В горы к индейцам Кубы

Приблизительно в то же время (в 1528 году) первым епископом Кубы и официальным «защитником индейцев» становится Мигель Рамирес. Этот высший духовный функционер осчастливил своим именем вторую половину восточкокубинских индейцев.

Ятерасские индейцы, Рохасы и Рамиресы, приняли, следовательно, от главных властителей Кубы свои нынешние испанские фамилии. А главное — они приняли от завоевателей их язык. Поскольку же потом индейцы укрылись в свои недоступные горные укрытия, язык, на котором они сегодня говорят, сохранил никоторые весьма устаревшие черты. В одной индейской хижине я был, например, свидетелем, как молодой индеец, который вошел в комнату, попросил сначала главу семьи благословить его, как это делалось в Испании несколько сот лет назад. А патриарх ему ответил; «Asi sea!» (Восстань же!) Я спросил, как ответить старшему, уважаемому мужчине или женщине. Ответ должен звучать: «Dios te bendida!» (Благослови тебя бог!)

После короткого периода контактов с испанцами, стенами которого являются и эти древние обороты в языке, ятерасские индейцы ушли в горы. Не хотели гнуть спину на полях помещиков, не хотели умирать в медных шахтах Эль Кобре. Эль Криста и Альто Сонга. Их укрыли горы. Каменная стена, за которой они скрылись, была для испанцев непреодолимой.

Индейцы установили на более чем четыре столетия между своими селениями и остальной Кубой, где господствовали колонизаторы, границу, которую редко кто переступал. Ятерасекие индейцы свою свободу тщательно охраняли, и это удавалось им весь долгий период испанского владычества на Кубе. Однако, когда жители остальной части Кубы начали бороться против испанского ига, ятерасы не присоединились к ним, опасаясь потерять и в этом случае свою независимость от всех. А когда на их территорию в начале первой кубинской войны за независимость (так называемая «война десяти лет») вступили отряды кубинских патриотов, индейцы боролись против них, пока, наконец, не изгнали со своей земли.

Также враждебно вели себя ятерасы по отношению к кубинским патриотам во время второй освободительной войны (1895 год). Именно индейцы из Ятераса перебили экипаж судна «Онор», одного из экспедиционных кораблей, на которых на остров тайно переправлялись кубинские патриоты из эмиграции. А когда потом вступили в индейские горы повстанцы Мамби, Масео и Флоро Кромбете, которые хотели оттуда вести борьбу против испанцев, индейцы не давали им покоя и непрестанно на них нападали. Так индейцы стали, не понимая этого, помощниками испанских колонизаторов в их борьбе против освободителей Кубы. В беспощадной защите своей земли убили здесь тогда ятерасы и одного из самых знаменитых повстанцев — Флоро Кромбете.

Так и кубинское буржуазное государство, рожденное на крови тысяч патриотов, не сумело включить в свою территорию эту удивительную «индейскую республику» в горах. Это был все еще неприступный и непознанный мир. Когда во время правления президента Альфредо Сайаса кубинские войска попытались впервые вступить на эту индейскую территорию, ятерасы оказали им у Каухери решительное сопротивление, в бою убили несколько солдат, а десятки других ранили. Самая серьезная попытка кубинской армии силой захватить этот индейский мир опять, следовательно, кончилась победой индейцев.

Только в годы второй мировой войны наконец наступает некое неофициальное перемирие между индейцами и остальной Кубой. В тот период на эту чисто индейскую территорию приходит, по-видимому, и первые неиндейцы. Тогда, например, посетил деревню Ла Эскондида ливанский араб Хедиак, отец Хуана Хедиака, в чьем поврежденном циклоном доме мы потом организовали свою базу.

К самым маленьким людям Америки

Ла Эскондида является одним из типичных индейских поселений в этой «стране индейцев». Другие индейские семьи живут в Паленкито, Каридад де лос Индиос, Бернардо и нескольких других деревнях, селениях и хуторах в горах.

Каковы они, как, собственно, выглядят эти современные кубинские индейцы? Индейцы, существование которых еще очень недавно вызывало столько сомнений? О том, что ятерасы действительно индейцы, узнает с первого взгляда каждый, кто хотя бы раз в жизни видел индейца. Некоторые физические признаки, которыми индейцы ятерас существенно отличаются от остальных групп неиндейского населения Кубы, здесь, в провинции Ориенте, для нас были особенно заметны. У ятерас, как правило, весьма длинные, мягкие, очень темные волосы, кожа цвета корицы, темные глаза, очень слабо развита растительность на лице. Но и неспециалист и профессиональный антрополог сначала обратит внимание, как малы ростом эти кубинские индейцы.

Антропологи нашей экспедиции обследовали несколько сот ятерасских индейцев. Для примера возьмем взрослых членов одной семьи, которая имеет в документах экспедиции обозначение F — 9. Я выбрал ее потому, что она не так многочисленна, как большинство других индейских семей.

Отец- Хесус Рамирес Рохас, родившийся в 1918 году, имеет рост 143,8 сантиметра. Его жена Виталина Рохас Рамирес имеет рост 133,2 сантиметра. Последним лицом старше пятнадцати лет является в семье дочь Вирхен. Ее рост 135,8 сантиметра. Приблизительно так же велики, лучше сказать, так же малы все чистокровные индейцы ятерас. Некоторые ятерасы, однако, еще меньше. Так, например, в семье, которую я вдвоем с профессором Гинзбургом посетил последней в Ла Эскондиде, в семье Деметериа, имеются три взрослые женщины. Рост двоих по 130 сантиметров, третья даже 129! Такой иногда почти карликовый рост является, следовательно, самым характерным признаком принадлежности индивидуума к группе так называемых ятерасских индейцев. Мы можем, следовательно, полагать, что здесь встретились с самыми маленькими людьми, самыми маленькими индейцами Америки, высотой своего тела подобными только людям немногочисленных племен, населяющих венесуэльскую Кордильеру де Периха: айапа, ирапа, миририпа, шупата и главным образом марака, которые несколько десятилетий назад посетил шведский американист Болиндер во время своей экспедиции.

