В горы к индейцам Кубы

Когда сепаратистскому правительству «независимого» юкатанского штата не удалось осуществить стремление устроиться под протекторат сильных Соединенных Штатов, оно снова покорно вернулось к Мексиканской Республике. Однако торговля индейскими рабами не прекратилась. Наоборот, когда правителем полуострова Юкатан стал Аугустин Асерето, торговля начала процветать еще лучше. Ибо не слишком богатый мексиканский генерал понял, что тут перед ним открывается подлинное золотое дно, и он отодвинул свои губернаторские обязанности на второе место и со всей своей энергией стремился урвать себе долю в бизнесе по продаже индейцев. Он даже направил войска на территорию, освобожденную индейскими повстанцами, чтобы любой ценой захватить столицу республики майя — Чан (Санта Крус); что был первый значительный город, который индейцы создали в послеколумбовский период в Америке. Ибо генерал надеялся, что в Чане ему удастся захватить в плен большое число индейцев.

Со сбытом хлопот не было. Куба теперь принимала любое количество невольников. Передо мной обширное сообщение Cyapecа Наварры, специального поверенного мексиканского президента Бенито Xуapeca, который позже здесь, на Юкатане, изучал подробности этой бесчеловечной торговли, Суарес Наварра указывает, что с полуострова на Кубу вывозилось каждый месяц не менее ста юкатеков. Так, например, только корабль «Мехико» с грузом рабов-индейцев прошел путь между Юкатаном и Кубой сорок шесть раз. Наконец и вся рыболовная флотилия Франциско Марти, который имел исключительное право на рыбную ловлю у побережья Юкатана, бросила рыбный промысел и вместо морской живности перевозила в своих пропахших рыбой трюмах пленных майя.

За юкатеками

Генерал Асерете и другие экспортеры в принципе могли бы продать, меридскому представительству кубинских плантаторов любое количество индейских невольников, но, увы, их не было. Армия майя, охранявшая свою независимую индейскую республику на востоке Юкатана, была неплохо вооружена оружием, отнятым у белых эксплуататоров, и поэтому генерал Асерете и его приспешники не рисковали встретиться с индейцами в открытом бою. Губернатор стал посылать свои отряды в деревни майя на территорию, которой он владел, и солдаты уводили оттуда их мирных обитателей. Потом индейцев продавали на Кубу за ту же цену, но с гораздо меньшим риском.

Однажды случилось, что корабль, который вез рабов на Кубу (в данном случае это был испанский пароход «Ла Унион»), был случайно остановлен мексиканским каботажным судном «Глориа». Сохранилась запись допроса, учиненного капитаном «Глории» надсмотрщику, сопровождавшему партию индейцев на «Ла Унионе». Из этого материала явствует, что на корабле было тридцать индейцев. Экспортером являлась фирма «Пон» в Мериде. Четырнадцать рабов должна была получить гаванская фирма «Бустаманте. Ромеро и Сиа», шестнадцать — другая гаванская компания «Льянуса» (тот же самый надсмотрщик вез в том же году, но уже в следующих рейсах тринадцать, девятнадцать и еще двадцать трех индейцев).

Кто были эти «военнопленные»? Первым в списке тридцати рабов стоял индеец Канче из деревни Уалатукупулу. Военнопленный? Ничего подобного! Канче был слугой у плантатора Осорно. Обычно те, кто служат, получают плату. Обычно. Канче же не получал за свою службу уже девять лет ни центаво. Как раз наоборот. Сеньор Осорно посчитал, что Канче работал «не достаточно» и что именно он, слуга, должен зa плохое исполнение службы своему хозяину шестьдесят девять песо. И вот он своего слугу продал (вместе с его женой) господину Пону, который в Мериде поставлял кубинскому торговому представительству пленных индейцев. Из вырученных шестидесяти девяти песо сеньор Осорно выделил несколько монет местному полицейскому начальнику. Тот индейца-слугу и его жену заковал и послал под конвоем в Мериду. Здесь все еще в оковах ждали Канче и его жена шесть недель приезда работоргового корабля. Следующие два в списке военнопленных: Хосе и Лоренса Кануль. Первому — одиннадцать лет, его сестренке — еще меньше. Они сироты. До сего времени жили в Букцоцу: «Однажды (рассказывает мальчик) пришел господин и отвел нас в Мериду. Он сказал, что господин губернатор собирает всех сироток…» Следующие путешественники: Хуан Ямям — десятилетний, Шестой: Педро Куп, сирота, восьмилетний. Седьмой: Сусано Гумаль- семилетний. Восьмой и девятый: братья Пабло и Хосе Май из Тихуалатана, дети, сироты, как и другие… Такие, следовательно, прибывали на Кубу рабы. Было их в данном случае на корабле «Ла Унион» тридцать, и половина — дети! сироты! Стоили они по три унции золота. Только три унции. Как дешево! Когда прибыли на Кубу, им было десять, иногда даже только восемь лет. Тогдашний испанский губернатор острова прежде всего установил для новых рабов точный перечень наказаний, включая самые тяжелые. Они умирали массами от наказании и от рабства. Но вероятно они не вымерли все. Вот я и решил пойти по следам торговых записей старинных гаванских компаний.

