви, приглашает в свою келью. Здесь разъясняется символика названия произведения: братья-художники очень любили картину Босха «Иоанн на Патмосе» и даже «жалели, что Босх не русский». Но пути их разошлись. «Искусство, – говорит повествователю брат Иоанн, – должно стать рубежом борьбы с дьяволом, где дышит истинное искусство, там не может находиться дьявол. И вовсе не обязательно оно должно быть религиозно в содержании или преимущественно церковно, ведь и в церковной ограде, увы, оно может быть далеко от Бога, а за оградой – близко». Сам он не признавал за собой как художником силы для такой борьбы, раз ушел в монастырь. Глеб же, по его словам, долго «бился как рыба об лед»:

«Если б были мы тогда оба в церкви, если б уповали на Господа всей душой, надо думать, не обернулось бы так. Но случилось следующее… – Он взглянул мне прямо в глаза так, что мне стало не по себе. – Уж я не буду рассказывать вам подробности, он, – брат Иоанн перевел дыхание и перекрестился, – продал… ся».

«Иоанн на Патмосе» – не повествование о судьбах реальных людей, а художественное произведение, словесный образ реальности. Преувеличений, фальшивых черт в этом образе, впрочем, заметить не удается. Правдоподобно, что и говорить. При этом пусть Г. Давыдов – начинающий автор, мыслит и выстраивает сюжет он по-писательски вполне профессионально. Принцип же «не продай… ся» сегодня более чем актуален. (Разумеется, в первую очередь примерять его каждый, в том числе и каждый автор, должен на самого себя.)

* * *

Итак, выше перечислены (на примерах конкретных произведений современных писателей) некоторые характерные черты современной русской прозы. Разумеется, это перечисление сделано в рабочем порядке и не претендует на типологическую полноту. Однако такое предварительное обобщение материала позволяет отказаться от попытки дальнейшего обзора литературы 90-х во всех ее индивидуальных проявлениях, который, несомненно, утяжелил бы книгу, сделав развитие ее содержания слишком экстенсивным. После этого обобщения хочется, однако, назвать «для полноты картины» имена еще некоторых получивших известность авторов.

«ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНЫЕ» МОТИВЫ В ПРОЗЕ

Анатолий Ким – популярный писатель 70-80-х годов, представитель того же поколения, что С. Есин, Р. Киреев и др.

Ким Анатолий Андреевич (род. в 1939 г.) – прозаик, автор романов, повестей и рассказов, отличающихся обостренным психологизмом и экзистенциальной проникновенностью. Живет в Москве.

Вплоть до начала 90-х у него выходили буквально книга за книгой: рассказы и повести «Голубой остров» (1976), «Четыре исповеди» (1978), «Соловьиное эхо» (1980), сборники повестей «Нефритовый пояс» (1981) и «Собиратели трав» (1983), «роман-сказка» «Белка» (1984) и др. Наконец, книга «Будем кроткими, как дети» (1991). После этого издательская активность писателя сначала несколько снижается, но затем в 90-е почти с той же завидной регулярностью стали выходить новые произведения. Упомянем роман Анатолия Кима «Онлирия» (Новый мир. – 1995. – № 2–3), «роман-мистерию» «Сбор грибов под музыку Баха» (Ясная Поляна. – 1997. – № 1), повесть «Стена» (Новый мир. – 1998. – № 10) и повесть «Близнец» (Октябрь. – 2000. – № 2).

Произведения А. Кима всегда ровны и, несмотря на некоторую излишнюю «рафинированность», неизменно интересны, сложно выстроены, но эта сложность не переходит в закрытость от читателя, герметичность. Особенно следует выделить прекрасный «Нефритовый пояс». Его «повесть невидимок» «Стена», как почти всегда у Кима, наполнена отзвуками «экзистенциальных» метаний современной интеллигенции. В центре супруги, Валентин и Анна. Они супруги недавно, но не так уж молоды: «Анне было тридцать лет, Валентину – сорок шесть».

Сначала повествование ведут сами герои по очереди, затем о них обоих говорится в третьем лице, потом слово опять дается то ему, то ей. Валентин и Анна щебечут на обычные для подобных пар темы, обижаются друг на друга, снова находят общий язык – словом, идет «притирка» друг к другу супругов в качестве двух разных личностей. Что тоже не ново. Вспоминают и известную тему «двух половинок», которые представляют собой люди, всю жизнь ищущие свою пару…

Валентин рассказывает жене этот сюжет с апелляцией к авторитету философии Платона. По его пересказу, якобы когда-то было некое двуполое «андрогинное существо».

«Впоследствии, когда андрогинное существо было разрублено пополам, на мужчину и женщину, каждая половинка стала искать по свету своего напарника.

– И ты считаешь, что мы с тобою?..

– Да, Анюта… Убежден.

– До сих пор?

– Да».

Герой с первых страниц повести ох как непрост:

«Когда мы встретились, я не стал открываться ей, что не вполне принадлежу этому миру, постоянно ощущая на сердце некую тяжесть отчужденности ко всему, что было вокруг меня, – от самых первых памятных впечатлений детства».

Героиня тоже не проста и говорит о муже и себе, что