Перечисленные и некоторые другие физические признаки этих, одних из «самых маленьких людей Америки» дали потом возможность антропологам нашей экспедиции отнести ятерас к так называемым бразилидам в соответствии с антропологической классификацией немецкого профессора Эйкштадта, или же к подгруппе так называемых амазонидов по наиболее часто используемой в настоящее время американистами классификации аргентинца Имбеллони.

Индейцы ятерас живут и нескольких деревнях и поселках общин Ятерас и Гуантанамо в восточных горах Кубы. Живут в небольших хижинах, которые развились непосредственно из бойио предколумбовых индейцев. Эти хижины иногда от древних жилищ индейцев вообще почти не отличаются. Свои «дома» ятерас строят из сплетенных ветвей, стены обмазывают глиной. Иной раз при постройке хижин и лачуг используют пальмовые листья. Более богатые ставят дома из досок. Каменных или кирпичных построек я ни в одной из индейских деревень не заметил. Хижины имеют одну, иногда две и три комнаты. Внутри мебели почти никакой, только более богатые имеют кровати, а посередине хижины — стол с несколькими стульями, остальные спят в гамаках. Разжигают огонь и готовят еду в большинстве случаев вне хинины на высоких очагах, как правило, защищенных крышами. Топливом служит дерево или древесный уголь. Одеждой эти индейцы ныне никак не отличаются от остальных жителей гор Восточной Кубы.

Главным занятием кубинских индейцев является земледелие. Они возделывают, иногда весьма примитивно, свои маленькие горные участочки, подобно предкам выращивают главным образом маниок (из муки которого часто пекут и свой плоский хлеб касаве), батат, юкку, кукурузу. От европейцев (правильнее сказать, при их посредстве) ятерасы восприняли только выращивание кофе. Едят индейцы очень мало и, как правило, только дважды в день.

Индейские семьи, как мы уже знаем, очень многодетны. Двенадцать, а иногда даже шестнадцать детей — не исключение. Здесь в горах еще существует многоженство. Я работал, например, с профессором Гинзбургом на хуторе, образованном четырьмя хижинами, в каждой из которых жили дети одного индейца, который имел четырех жен, и все жены очень хорошо ладили между собой. В этой семье насчитывалось несколько десятков детей.

Во главе каждого индейского поселения стояли вплоть до середины двадцатого столетия местные вожди, которых ятерасы обычно называли касиками. Например, касиком в Ла Эскондиде был Лади Рамирес, который жив доныне. Этот эскондидский индейский вождь должен был быть равным среди равных, но таковым не был. С течением времени Лади присваивал себе постоянно все больше и больше сельскохозяйственной земли в окружающих селениях. Землю, которую еще несколько поколений назад совместно обрабатывали все жители этой индейской деревни и которая, следовательно, «никому не принадлежала» или, лучше сказать, принадлежала всем. Вождь Лади был единственным, который перед победой революции бывал «там внизу» в креольской низине, и был также единственным, кто во всей Ла Эскондиде умел читать и писать. И он заботливо охранял это таинство письма от своих соплеменников. У касика Лади самый красивый во всей деревне дом.

Мы уже знаем, что теперь ятерасские индейцы говорят на испанском, хотя и несколько устарелом языке. Они, следовательно, не сохранили своего исконного аравакского языка. И также не сохранили ни своих песен, ни подлинных индейских танцев, сопровождающихся хором. Из подлинной музыки кубинских индейцев, однако, осталось знакомство с ее основным инструментом — гуамо, который я видел во многих индейских семьях. Гуамо — это большая раковина, в передней стороне которой вырезается отверстие. Этот несложный духовой инструмент индейцы прежде использовали для музыкального сопровождения своих танцев, а также для отпугивания циклонов от своих бойио. Ныне гуамо служит ятерасам уже только для созыва членов семьи или для объявления тревоги, когда, например, в окрестностях появляются бандиты.

Эхо того «другого мира» доходит теперь уже и к этим, прежде наиболее изолированным обитателям острова — индейцам из Ятераса. Там — в Монте Верде, в Сан Андресе — сношения с неиндейской Кубой ныне уже довольно часты. С наиболее отдаленными селениями Паленкито и Каридад де лос Индиос контакты еще затруднены. Но они существуют. И будут постоянно расширяться. А однажды эта невидимая преграда, отделяющая Ятерас с Каридад де лос Индиос, Бернардо, Ранчерией, Паленкито, Льюис и «моей» Ла Эскондидой, полностью рухнет — преграда, которая выполнила свою задачу, поскольку спасла ятерасских индейцев от полной ликвидации в эпоху конкисты, от испанских солдат в колониальную эпоху, от креольских латифундистов в эпоху «свободной» буржуазной республики.

Снова к индейцам — на этот раз с кинокамерой

Итак, наша первая экспедиции к ятерасам проверила и доказала бесспорность существования кубинских индейцев, а ее антропологи обследовали несколько сот членов этой индейской группы. Поэтому мы вернулись домой, то есть в Гавану, с хорошим чувством победы. Моя работа на этом, разумеется, не кончилась. Я хотел бы отправиться к этим индейцам, как только мне позволит время, а главное, мои довольно ограниченные финансовые средства, или один или лучше снова с экспедицией, составленной на сей раз исключительно из этнографов, по возможности кубинцев, которые знают и культуру остальных групп неиндейского населения. С экспедицией, которая более исчерпывающе ответила бы на другой важный вопрос: сохранили ли и до какой степени эти люди, которые с антропологической точки зрения бесспорно являются индейцами, некоторые черты своей первоначальной индейской культуры.

Но еще до этой рассчитанной на долгий срок экспедиции — ибо этнографическое исследование требует долговременного пребывания в избранном населенном пункте или области-я хотел отправиться к индейцам с камерой, чтобы на кинопленке впервые показать миру этих людей, которые «не существовали», и чтобы убедить в их существовании некоторых Фом неверующих даже непосредственно в кругах местной кубинской научной общественности.

Счастливый случай помог мне эту экспедицию осуществить уже всего несколько недель спустя после возвращения из прежней экспедиции, ибо в Гавану приехали два опытных чехословацких кинематографиста-документалиста. Я посвятил их в свои планы, и убеждать их пришлось недолго. Слово за слово, и я приобрел для новой экспедиции двух членов, вдобавок с богатым кинематографическим опытом. Четвертым членом экспедиции стал молодой испанист Мирослав Ленгхардт из университета имени Коменского в Братиславе, который в то время учился на Кубе и сопровождал обоих документалистов по стране в качестве переводчика. Четыре человека — это уже достаточная бригада для съемки хорошего научно-популярного фильма.