В отличие от негритянских рабов, которых развозили на плантации по всей Кубе, юкатанских майя (юкатеков) размещали только в западной части острова. Судя по немногим данным, которые сохранились о ввозе индейцев-рабов, юкатеки работали преимущественно в южной части провинции Гавана. А большинство этих совпадающих сведений указывает, что местом наибольшего сосредоточения юкатекских рабов был городок Мадругу.

Итак, я со своими друзьями еду в Мадругу. Там мы получаем дальнейшую информацию. Юкатеки живут, оказывается, не в городе, а в особом поселении при государственной ферме. Мы еще раз садимся в вездеход. А некоторое время спустя я подаю руку первому индейцу, которого встретил на Кубе. Он называет себя Хосе Чуско. Так зовут здесь, пожалуй, треть всех мадругских индейцев.

Он рассказывает: мадругские юкатеки, которые здесь первоначально работали как рабы на плантациях сахарного тростника, после ликвидации рабства «стали самостоятельными» и занимались большей частью производством древесного угля. На Кубе это было занятие самых беднейших. Итак, мадругские юкатеки, которые кончили до изнуренна работать на рабовладельцев, стали невольниками торговцев древесным углем. «Часто, — говорит он мне, — мы продавали свой уголь почти даром».

В последние годы жизнь мадрутских индейцев заметно изменилась: Чуско и почти все остальные взрослые юкатеки работают теперь в государственном хозяйстве «Хосе Гарсеран Валлс». И это не обычное хозяйство, а опытная животноводческая ферма. «Мы выращиваем, — сказали мне юкатеки, — породы Санта Гертруда и Шароле, организовали производственную школу при хозяйстве, будем иметь своего ветеринара…» О себе, о том, как они живут и что для них в жизни изменилось, юкатеки не говорят. Но посетитель узнает эти перемены с первого взгляда. В комнате у Чуско — новая мебель, современный радиоприемник из Германской Демократической Республики, его дочь учится в Гаване, а сосед — на курсах в Санта-Кларе. Эти бывшие рабы, а потом угольщики имеют теперь постоянную, хорошо оплачиваемую работу, работу, которая им нравится и которой они гордятся.

Калиста, которая жила в Мексике больше тридцати лет и которая хорошо говорит на юкатанском диалекте майя, устанавливает, что мадругские юкатеки доныне знают ряд слов майя. «Выше в холмах, — сказали мне, — тамошние юкатеки говорят между собой только на этом индейском языке».

Доказательство своего «индейского происхождения» кубинские юкатеки носят прямо на себе. Они, как и другие центрально-американские индейцы, среднего, даже, скорее, небольшого роста, имеют четко очерченные лица, раскосые глаза, мужчины почти безбороды.

Некоторые юкатеки здесь, в Мадруге, уже частично смешались с остальным неиндейским населением этой части гаванской провинции. Меня среди юкатанских мулатов заинтересовали главным образом здешние самбо, в жилах которых кровь юкатеков смешалась с кровью афрокубинцев. Эти индейско-негритянские мулаты в Мадруге, по внешнему облику немного похожие на полинезийцев и иногда чрезвычайно красивые, являются уже детьми Кубы, их новой, общей родины, несмотря на то что одни являются внуками индейцев, которые были объектом торговли, а другие — внуки негров, до недавнего времени также несвободных.

По следу индейцев

Так в Мадруге мы нашли впервые живых, современных индейцев Кубы. Юкатеки, конечно, не являются коренными, «автохтонными» индейцами Кубы. Те, по доныне широко распространенным представлениям, вымерли уже задолго до наших дней. Но действительно ли это так? Действительно уже не живет в 1962 году (когда я на Кубу приехал в первый раз и главным образом для того, чтобы ответить именно на этот вопрос) в диких восточных горах ни одного потомка подлинных предколумбовских таинов и сибонеев?

Я верю, что живут. И хотел бы туда поэтому отправиться. Однако тучи войны, которые тогда во время карибского кризиса собирались над островом бородачей, естественно, воспрепятствовали мне осуществить это намерение.

Через неполных два года я вернулся на Кубу с той же целью. Вскоре после моего второго приезда в Гавану при поддержке Кубинской академии наук и Гаванского университета отправилась в горы восточной Кубы небольшая экспедиция. В дальнейшем я вернулся в восточные горы со следующей экспедицией снова, на сей раз в обществе чехословацких кинематографистов.

Если, следовательно, на Кубе еще сохранились индейцы, то мы должны искать их только в области, удовлетворяющей нескольким основным предпосылкам: она должна быть очень труднодоступна, должна была бы этим индейцам предоставить по возможности полную изоляцию и при том это должна быть область, археологический материал из которой доказывал бы, что там в предколумбовский период жили многочисленные индейские группы.

Искали мы и сведения об индейцах жимарронах, которые после конкисты ушли от смерти или пожизненного рабства в кубинские горы. И наконец, искали мы на Кубе такую область, которую современные исследователи не знали бы слишком хорошо.