Я решил новую экспедицию повести по известному уже мне маршруту: Гавана — Сантьяго- Гуантанамо — Фелисидад де Ятерас. Основным нашим транспортным средством был снова советский вездеход. С помощью некоторых знакомых в Монте Верде мы получили для экспедиции также лошадей, четырех превосходных лошадей и двух мулов. Кинокамеры везем две: западногерманскую «Аррифлекс» и швейцарскую «Пеллар-Болекс», а также несколько тысяч метров кинопленки, батареи, штативы и батарейный магнитофон «Маианк». В качестве проводника я снова приглашаю Гойю — своего лучшего индейского друга.

Итак, мы тронулись в путь. Я еду верхом на ленивой кобылке Сангиле. Опять по Дороге колибри, по которой два месяца назад мы брели в невообразимой грязи. Но на сей раз погода сухая. И снова мы выезжаем па Перевал живых, посещаем Сан Андрес и остальные индейские поселения Долины без бога. Потом мы пытаемся на лошадях пройти длинный отрезок между обеими ятерасскими областями — между Сан Андресом и Эскондидой. Кони переходят горные речки вброд. Опускаемся и поднимаемся, поднимаемся и опускаемся и, главным образом, переходим броды — десятки, десятки бродов.

Это и для коней, и для ездоков — опасная игра. Камней в реке как следует не разглядишь, и самый спокойный конь может поскользнуться на камне. Падение же с лошади во вспененную воду наверняка никакой приятности всаднику не доставит.

Приходит ночь. Кони шагают под надзором луны, которая освещает эти заброшенные горные склоны, а затем в лунном свете возникает знакомая долина Ла Эскондиды. Здесь мы уже не заблудимся.

…Арабский торговец не отказывает в гостеприимстве и на этот раз. Его просторный дом напоминает мне дни моей первой экспедиции к индейцам Ятерасских гор. Чувствую себя здесь как дома. Я опять среди кубинских индейцев.

В первый раз мы посетили их два месяца назад с циркулями и антропометром. На этот раз наши мулы несут кинокамеры. У меня же вдобавок в рюкзаке для каждого эскондидского индейца, с которым я здесь встретился в прошлый paз, есть маленький подарок — его фотография, которую я сделал при первом посещении. У нас фотоаппарат и фотоснимок являются совершенно обычным элементом жизни, вещью, которой мы не придаем никакого особого значения. Но здесь фотографии оказывают чрезвычайное воздействие! Каждый снимок, даже самый неудачный, вызывает бурю восхищения и внимания…

— Mira (Смотри!), Марселина… Смотри, Марселина. А здесь Рубен и Херонимо. И маленькая Мигдалия!

И даже самые замкнутые и тихие из индейцев смеются. Радуются как дети. Возможно, это их первая фотография в жизни.

Они хотели бы меня как-нибудь отблагодарить за фотографии. Приносят маниок, дикие апельсины и маниоковый хлеб. Увидели, что меня заинтересовал бычий хвост, которым они чистят свои домашние гребни. Прежде чем я успеваю воспротивиться, он уже в моем рюкзаке.

Итак, фотографии ятерасов стали лучшими вступительными билетами к сердцам этих замкнутых индейцев. И в семьях, которые мы во время первой экспедиции не посетили, они вызывали огромное воодушевление. Теперь можно снимать, что нам поправится… Нравится же нам и интересует нас всякая всячина. И то, в чем индейцы ничего интересного не видят. Мы фиксируем на кинопленку их жилища, способ обработки земли, приготовление пищи на очагах, фотографируемся с индейцами во время немногочисленных развлечений, по-домашнему организованных петушиных боев и при игре с тряпичным мячом, в минуты радости и отдыха.

И мы стремились также снимать лица этих людей — мужчин, женщин и детей, чтобы каждый мог видеть, что мы показали вовсе не экзотические существа из далекого чужого мира, а индейцев, людей, как ты и я. Как мы, здесь и там, похожие друг на друга люди на этой планете людей.

Индейцы священной пещеры

Из индейского края нас в конце концов снова выгнал надоедливый дождь. Я уже знаю, что тут могут натворить хляби небесные, и поэтому на скорую руку мы собираем вещи и живо в путь, прежде чем вспененные реки замкнут нас в горах на долгие дни. Мы не можем терять времени, нас еще ждет вторая часть экспедиции, для меня гораздо более важная.

Этих ятерасов мы знаем уже по прошлой экспедиции. И когда теперь их засняли, то, собственно говоря, выполнили все, что замышляли. Я хотел в этот раз направиться еще в одну неизвестную область Ориенте, где, как я предполагал, могла, вероятно, сохраниться еще одна, столь же неведомая группа индейцев. Этой областью является самая восточная часть самого восточного округа этой самой восточной провинции Кубы — территория общины Баракоа.

Эта часть острова, первой посещенная Колумбом и позднейшими завоевателями Кубы, является — и в этом ирония — до настоящего времени наименее известной областью всей Кубинской Республики. И хотя город Баракоа и является самым старым городом острова, первым городом, основанным на Кубе испанцами, все же внутреннюю территорию этого обширного округа (3404 квадратных километра) кубинцы знают несравненно хуже, чем территорию горных частей общин Ятерас и Гуантанамо, которые мы только что посетили. Удивляться нечему, ведь в этом округе, за исключением единственной порядочной дороги без ответвлений, дорог не существует. И до ближайшего города — рудничного центра Моа — не ведет ни одна дорога, и этот четырехкилометровый путь жители должны преодолевать на самолете.

Вдобавок, хотя округ Баракоа целиком лежит у морского побережья (лучше сказать, у побережья неширокого Наветренного пролива, который отделяет Кубу от соседнего Гаити), уже в нескольких километрах от берега дикие баракоанские горы достигают высоты более тысячи метров. Некоторые из них столь круты, что восхождение на них было совершено только однажды. Например, на Сьерра де Кристаль поднялся пока только единственный человек — шведский ботаник Эрик Экман. Царицей же этих баракоанских гор является гора, которая доныне сохранила свое первоначальное индейское название — Юнге, плоская как стол, бесспорно, самая удивительная гора Кубы вообще.