Всем этим требованиям удовлетворяла на Кубе одна-единственная, хотя и обширная область — гористая внутриостровная часть восточной половины провинции Ориенте. Именно туда направились наши экспедиции. Надо заметить, что тогда в научных кругах за рубежом полагали, что вопросом существования потомков предколумбовских индейцев на Кубе за последние пятьдесят — сто лет вообще ни один исследователь не занимался. Непосредственно же на Кубе было распространено мнение, что местные индейцы уже давно вымерли и что, следовательно, нет смысла их искать.

Этот взгляд более или менее разделялся и в специальных трудах. Даже и самый известный, самый обширный американистский труд в мире — «Handbook of South American Indians»[5], который повествует об индейцах Антильских островов и континентальной Южной Америки, из 5000 (!) страниц текста посвящает индейцам послеколумбовского периода всего-навсего четверть страницы! В XIX веке, согласно этому справочнику, индейцы еще жили в нескольких местах Кубы. При этом последнее сообщение о кубинских индейцах в этом справочнике относится к 1900 году.

В провинции Ориенте я был пять раз. Во время первой поездки я посетил одно из мест, о котором американистский справочник говорит, что здесь еще во второй половине XIX века жили кубинские индейцы. Это место называется Эль Каней. Ныне Эль Каней является важнейшим центром выращивания тропических фруктов, главным образом ананасов.

Но об индейцах во всем ароматном Эль Каней и его окрестностях ни слуху ни духу.

Весь этот маленький раздельчик, который относится к послеколумбовским индейцам Кубы, опирается на сообщение доктора Стюарта Кьюлена — сотрудника «Музея наук и искусств штата Пенсильвания» в Филадельфии. В журнале музея доктор Кьюлен рассказывает о разных индейских группах, которые он посетил в основном именно в Канее. Гораздо важнее для меня, однако, показалась другая часть сообщения Кьюлена, в которой путешественник вспоминает о своем посещении города Баракоа. Местные сливки общества пригласили его на кофе в свой клуб. Кьюлен наверняка скучал, но не долго. Когда президент клуба «Унион» выяснил, какие специфические интересы имеет этот странный американец, он начал ему рассказывать. А теперь уже предоставим слово самому Кьюлену: «В Дос Брасос, примерно в 60 милях от Баракоа, живет 100 семей индейцев, которые носят фамилии Рохас и Рамирес и которыми правит вождь по имени Анкита. Он (господин Канья, президент клуба «Унион») узнал о них, когда курсировал во время минувшей войны по внутренним районам острова. Вождь индейцев подарил ему каменный топор. Эти индейцы говорят на старом испанском, однако очень плохо. Женятся исключительно между собой…»

Сведения президента клуба Стюарт Кьюлен проверить не мог. Во внутреннюю часть самой восточной области Кубы иностранец тогда не проник бы. Для нас, однако, сообщение Кьюлена было неоценимо. Данные звучали точно: в шестидесяти милях — это означает в шестидесяти милях к западу от Баракоа (к востоку, северу и югу от Баракоа расположено море) — жило 70 лет назад 100 семей индейцев, которые — и это было очень важно — женятся только между собой. Семьдесят лет — время небольшое, и мы имели право надеяться, что найдем здесь не только индейских мулатов, но и чистокровных индейцев! Из более поздних сообщений об индейцах восточнокубинских гор самым интересным является рассказ тогдашнего президента Кубинской академии наук доктора Антонио Нуньеса Хименеса. Еще почти мальчиком он предпринял экспедицию в восточные горы, целью которой было найти истоки реки Тоа. Когда мы готовились к поездке в провинцию Ориенте, то, естественно, изучали все немногочисленные описания внутренней части этой самой восточной части Кубы. Так попало нам в руки и почти неизвестное сообщение об экспедиции на реку Тоа, помещенное в окружной газете, выходившей в городке Мансанилья. Похоже, что после многих лет я был первым, кто в Национальной библиотеке имени Хосе Марти в Гаване заказал уже порядочно пропыленный годовой комплект этого издания за 1948 год. Я выписывал из него географические сведения, которые могли бы при случaе пригодиться для экспедиции, с интересом читал и рассказ о полных приключений поисках истоков реки Тоа. И дочитал до места, где описывалось, как экспедиция, идя на юг, дошла до горного хутора, который местные жители называли Бернардо. Там экспедиция хотела получить проводника, который провел бы ее через незнакомую сельву к Баракоа. Но едва члены экспедиции вошли в горное селение, их задержала группа местных жителей. А этими жителями Бернардо были индейцы! Нуньес Хименес называет их ятерас, или индейцы из Ятерас, по названию реки, которая протекает через эту область.

Ятерасские индейцы приняли экспедицию крайне враждебно. Из группы мужчин, с ненавистью смотревших на пришельцев, вышел вождь и начал кричать: «Собирайте свое барахло и проваливайте отсюда, пока есть время! Это наша земля. И мы вас не пропустим». Маленькой экспедиции Нуньеса удалось, наконец, снискать доверие индейцев, и она затем уже без большой опасности могла продолжать свой путь. А поскольку Нуньес Хименес вернулся, а потом еще и на страницах журнала «Орта» рассказал о приключениях своей экспедиции, мы можем использовать его сведения (до того, вообще говоря, оставленные без внимания) в качестве главного аргумента в пользу организации экспедиции.

Свидетельство выдающегося кубинского географа помогло нам получить согласие и необходимую поддержку властей, и наконец мы могли начать подготовку к первой комплексной экспедиции, которая будет заниматься проблемой существования индейцев на современной Кубе.

Путумайо Кид и другие

В экспедиции участвовало шесть человек. Нам был предоставлен советский вездеход, приспособленный для езды в горах. Того, который сидел за рулем, звали Рафаэль Санчес. Это имя мы, однако, узнали только из его водительских прав. Себя он называл Путумайо Кид. Для кубинца слишком необычное, слишком претенциозное имя. Путумайо Кид не дал себя долго уговаривать и сам с гордостью рассказал, как приобрел его. Куба, главным образом собственно Гавана, была до революции неким кладезем наслаждений для иностранных туристов. Дома они не могли играть в азартные игры, и колеса рулеток завертелись в игорных домах Кубы. Дома они не могли ставить на игроков баскской пелоты и ставили на профессионалов здесь, в Гаване. Хотя в соседних Соединенных Штатах и существует профессиональный бокс, но все же сюда, на Кубу, и на Пуэрто-Рико ездили американцы и канадцы, чтобы потешить себя зрелищем черных «спортсменов», которые на ринге для вящего развлечения публики разбивали друг другу челюсти и выдирали брови. Такую профессию имел перед революцией и Рафаэль Санчес. Крепкий негр, твердые, мужественные черты лица-для зрителя просто идеальный тип боксера. Агенты быстро обратили внимание на молодого негра, натренировали его, и вот за большие доллары Рафаэль Санчес дрался со своими соотечественниками между веревок ринга. Однако звонкое испанское имя для боксера-профессионала не подходит. Поэтому менеджер наделил его именем Путумайо Кид. И с каждым ударом, который день за днем сокрушал Рафаэлю мозг, вдалбливалось молодому боксеру его новое имя. И одновременно из него выбивалось благоразумие, отвага и достоинство.

Новая кубинская власть запретила профессиональный бокс. А Путумайо Кид? Он умел водить машину и стал шофером. Однако многочисленные удары, которые бичевали мозг и нервы Путумайо Кида, сделали свое дело. Рафаэль Санчес за рулем нервозен, боится шоссе, боится горных дорог, пробуждается среди ночи. Услышав собачий лай, хватается за пистолет. За большие доллары у него взяли мозг и имя. Рафаэль живет воспоминаниями. Тогда, на ринге, он был молод и силен. Никто после борьбы не получал больше тех зеленых бумажек, чем Путумайо Кид. Но деньги и славу унесло время. У него осталось только экзотическое прозвище. И он важно говорит при знакомстве:

Господа, моя имя — Путумайо Кид». Путумайо Кид, конечно, совершенно исключительный случай. Я восхищаюсь девяноста девятью кубинцами из ста. Например, вот этим немолодым бородачом, что сидит на сиденье возле Кида. От бороды у него остался только небольшой кустик под подбородком. Его зовут Родольфо Пайарес, точнее говоря, лейтенант Пайарес. Там, в горах, на востоке в те годы еще бродили последние остатки контрреволюционных банд. Сотрудники Кубинской академии наук и Гаванского университета, которые снаряжали нашу экспедицию, подумали о безопасности путешествия. У лейтенанта Пайарес через плечо чехословацкий автомат, который в горах он не снимает даже в минуты коротких привалов, на боку пистолет. Лейтенанта Пайареса еще с мальчишеских лет интересовала археология. В выходные дни, а потом и во время отпуска он выходил искать индейские могилы, с несколькими столь же увлеченными товарищами раскапывал их, искал индейскую керамику, каменные и ракушечные инструменты первых кубинцев. Таких любительских археологических групп существовало в дореволюционной Кубе несколько. Часто они приносили больше вреда, чем пользы. На упорного Пайареса обратили внимание настоящие исследователи, научили его серьезно работать и, наконец, теперь лейтенанту Пайаресу предложили место в археологическом отделении Антропологического института Кубинской академии наук[6].

Жизнь выпускными экзаменами не кончается. И на Кубе пока не действует правило, что если ты чему-нибудь выучился, то это должно стать профессией на всю жизнь. Железнодорожник, а потом офицер Пайарес стал археологом — и неожиданно археологом хорошим. Он выпустил уже свою первую маленькую книжку и выпустит, наверное, и следующие. Лейтенант Пайарес имеет фактически две работы — он является профессиональным офицером, но вместе с тем работает еще и в Академии наук. Интерес к индейцам и военный опыт лейтенанта Пайареса буквально предопределили его место в качестве участника нашей экспедиции.

Третьим членом экспедиции был профессор Риверо, полное имя которого — доктор Мануэль Риверо де ла Калле, симпатичный человек, один из лучших знатоков культуры доколумбовых индейцев Кубы и, кроме того, заведующий известным Музеем Монтане при Гаванском университете. Задачей профессора Риверо, так же как и задачей двух других членов экспедиции, будет главным образом проведение антропологического исследования индейцев, если нам действительно удастся встретиться с ними. Предполагалось изучить физические особенности этих людей, и позже они должны будут сравниваться с физическими признаками первоначальных обитателей Америки, как они известны на основании палеоантропологических исследований в других частях континента.