Остальные горы отделены друг от друга глубокими долинами диких рек, которые в большинстве случаев сохранили первоначальные индейские названия — Сабаналамар, Дуаба, Моа, Юмури. К ним относится также среднее и нижнее течение реки Тоа, истоки которой искал Нуньес Хименес. Интересная деталь: длина Тоа всего девяносто километров, но в нее впадает свыше семидесяти притоков. И все они сильно расчленяют и без того чрезвычайно труднопроходимый крайний восток Кубы.

Большую часть территории округа Баракоа покрывает тропическая сельва, кое-где столь густая, что через зеленую чащу не может проникнуть солнце. Климат тут теплый и очень влажный. В отличие от остальной субтропической Кубы здесь уже тропики. В общем природа этого самого восточного края Кубы гораздо больше похожа на природу Гаити, чем на остальную Кубу.

Нас, конечно, в округ Баракоа ведет не интерес к особенностям природы, горам и рекам, фауне или фантастической флоре этой территории, а мы хотим попытаться найти людей индейского происхождения. Я имею основания для доказательства возможного существования остатков первоначального индейского населения в этом месте. Так, вся эта область, которая лежала у врат доколумбовой Кубы, была наиболее густо заселенной территорией тогдашней Кубы вообще. Индейцы, которые, как мы теперь уже знаем, пришли на Кубу с юга, из Венесуэлы и через соседний Гаити, осели большей частью именно здесь, в месте, на котором они впервые ступили на остров. Их дети и внуки не покинули землю своих родителей. В эпоху непосредственно перед первой экспедицией Колумба это было, вне всяких сомнений, наиболее населенное место, заселенное индейской группой собственно таинов. Доказательства для этого утверждения привел еще несколько десятков лет назад выдающийся североамериканский исследователь М. Р. Харрингтон, книга которого «Куба перед Колумбом» является в настоящее время классическим трудом кубинской археологии. Харрингтон нашел и исследовал близ Наветренного пролива две «священные» пещеры: Эль Линдере недалеко от мыса Манси, а затем пещеру Патана, лежащую в баракоанских горах к западу от пролива, в центре наименее исследованной части этой общины. И здесь, в Патане, Харрингтон нашел следы чрезвычайно многочисленного расселении индейцев. Один особенно хорошо сохранившийся скелет патанского индейца с заметно выраженной деформацией черепа, обычной у таинов, теперь хранится в гаванском Музее Монтане.

Сама Патанская пещера, очевидно, служила таинам в качестве обширного храма, ибо Харрингтон в священной пещере нашел две деревянных статуи таинских божеств семи, воткнутые в пол святилища. На стенах он обнаружил крупные индейские рисунки, а также нашел и другие следы обитания индейцев как в самой пещере, так и в ее окрестностях.

Найденные предметы Харрингтон отвез домой, в Соединенные Штаты, где они позже были большей частью утеряны.

Живые индейцы археолога Харрингтона не интересовали. Он их и не искал. Для меня же эти найденные Харрингтоном доказательства наиболее густого индейского расселения в окрестностях священной пещеры Патаны в доколумбову эпоху и факт, что именно эта область — наиболее изолированная часть наименее изученной территории страны, были основанием, чтобы отправиться сюда искать индейцев. В Баракоа я узнал, что и в настоящее время вблизи пещеры Патаны существует поселеньице того же названия. Но как попасть в Патану? Из Баракоа — не пройти. И вот мы избрали для переезда из горного края ятерасских индейцев в Патану путь по южному берегу восточной Кубы, по так называемой Виа асуль — Синей дороге. По Виа асуль мы продвигались, пока дорога не повернула на север, в сторону от берега моря. Мы же должны были продолжать путь дальше на восток, по возможности придерживаясь побережья, поскольку Патана лежит на самом восточном мысе острова недалеко от Кабо Маиси. Хотя в Гаване нам сказали, что оттуда на Кабо Маиси дороги нет, мы все же спросили об этом в маленьком здешнем отделении ЛКБ. К нашему удивлению, хотя Миро и я говорим пo-испански и хотя у нас есть разные рекомендательные письма, милиционеры с нами были чрезвычайно холодны. Мы явно казались им чересчур подозрительными. Потом мы узнали — почему.

В тот день утром в Имиасском заливе неподалеку отсюда высадились из маленькой лодки четыре неизвестных человека, и прежде чем береговая охрана успела поднять тревогу, неизвестные исчезли в близлежащих горах. Очевидно, что с добрыми намерениями они не явились. Единственным следом, который они после себя оставили, был магазин от американского автомата. Теперь-то попятно, почему мы казались милиционерам столь подозрительными. Их четверо — нас четверо, мы иностранцы, а кто они — пока никто не знает. Наши паспорта лежат в чехословацком консульстве в Гаване, а рекомендательные письма, которые мы везем с собой, вообще-то может написать каждый. И в довершение-те четверо неизвестных наверняка хотят проникнуть дальше в горы, а мы, мы пришли в отделение ЛКБ, чтобы спросить, как попасть в глубь гор. Но, наконец, в отделении ЛКБ поверили нам. Собственно, не нам, а водителю Ториаку, Мише, как звали мы его по-чешски. Ибо он более двух лет служил с бородачами в Сьерра-Маэстра и имеет с тех времен по всей Кубе много друзей. Один из бывших боевых соратников Миши волею случая служит именно здесь, и подозрение рассеивается. Из подозрительных, из возможных enemigos (Враги), мы сразу стали checos (Чехи), а от checos у кубинцев секретов нет. Милиционеры сообщили нам, что к району, куда мы хотим проникнуть, никакие дороги не ведут. И хотя от Кабо Маиси есть дорога, но «это, товарищи, наихудшая, наиопаснейшая дорога на всей Кубе…».

Я усмехаюсь. У нас за плечами Поворот мертвых, что же может быть хуже каменной лестницы над порогами Ятераса!

Но оказалось, что может. Более опасной, чем эта дорога, наверняка не существует нигде; она не поднимается, а неустанно чередует крутой подъем и резкое понижение и вдобавок ведет эта узкая ленточка прямо над морем. Поворот мертвых подходит к реке Ятерас, здесь же мы вдвое выше, а прямо под нами, в четырехстах метрах — море.

От отделения ЛКБ мы выехали очень рано, а до Патаны добрались только поздно ночью. За шесть часов мы не встретили ни одного человека, если не считать короткой остановки в единственной здешней деревне Хаусе. Мы едем с юга — здесь еще не ощущаются тропики, природа имеет скорее «мексиканский» колорит, растительности мало, земля жесткая, иссохшая, а на ней тысячи и тысячи преудивительнейших кактусов и кое-где высохший кустарник.

Мы размышляем о той четверке неизвестных, которые, возможно, притаились тут где-нибудь у дороги. Как бы пригодилась им наша машина, наши бумаги, а также наша миссия здесь. Страха у нас нет, но и приятного мало. Кругом ни единой души. Узкая дорога крутит, падает, поднимается и снова спускается. Движение здесь столь редкое, что кактусы растут прямо на пути. Перебираемся через броды и однажды по течению мелкой реки съезжаем прямо к самому устью — к берегу моря. И снова вверх и вниз — целый день.

А потом характер пейзажа вдруг сразу изменился. Появился редкий влаголюбивый лес, бананы, много кокосов и первые плантации какао. И наконец, первые люди в двух деревнях — Льяно и Монтекристо.

— От Льяно, — говорят они, — Патана в трех часах ходу.

Не выходя из машины, мы продолжали путь на нашем газике, пока это удавалось. А потом мы прошли немного пешком и наконец оказались в Патане, в соседстве священной пещеры, в той Патане, где я верил, что найду индейцев. Полсотни хижин, но какое же разочарование! Ни в одной из них ни единого человека, который походил бы на кубинских индейцев, тип которых я знаю теперь по ятерасам. Весь этот утомительный путь был, следовательно, впустую!

Мы признались людям, которые нам разрешили между столбов крыльца их дома привязать наши гамаки (в доме в трех комнатах живут три семьи), что нас сюда в Патану, в соседство священной пещеры таинов, привело, поведали мы и о своем разочаровании. Это продолжалось лишь минуту. Ибо мы узнали нечто, чего не могли и предполагать. Оказывается, отдельные хижины Патаны отдалены друг от друга часто больше чем на километр, селение состоит по существу из двух отдельных деревень, и коренные обитатели Патаны, которые тут живут «с незапамятных времен», — москеры (так их называют) живут в той второй Патане, в Патане Нижней. И еще нам сказали, что эти москеры имеют что-то общее с патанской пещерой. Не понимаю хорошо смысла этих слов, но знаю уже главное-здесь «где-то внизу» мы найдем москеров, которые «живут тут с незапамятных времен». Мы хотим их видеть немедленно. Люди же, которые нас приняли, не желают и слышать о нашем скором отъезде.

— Что вы, сегодня уже ничего не выйдет, это на редкость отвратительный спуск…

Итак, на другой день утром мы собрали свои гамаки и пошли — как Йозеф Швейк — из Патаны в Патану. Эта другая Патана является самым изолированным местом в этой самой изолированной части Кубы. Она расположена в нездоровой прибрежной равнине у Наветренного пролива, отделена от гористой баракоанской внутренней территории почти вертикальной известняковой стеной, а от самого моря — поясом прибрежных болот. Когда мы, наконец, добрались из Верхней Патаны к краю этой известняковой стены, нас ожидало самое худшее — спуститься вниз. Проводники нам помогали, чем могли, но все же это было, особенно при наличии тяжелых кинокамер, делом очень трудным.

Но оно того стоило. Потому что там внизу, в этой другой Патане, столетиями замкнутой между скалой и болотами на берегу моря, мы действительно обнаружили в тринадцати домах, обитаемых двенадцатью семьями (один из москеров имеет двух жен и, следовательно, два дома), очередную группу населения явно индейского происхождения. Мы можем их наименовать по имени здешней священной пещеры и по названию поселения, в котором они доныне живут, как патана.

Патаны обладают всеми физическими признаками, характерными для индейцев. Если сравнить их с ятерасскими индейцами, которых мы посетили во время первой экспедиции, то можно установить, что патаны поразительно похожи на своих соплеменников из гуантанамской и ятерасской общин. Только в одном они отличаются от маленьких ятерасов-они имеют нормальный, обычный рост.

Как и ятерасы, все члены этой группы носят единую фамилию, в данном случае Москеро. Патаны, как и ятерасы, являются земледельцами, и также выращивают главным образом маниок.

Первым стимулом для поисков патанов были, как мы знаем, сообщения о плотном индейском расселении по соседству с патанской пещерой. И вокруг этой священной пещеры вращалась, наверное, половина всех бесед, которые мы вели с патанами. Ее культ доныне все еще жив среди них. Они постоянно о ней рассказывают, перечисляют особенности этой «горячей печи» (ибо пещера имеет постоянную температуру плюс сорок пять градусов Цельсия, так что посещение ее является истинной мукой), повествуют о гигантских змеях, которые якобы стерегут пещеру, и т. д. Любят они также рассказывать о летучих мышах в пещере (летучая мышь была, по-видимому, тотемным животным таинов). В провинции Камагуэй археологи нашли даже огромную земляную насыпь в форме летучей мыши. А священная пещера в Патане до настоящего времени населена тысячами этих животных, помет которых делает обжигающий воздух пещеры еще более непригодным для дыхания. Потомков индейцев священной пещеры Патаны мы должны были вскоре покинуть. У нас на Кубе есть и другие дела. Но все же это свершилось. Мы нашли их, патанов священной пещеры. Последнее изолированное селение, последние потомки владык этих пещер, почитателей божественных семи — кубинских таинов. Мы должны уехать, но вернемся сюда, должны вернуться с этнографами и антропологами. Тут всех нас ждет много интересных задач. Я. например, уверен, что патаны, невзирая на свою с первого взгляда абсолютную изоляцию, некоторое время назад все-таки восприняли примесь неиндейской крови. Ибо некоторые москеры все же немного отличаются от нынешних кубинских индейцев по своему облику. Это, конечно, вопрос для антрополога. Этнографа, который отправится к патанам, ждет коренной вопрос об индейском или неиндейском характере культуры современных патанов. Но все это в будущем. Итак, значит, до свидания, патаны-москеры! До очень скорого свидания!