Ту же задачу имеет и советский член этой международной экспедиции, ленинградский ученый, профессор Вульф Гинзбург, «Старик», как мы его иногда называли. Ему скоро семьдесят один год, но я бы этого не заметил. Он взбирается на самые высокие горы, проходит самые глубокие топи, вдобавок имеет хорошую экспедиционную подготовку: пять или даже шесть экспедиций на Алтай, в Каракалпакию и в горы Таджикистана. В нашей экспедиции профессор Гинзбург выполняет еще одну задачу. Как и многие другие антропологи, он изучал также медицину и является «по совместительству» врачом нашей экспедиции.

Такова, следовательно, первая четверка членов экспедиции. Три кубинца и советский антрополог. Другими двумя участниками экспедиции являются чехословаки — доктор Милан Поспишил и я. О нас двоих говорить не буду. Я должен только отметить, что оба мы по мере своих сил стремились, чтобы и наша работа внесла свои вклад в добрую славу, которую завоевала на Кубе наша родина трудом чехословацких рук и умов.

Подаренный череп

Эти шесть человек — водитель, военный и четыре научных работника отправились, следовательно, чтобы найти в неприступных горах самой восточной части Кубы последних индейцев сладкого острова. Мы едем в восточные горы. Но это еще весьма неточная цель! Нуньес Хименес указал название одного индейского поселения, того самого Бернардо, из которого тогда местные индейцы хотели прогнать его экспедицию, а из статьи Стюарта Кьюлена мы выписали, что «в шестидесяти милях западнее Баракоа живет (лучше сказать жило в 1900 году) 100 индейских семей». Но восточные горы обширны: местность без дорог и горы без конца, и поэтому нам нужна другая, более точная цель. Хотя мы везем с собой старые военные карты, составленные на основе аэрофотосъемки, которую на Кубе вела еще перед революцией одна американская компания, но названия поселении в горах, отмеченные на карте, пока нам совершенно ничего не говорят. Куда же идти? А главное — в каком направлении? На такие вопросы в Гаване мы ответа не получим.

Итак, одним ноябрьским утром 1964 года мы уезжаем из Гаваны, светящейся веселыми неоновыми огнями, далеко на восток, чтобы найти тех, которые жили здесь на Кубе задолго до того, как загорелась первая реклама, задолго до того, как выросли Гавана и Сантьяго. Задолго до Колумба. Область, которую мы наметили для наших поисков, охватывает восточнокубинские округа Гуантанамо, Ятерас и Баракоа. Мы решили выбрать оперативной базой Гуантанамо. И вот наш газик час за часом три дня все жмет на восток. Мы уже проехали Матансас и Санта-Клару, Сьего де Авилу, Камагуэй, Ольгин и Сантьяго-де Куба и, наконец., в начале ночи на третий день въезжаем в город Гуантанамо. Мы находимся в 1100 километрах к востоку от Гаваны. Живо в постель, завтра с утра у нас начинается настоящая работа!

Работа — означает в данном случае найти а Гуантанамо людей, которые могли бы нам что-нибудь рассказать о горных территориях самой восточной части Кубы, а главное — об их обитателях. Сначала посещаем доктора Солера Сансаррурена, историка и архивариуса города Гуантанамо. Он живет уже тридцать лет в этом городе.

— Да, говорят, что в горах доныне живут индейцы ятерас, Сам я, конечно, там никогда не бывал, а сюда вниз люди с гор также никогда не спускаются. Но больше меня вам мог бы о них рассказать баптистский священник Молина.

Священник-баптист Молина? Сразу же отправляемся в баптистский храм Гуантанамо, в котором служит Молина. Никогда до этого не был я в баптистском храме, но и в этот раз не успел его хорошенько рассмотреть, поскольку священник забросал нас целой кучей сведений, которые хотя с религией и баптистской церковью мало имеют общего, но для нас могут быть весьма полезными.

Достопочтенный Молина в свое свободное время, как некогда и наш лейтенант Пайарес, занимался археологией. Искал под поверхностью земли следы давнего индейского расселения в своем округе. Хотя живые индейцы его не интересуют, он все же записывал многое из того, что ему рассказывали люди за те четверть века, что он работает в Гуантанамо, о жителях горного района Ориенте, И вот, когда после многочасовой беседы мы выходим из канцелярии баптистского храма, у нас на картах уже отмечено место, которое, по мнению Молины, могло бы быть самым удобным исходным пунктом в эти неприступные места в горах. Оно называется Монте Верде.

Лейтенант Пайарес уносит подаренные нам несколько украшений из ракушек доколумбовых индейцев, которые Молина нашел в одной из пещер округа, а профессор Ривера несет из его дома череп, подлинный таинский, искусственно деформированный череп, самую ценную археологическую находку баптистского священника (ныне этот череп украшает коллекции университетского Музея Монтане в Гаване).

Итак, завтра мы уже можем тронуться в путь…

К индейцам в восточные горы

На следующий день утром наш газик уже бежит по ровной дороге, потом сворачивает в горы. Машина прошла бы при наличии цепей до Фелисидад де Ятерас. Но цепей у нас нет. Узенькая дорога ведет прямо в облака. Повороты, опять и опять повороты. Теперь мы едем прямо над разверстой пастью глубокой долины. Рафаэль (простите меня, Рафаэль, я забыл), то есть Путумайо Кид, почти побелел лицом, смотрит перед собой и тихо ругается. Не знаю, к кому относятся эти горькие проклятия. То ли к дороге, то ли к индейцам, то ли к нам — сумасшедшим, которые неизвестно что хотят увидеть в этих горах проклятых?

Машина скользит, вчера и позавчера здесь был ливень. Неподалеку находится наидождливейшее место Кубы — там выпадает 3800 миллиметров осадков в год. Внизу светит солнце, а здесь ежечасно дождь. Тропинка быстро превращается в илистый поток, месиво грязи, которое позже мучило нас больше, нежели голод и холод. А потом начался труднейший участок пути — Пасо де Муэртос — Перевал мертвых. Бодрящее названьице!

На этом перевале вечная грязь, в которой увязает большинство машин, карабкающихся на Ятерас. И наша, к великому удовлетворению Путумайо Кида, также застряла. Выпрыгиваю из машины, хочу подтолкнуть ее, но тут же по колени утопаю в грязи. Ничего сделать нельзя. Дальше и в самом деле не проедем! Рафаэлю придется остаться у машины; правда, скучно ему не будет, ибо мы не единственные, кто застрял на Перевале мертвых. Позже его, вероятно, вызволят. А мы дальше должны идти уже пешком…

Распределяем снаряжение. А его порядочно… Что, собственно, мы несем с собой? В первую очередь продукты: сухари, рис, сгущеное молоко, мясные консервы, шоколад, немного рома, а также соль и сахар, потом, конечно, лекарства, бинты, гамаки — давнее индейское изобретение, с которым мы теперь к индейцам возвращаемся, несколько шерстяных одеял, карты, антропометр и некоторые другие приборы для наших антропологических обследований, а также еще оружие. Оружия не люблю. Но мы должны его иметь. Там, в горах, еще нет полного мира.

Каждый несет свою часть груза, только «старику» — профессору Гинзбургу мы стремимся дать ношу полегче.

Начинаем подниматься. Первые шаги пути по индейскому Краю. Первые шаги утомительного марша, который, как нам потом казалось, никогда не кончится. Пять человек идут, бредут в скользкой мешанине грязи шаг за шагом, метр за метром. Начинается дождь. Мокрые, грязные и усталые, мы приходим, наконец, в первую деревню-Фелисидад до Ятерас. Крохотное селение, исходная база караванов мулов, которые отсюда идут дальше в горы. Около Фелисидад до недавнего времени Куба определенно кончалась и начиналась страна под названием Hie sunt leones — здесь живут львы [7].

Проводник каравана мулов показывает в небеса: — Если пойдете этим направлением, то дойдете до поселка Монте Верде. И там, там уже живут индейцы.

Да, это то Монте Верде, о котором нам рассказывал Молина. Благодарим проводника каравана и отправляемся в дальнейший путь. Мулов у нас нет, следовательно, мы должны тащить свой груз на собственном горбу. За Фелисидад переходим вброд горный поток. Первый из тысячи, которые, вероятно, еще встретятся на предстоящем пути. И опять дождь. Как вчера, как и все последующие дни.

Монте Верде и в самом деле в небесах. Тучи трутся о вершины гор. разрываются и льют потоки воды на эту невеселую деревню. Мы добрались туда после единственного короткого привала в роще диких апельсинов — лим, как их тут называют, только к вечеру. Рядом стоит необычный дом. Это ЛКБ — отделение борьбы против бандитов. Неприступные, дикие, затуманенные и дождливые горы служили в то время укрытием для всея реакционеров, выступавших против республики. И здесь я увидел своего первого кубинского индейца, именно здесь, на станции Монте Верде, в обычной деревенской одежде, но в берете милиционера и с автоматом в руке.

Поиски Рамиреса Рохаса

Да, этот строгий страж горного гарнизона, насколько я Понимаю, бесспорно индеец. Наряду с физическими признаками, выразительно характеризовали в нем индейца, об этом свидетельствовал еще один признак — его имя. Дело в том, что в публикациях, в которых говорится о послеколумбовых кубинские индейцах, указываются лишь два имени местных индейцев Рамирес и Рохас.

Нуньес Хименес вспоминает, например, что вождь индейцев,

с которым встретилась в Бернардо eго экспедиция, именовался Целестино Рохас. А доктор Кьюлен вспоминает, как во время вечерники в баракоанском клубе «Унион» президент клуба рассказывал, что «в шестидесяти милях от Баракоа живет около ста семей индейцев, которые именуются Рохас и Рамирес»!