Несчастье в экспедиции

Итак, мы можем вернуться. Счастливые, удовлетворенные, с результатами лучшими, нежели мы вообще ожидали в начале этой очередной экспедиции к индейцам. Мы действительно нашли в Нижней Патане еще одну группу современного кубинского населения явно индейского происхождения; и вдобавок мы этих последних потомков индейцев священных пещер зафиксировали на кинопленку.

Патаны, конечно, не имеют, по моему мнению, надежды к далее сохранить себя как совершенно обособленная группа. Великий прогресс — дороги, которые кубинская революция строит и в этой малоисследованной неприступной части восточной Кубы, даст возможность и патанам осуществить связь с обитателями других деревень и навсегда покончить с вековой изоляцией.

К первым дорогам, которые здесь уже строятся, относится та, которая соединит наибольшую (но это еще не означает большую) деревню тропической баракоанской внутренней территории — Льяно с отдаленным центром провинции. Через горы и долины, через несколько бродов и над пропастями пойдет завтра эта первая настоящая дорога, которая вступит в баракоанскую сельву. Пойдет. Пока, однако, построены только некоторые ее участки. Из Льяно, расположенного в пятнадцати километрах от Патаны, мы выезжали на нее трижды. Дважды нам пришлось вернуться. Каждый раз нас прогонял страшный тропический ливень продолжительностью по нескольку суток. Мы сочли, что дождь грозит нам двумя опасностями: или машина увязнет в грязи, или пойдет юзом на каком-нибудь особенно опасном месте. Ибо путь идет местами по высокому гребню, и юз здесь обязательно кончился бы смертельным падением.

В третий раз, гласит библия, стены пали. Также и мы в трети раз сумели пробить осаду проклятого дождя. Мы не увязли в трясине, не соскользнули в пропасть, мы проехали по гребню хребта, преодолели два-три брода и постепенно начали спускаться через сельву в цивилизованную низину, к городу Баракоа, который был теперь нашей ближайшей целью.

Экспедиция уже выполнила свою задачу, теперь мы можем живыми и здоровыми вернуться домой. Живыми и здоровыми? В ходе экспедиции мы пережили несколько весьма горячих минут, особенно я — а я, кажется, великий неудачник-пережил богатый набор неприятных приключений. Особенно скверно могло получиться тогда, когда подо мной на очень крутом склоне, поросшем вдоль тропы колючим кустарником, неожиданно пал усталый конь. Произошло это совершенно неожиданно, но все же, к счастью, я успел вовремя соскочить.

Я сижу теперь в нашем газике, сельва понемногу исчезает, нас ожидают несколько последних бродов, а потом Баракоа. В эту минуту, когда все трудности у нас уже позади, мы вспоминаем о многочисленных малых и больших опасностях совсем весело. Теперь, когда все уже у нас за плечами…

Но, оказывается, еще не все. Нас еще поджидали те несколько последних бродов. И на одном из них это случилось. На реке Юмури. Эта река получила свое название от отчаянного крика «Йo мори!» — «Я умираю!» — тонущей индеанки, которую в этом месте жестокие испанские солдаты бросили в речные водовороты. Убивающая Юмури в месте брода шире других рек, которые мы переезжали на нашем газике. Это мы увидели сразу. Но мы не видели и не могли увидеть глубину данного брода. Мы забыли, что дождь перестал идти только два-три часа назад, что перед этим целых семьдесят два часа лило как из ведра.

Мы не знали реку Юмури, и наш водитель ее не знал, мы не представляли, какой она иногда бывает. Следует добавить, что в пяти метрах за нами шла к броду специальная горная машина с очень большими колесами. И вот мы въезжаем в брод перед грузовиком. Вокруг машины дико кипит вода, но мы едем. До самой середины брода мы добираемся вполне благополучно. Посередине же реки брод перестал быть бродом и сделался пропастью. Внезапно мы соскользнули в реку на полметра глубже. Произошло это в одну секунду, вода справа и слева залила машину, мотор, разумеется, заглох, а когда водитель открыл дверцу, внутрь тут же ворвался и забушевал поток воды. И бурное течение уже начало уносить первые веши. Теперь на карту поставлено все! Прыгаем в реку, пока есть время. Я сижу слева и поэтому выскакиваю против течения налево, за мной Миро. Миро удалось устоять, но меня сильнейший поток вышедшей из берегов реки бросил прямо под колесо следовавшего за нами грузовика, которому удалось преодолеть глубокую реку. К счастью, я схватился одной рукой за Миро, он меня удержал, но тяжелая машина — ее водитель меня, конечно, видеть в воде не мог-переехала мне ступню правой ноги. Удар неожиданно сильной боли потряс меня, я отпустил Миро, разбушевавшаяся река снова схватила меня и снова толкнула под колеса упрямо едущей грузовой машины. Течение теснило тело под машину, пока под ней только ноги… но через секунду подойдут задние колеса. Кажется, я страшно вскрикнул. Водитель выглянул и увидел меня, увидел, как я отчаянно держусь за подножку, а ноги мои уже под кабиной. Он молниеносно бросил руль, высунулся наружу, обеими руками-он был невероятно силен — втянул меня в высокую кабину и посадил себе на колени. Голова у меня закружилась…

Вся эта кошмарная сцена, о которой я предпочел бы теперь не вспоминать, длилась только несколько долей секунды. Мозаика времени между жизнью и смертью. Когда я снова после непродолжительной дурноты открыл глаза, мы уже были на берегу. Высокий грузовик потом выволок из брода и нашу затопленную, побитую машину.

За этим последним бродом на реке Юмури — «Я умираю» — открывается, однако, уже дорога на Баракоа. Итак, меня везут туда. А из Баракоа, с полевого аэродрома, самолет несет меня в Сантьяго, а из Сантьяго в Гавану. В Гаване есть чехословацкий врач, тут есть лекарства, тут есть все, в чем нуждается раненая нога. Тяжелое колесо машины ее, конечно, порядком помяло. Ходить не могу. Итак, я пока сижу здесь, в своей спокойной гаванской комнатке, работаю за столом и жду. Должен ждать.