С полным правом я мог, значит, считать, что два этих имени являются не только обычными фамилиями, но для американиста, который отравился искать индейцев, и путеводной нитью, свидетельством возможного индейского происхождения носителей этих имен. Я задал милиционеру ЛКБ, бесспорно индейцу, вопрос, который я для своего первого индейца уже давно приготовил:

— Вас зовут Рамирес или Рохас? Спрошенный с воодушевлением подтвердил:

— Да, compadre[8], меня зовут Рамирес Рохас (кубинская фамилия всегда составляется из фамилии отца и фамилии матери). Ты меня знаешь?

— Нет, не знаю. Но я хотел бы с тобой познакомиться, Рамирес.

А также со всеми остальными, которых зовут так же, как тебя. Видишь ли, я пришел искать в горах именно Рамиресов и Рохасов.

После этих слов мой собеседник потерял сдержанность, строгость и воинскую выправку, которые требуются от милиционера, и рассмеялся.

— Мне жаль тебя, compadre. Здесь, и еще больше там, за горами, в долине Сан Андрес и Ла Эскондида, в Левисе и Ранчерии, в Паленкито и Каридад де лос Индиос, там всюду живут

только Рамиресы и только Рохасы. Все мы, собственно, одна семья. Но даже я не знаю всех. А живу тут с рождения.

Я ему, конечно смешон. Но благослови его боже зa эту насмешку. Ведь я как раз узнал то, что хотел узнать, во-первых: «Мы здесь все Рамиресы и Рохасы» — это означает, что здесь живет ряд людей, как мы хотим верить, действительно индейского происхождении, и, во-вторых; милиционер сказал, что Рамиресы и Рохасы живут также в Сан Андресе, Ла Эскондиде и еще в других местах. Он, собственно, не мог лучше указать дальнейшую трассу, по которой нам следует вести свои изыскания. Наш разговор (первый индеец был для меня как первая книжка под рождественской елочкой, я бы ее рассматривал и беседовал бы с нею до ночи) прервал командир станции, которого приход подозрительных иностранцев оторвал oт ужина.

Командир горной роты ЛКБ обязан не доверять неизвестным. В горах тогда бродили часто очень опасные люди. Но ледок не доверия быстро растаял. И вскоре Исидоро (так его звали) пригласил нас в свою «главную ставку», из которой он контролирует всю эту зону внутренней горной части Ориенте. Исидоро не индеец. Он сказал нам, что пришел сюда совсем недавно, его дом на севере — в Саге, но свой район он знает хорошо и знает также, где живут люди, которые могли бы нас интересовать. И снова повторяет названия поселков, которые я уже знаю от Рамиреса Рохаса. Исидоро их часто посещает. Ведь он там всюду имеет своих солдат-добровольцев. Только командиры отрядов ЛКБ являются кадровыми военными. Личный состав этой надежной стражи в горах составляют добровольцы, люди. дважды, а зачастую и трижды в неделю покидают свои поля, чтобы помогать хранить спокойствие острова.

Потом у огня Исидоро рассказал нам десятки историй, малых и больших драм, которые принесла здесь, в горах, вокруг Моте Верде эта борьба с бандитами. Я еще не подозревал, что через несколько месяцев, во время следующей экспедиции, мы попадем прямо в центр такого столкновения, на поле боя этой необъявленной войны.

Военные рассказы угасают с последними языками огня. Но нам еще не хочется спать… Снова и снова мы расспрашиваем о местных жителях. А потом обращаемся к Исидоро с просьбой дать нам носильщика.

Исидоро немного задумывается и потом говорит:

— Я дам вам, товарищи, Гойю. Это лучший носильщик и лучший погонщик мулов в здешних краях. И знает горные тропы, как никто другой.

— Как же его зовут, Гойя? — Да, Гойя. Мы так называем его, но его, собственно, зовут Грегорио Рамирес. Там, в поселке, где он живет, обитают одни Рамиресы. И мы, значит, для отличия зовем его Гойя.

Нам повезло!

Затерянная долина

С Гойей мы познакомились, конечно, уже утром. А пока была ночь, первая ночь и первый ночлег на индейской земле. Меж четырех столбов мы подвесили гамака и легли в них. Однако гамак узкий, и удобство дает только тому, кто умеет им пользоваться. Укротить гамак, все равно что укротить жеребца. Но мой был особенно непослушен. Распознав во мне неопытного «спальщика», он «оборонялся», и, когда я собирался перевернуться на другой бок, гамак сразу же сбрасывал меня на землю. Так я, как эскимос учится плавать в каяке, учился поворачиваться в гамаке. Теперь, после нескольких ночей на разных бивуаках мы управляемся с гамаками с уверенностью профессиональных канатоходцев. Но тогда! В одном гамаке пытался повернуться профессор Гинзбург, в другом стремился уснуть Милан Поспишил. Не спали и кубинцы. Поселок Мойте Верде лежит в местах пустынных и диких. На открытом плато ночью дует холодный ветер, ртуть термометра вопреки информации учебников о тропическом климате Кубы здесь, в горах, падает к полуночи почти до нуля. Мы ругаемся. Милан бранит гамак, кубинцы — мороз.

Я встал, чтобы немножко пройтись. Небо простиралось низко над землей, хотелось тронуть ближайшую звезду. Веселые и молодые звезды золотили весь небосвод, и я смотрел туда, где это низкое небо встречалось с горой. Там за лесом живет Гойя, там за лесом — похоже, что и в самом деле, — начинается мир индейцев.