Но придет время и рана подживет. Я встану на обе ноги, пройдусь по комнате, попробую спуститься по лестнице и затем пойти по земле. А после опять вернусь туда. Я должен туда вернуться — туда, в восточные горы. К индейцам, к этим людям маленького роста, к этим людям большого сердца!

Послесловие

Кубе не повезло в русской этнографической литературе. Практически единственными источниками сведений о кубинском населении на русском языке являются переводы сочинения А. Гумбольдта и капитальной монографии по географии Кубы крупнейшего кубинского географа А. Нуньеса Хименеса, выдержавшей два издания. Однако и в том и в другом случае сведении о населении, его истории и обычаях, пестроте этнического состава Кубы и сложных этапах его формирования сообщаются попутно, на фоне гораздо более богатого подробностями изложения физико-географических и статистических сведений об острове.

Лежащая перед читателями книга до какой-то степени заполняет этот пробел. Автор книги Милослав Стингл — известный чешский этнограф — в настоящее время, пожалуй, один из самых неутомимых наблюдателей жизни сохранившихся на стадии первобытности народов Земли в их естественных условиях. Советский читатель знаком с его книгой об истории коренного населения Америки и основных этапах заселения Американского континента человеком. Ему принадлежит обширное, популярно написанное и снабженное отличными цветными иллюстрациями описание традиционного быта и современного состояния коренного населения Меланезии, Новой Гвинеи и Австралии. Книга Стингла о населении Кубы основана, как и предыдущие, на личных наблюдениях и архивных изысканиях и поэтому при всей популярности изложения и расчете на массового читателя до известной степени имеет значение первоисточника.

Подлинное название книги в чешском издании-«Индейцы, негры и бородачи». В этом названии Стингл подчеркнул, что население Кубы представляет собой тройной конгломерат этнических элементов разного происхождения-коренного местного, восходящего к индейскому населению, африканского негрского, связанного с потомками завезенных на Кубу негров в основном из Западной и Центральной Африки, и европейского — потомков испанцев — завоевателей острова. Взаимоотношения этих трех групп, смешанные браки между ними, заключавшиеся на протяжении многих поколений, и придают населению Кубы то неповторимое антропологическое своеобразие, которое так поражает всякого, приезжающего на остров.

Каждому из этих компонентов Стингл уделяет равное внимание. Он довольно подробно пишет об открытии и завоевании острова, о всех политических акциях, с которыми это было связано и сведения о которых извлечены им из подлинных документов. Он ярко характеризует те культурные элементы, которые были принесены неграми на Кубу и которые так неповторимо изменили облик кубинской культуры в отличие от староиспанской, придав ей евро-африканский синкретизм, поражавший всех исследователей этнографии Кубы. Наконец, Стингл описывает две экспедиции к индейцам, совершенные им вместе с другими исследователями и буквально воскресившие индейцев восточной Кубы для европейской науки. Читатель убедился, что все это сделано автором достаточно выпукло и что в памяти остается богатая увлекательными подробностями и очень информативная картина. Притом картина эта не статична, а дана в динамике, результаты наблюдении над современным населением удачно дополняются археологическими параллелями, когда речь идет об истории индейцев: материал для этих параллелей автор собрал в богатых археологических музеях Гаваны и Сантьяго.

Однако картина формирования того сложного конгломерата, который можно сейчас назвать кубинской культурой, а главное ее исторических корней, будет неполной, если не добавить к изложению Стингла несколько существенных деталей. Отчасти необходимость этих добавлений вызвана тем, что исследования последнего десятилетия внесли известную ясность в те вопросы, на которые невозможно было ответить раньше, отчасти — буквально

грандиозными изменениями в жизни современной Кубы.

Стингл уделяет огромное внимание афрокубинской религии или афрокубинским культам. В этом отношении он продолжает дело подавляющего большинства этнографов-исследователей малоизвестных европейской науке территорий, которые всегда обращали внимание в первую очередь на социальную организацию и религиозную жизнь, справедливо полагая, что именно они позволяют проникнуть в наиболее интимную и важную психологическую сферу чужой культуры. Описанию материальной культуры кубинского населения разных районов совсем не уделено места, хотя это чрезвычайно обширная глава этнографии, особенно интересная на Кубе: сложное происхождение современного населения заставляет предполагать, что и в материальной культуре причудливо скрещиваются разные традиции — индейская, африканская и европейская. Весьма вероятно и существование территориальных различий. Исключительно полное описание музыкальных инструментов кубинцев, осуществленное Ф.Ортисом, в той его части, где эти инструменты рассматриваются как памятники материальной культуры, как раз и показывает, как сложно и часто неожиданно переплетаются мотивы разнообразных древних традиций, чтобы образовать то или иное явление современной культуры, в данном случае тот или иной музыкальный инструмент. Что касается региональных различий, то я могу опереться лишь на свои чрезвычайно беглые наблюдения, сделанные во время поездок по острову: различия между западными районами и провинцией Ориенте, например, в конструкции жилищ, способах использования скота в качество транспортного средства бросаются в глаза.

Стингл в трактовке религиозной жизни кубинцев в части афрокубинских культов следует за Ф. Ортисом — замечательным культурным деятелем и просветителем Кубы, этнографом, историком, юристом, исследователем кубинской литературы, даже антропологом. Ф. Ортис впервые подробно описал пантеон афрокубинских божеств, дал их первичную классификацию и запечатлел связанные с ними культовые действия. Стингл пишет о посещенных им молебствиях в честь могущественных богов Эллегуа (хранитель очага), Чанго (господин огня и света), Йемайи (богиня моря) и затем переходит к характеристике культа Абакуа — якобы тайного мужского союза, строго охранявшего свою недоступность и стремившегося к проведению своих узаконенных ритуалом культовых действий в глубокой обособленности от других религиозных церемоний. Молебствие в честь каждого бога трактуется и подается им почти как самостоятельный культ, мало связанный с остальными. Правда, он упоминает о влиянии католических святых на оформление афрокубинских культов, но замечание это сделано вскользь и не получило развития.

Между тем, пожалуй, основным в афрокубинских культах является их синкретизм, взаимная пронизанность их элементами друг друга, а также католическими реалиями. При посещении культовой церемонии Абакуа в Гаване в апреле 1973 г. я имел возможность лично убедиться в этом: в святилище (отдельная комната в доме, где живет большая семья) был отдельный алтарь, посвященный специально деве Марии, украшен он был среди прочего засушенными растениями, а также скелетами ящериц и черепах, и в первую очередь кропился кровью жертвенных животных- коз и куриц. Кстати сказать, в церемонии принимало участие наряду с мужчинами много женщин, и это — не следствие каких-то нововведений, происшедших в последние годы, но традиционная черта всех обрядовых действии Абакуа. Поэтому Стингл не прав, называя Абакуа мужским союзом. Не прав он и в том, что считает этот союз тайным; то, что люди, исповедовавшие этот культ, предпочитали справлять все обрядовые церемонии в тайне, проистекало лишь в результате их прежних преследовании со стороны буржуазного правительства. Революционное правительство Кубы дало возможность открыто проводить все обряды Абакуа, и они потеряли сейчас всю свою таинственность. Преувеличивает Стингл и исключительную приверженность кубинцев африканского происхождения этим обрядам: лица европейского происхождения составляют значительный процент среди тех, кто до сих пор верит в африканских богов.

Главы, посвященные индейцам, содержательные как и вся книга, также имеют пробелы. Стингл пишет об истории их изучения, называя имена американского этнографа Стюарта Кьюлена и кубинского географа Антонио Нуньеса Хименеса. Однако еще на рубеже третьей и четвертой четвертей прошлого века на востоке Кубы, у индейцев побывал знаменитый немецкий путешественник и этнограф Адольф Бастиан, производивший там даже антропометрические исследования. К сожалению, результаты этих исследований остались неопубликованными, не сохранились, по-видимому, и антропометрические бланки; во всяком случае попытка обнаружить их, предпринятая мною в ноябре 1972 г. в Берлине, окончилась неудачей. Путешествие Бастиана — это начало изучения кубинских индейцев европейской наукой, и в этом его непреходящее значение. К началу 50-х годов нашего столетия относится работа на Кубе известного генетика Раглза Гэйтса. Он посетил Восточную Кубу в 1952 г. и параллельно с антропологическим изучением потомков от смешанных браков, что было основной целью поездки, исследовал несколько индейских семей. Это путешествие непосредственно примыкает по времени к экспедициям Стингла.

В первой экспедиции Стингла, а именно она и ставила перед собой научные задачи, участвовало еще три научных работника — антропологи Вульф Вениаминович Гинзбург, Мануэль Риберо де ла Калле и Милан Поспишил. Сначала предполагалось, что собранные экспедицией материалы будут опубликованы совместно этими тремя исследователями, но смерть профессора Гинзбурга в 1969 г. задержала выполнение этого плана, и пока мы имеем лишь предварительные сообщения о проделанной работе. Рассказ Стингла дополняет эти предварительные сообщения живыми подробностями о работе экспедиции и дает представление о тех бытовых трудностях, которые пришлось преодолеть.

Целью сбора антропологических материалов среди индейцев было выяснение вопроса об их происхождении. Стингл правильно пишет о том, что они отличаются исключительно малым ростом. Приводимая им родословная, правда. — случай редкий даже среди индейцев: женщины ростом в 133 см и мужчины ростом в 144 см встречаются не часто. Но средний рост мужчин, по данным Поспишила — приблизительно 150 см, женщин — примерно 143 см. Я при измерении почти 200 взрослых индейцев разного возраста в весенние месяцы 1972 и 1973 гг. получил близкие цифры. Это немного больше, чем у карликовых популяций Центральной Африки, но все равно позволяет отнести кубинских индейцев к максимально малорослым группам. В латиноамериканской антропологической литературе сейчас остро дискутируется вопрос о роли малорослых и даже карликовых форм в процессах расогенеза в Южной Америке и все больше голосов раздается в пользу того, что роль эта была довольно значительной. Данные о потомках кубинских индейцев являются существенным аргументом в пользу такой точки зрения.

Именно малый рост подчеркивает Стингл, когда он ищет доказательства южноамериканского, а не центральноамериканского происхождения кубинских индейцев. Строго говоря, это неверно-малорослые группы есть и в Мексике, хотя по существу Cтингл вполне прав. Кубинские индейцы похожи на коренное население северных районов Южной Америки по многим важным признакам. Существенным аргументом в пользу южного и юговосточного, а не западного пути заселения Кубы является распределение течений: одно из них идет с южноамериканского материка на Гаити и затем к Кубе, тогда как от Мексики и Флориды Куба отделена сильнейшим течением, выходящим в океан. Не последнюю роль в доказательстве именно такого пути заселения Кубы играют и археологические данные. Что касается времени заселения, то нельзя не упомянуть о новейшем открытии стоянки Левиса, которая датируется IV тысячелетием до н. э. Это, по-видимому, пока древнейшая стоянка на Антильских островах.

10 лет — большой срок в современной жизни, особенно большой в условиях революционной Кубы. Поэтому описание восточной Кубы и условий жизни индейцев создает то же впечатление, что и характеристика афрокубинских культов: черты архаики, о которых пишет Стингл, канули в прошлое. До многих из тех пунктов, в которых работала экспедиция, проложены великолепные шоссейные дороги, и даже до отдаленных деревень сейчас можно проехать на автомашине, хотя и с некоторым трудом. У индейцев, как и у афрокубинского населения этих районов, нет никакой оторванности от мира, они слушают радио, бывают в Гуантанамо и в Сантьяго. С точки зрения закономерностей этнических процессов в современную эпоху теоретически интересно, что потомки индейцев мало смешиваются с остальным населением и пока сохраняют представление о своей обособленности. В данном случае единственными факторами сохранения национального самосознания выступают память о своем особом происхождении и своеобразные антропологические особенности. Однако, несомненно, что мощный процесс национальной консолидации в конце концов подчинит себе эту локальную центробежную тенденцию, тем более что она и теперь уже выражена не очень сильно.