Нам не пришлось искать Гойю. Утром он пришел на станцию с мулом сам. Как и все индейцы, которых я потом здесь узнал, Гойя тихий, не бросающийся в глаза, с виду замкнутый, почти печальный.

Мы нагрузили на его мула все, что возможно. Остальное будем нести сами. Потом простились с командиром Исидоро и с миниатюрным селением Монте Верде. Конечно, вскоре опять начался дождь! Путь, который в сухой период был бы почти туристской прогулкой, становится адом. Шаг за шагом мы продвигаемся в этой часто полуметровой грязи в направлении Сан Aндpeca. Дорога исчезла под грязным месивом, но заблудиться мы не можем, справа и слева тропу стережет лес, почти джунгли.

А девственный лес поет. Никогда потом я уже не слышал этого удивительного оркестра. Первую скрипку в нем играют какие-то горные сверчки, жужжащие мухи, мерзкие москиты. шумят тонкие листья диких апельсинов. А сверху по этой непроницаемой крыше девственного леса стаккато барабанит дождь.

Только колибри, которых я на этой дороге увидел на Кубе впервые, невзирая на полные потоки, невозмутимо перелетают с куста на куст, крохотные, как шмели, и очаровательные. Когда я после чертил карту дороги, то назвал этот длинный отрезок между Мойте Верде и Перевалом живых — Дорогой колибри.

С обеих сторон дорога колибри окаймлена девственным тропическим лесом. Только в одном месте слева от дороги открывается свободное пространство. Здесь некогда индейцы выжгли часть джунглей, посадили маниок, батат, бананы, а вокруг горного поля поставили свои хижины, маленькие, как игрушки. Та, что ближе к дороге, принадлежит Гойе. Правильнее, не только ему, в хижине две комнаты, в одной из них живет наш индейский носильщик со своей женой Викторией Рохас Рамирес и четырьмя детьми (Гойе в этом году исполнилось 29 лет), а в другой живет другая семья — негры с Гаити.

Наши антропологи начинают свои исследования с дома Гойи. А потом отправляются и в остальные хижины затерянного безымянного поселка. Немного просохнув под крышами индейского селения, мы решаем продолжать свой путь. Дождь льет, разумеется, как и прежде, даже, может быть, еще больше. Сколько километров нам еще остается до Сан Андреса? Гойя утешает: «Уже только два часа!»

Дорога все поднимается, хотя и понемногу. Вдруг джунгли сразу исчезают и мы оказываемся на небольшом перевале. Длинный, утомительный путь стоил этого прекрасного вида. Защищенная со всех сторон высокими горами, покрытыми девственным тропическим лесом, лежит в долине речки Сан Андрес деревня того же названия, а вокруг нее несколько других индейских селений. Мы стоим на перевале, от хлещущего дождя нас теперь уже не защищают, как раньше, ветви деревьев, но зачарованные красотой пейзажа, мы этого не замечаем. А Гойя показывает мне:

— Здесь, за той горой, живет Эвариста, там — Валенсио, которой в этом году будет сто девять лет. А там, где зреет кофе, живет мой двоюродный брат — Карлос Рамирес.

Тот, кто посмотрит с перевала на эти самые затерянные на свете деревни, наверняка поймет, почему индейцам удалось пережить здесь ужас конкистадорских лет. Сюда, в эту далекую долину, замкнутую со всех четырех сторон света горами и зарослями джунглей, конечно, не смог вступить ни меч, ни крест завоевателей. Индейские горы открылись, только когда победила кубинская революция. До этого это была долина без короля, долина без бога. Я в экспедиционной карте так и наименовал Сан Андрес: Долина без бога. А перевал, на котором кончилось наше тяжкое путешествие с Перевала мертвых, я окрестил Перевалом живых. Кто дошел до перевала, тот оставляет все страдания позади. Начинается спуск…

Останавливаемся у первой хижины. Печальные развалины маленького дома без стен и с разломанной крышей стережет старик. Конечно, индеец. Ему больше восьмидесяти лет. Циклон «Флора» уничтожил его хижину, в которой он жил всю жизнь. Внизу в деревне у него дочь, но отсюда ему уходить не хочется. Он посиживает у огонька, который разводит на утрамбованном полу разломанной лачуги, с утра до вечера один, и только случайные путники являются единственными людьми, с которыми он может поговорить. Я проходил между Перевалом живых и Сан Андресом еще дважды и всегда встречал здесь дедушку, у которого «Флора» отобрала и дом, и радость.

В Сан Андрес мы идем наверняка. Гойя уже знает, какие люди могут нас интересовать. Он ведет нас в такие хижины, где живут чистокровные индейцы. Наши антропологи, естественно, интересуются не только индейцами, но и индеанками. А для такого обследования нам необходимо сотрудничество с какой-нибудь местной женщиной, умной и сообразительной. И такую помощницу нам Гойя находит. Ее зовут Нельба Роза Ромеро Рамирес. Ей двадцать два года, типичная ятерасская индеанка, и, по правде говоря, самая красивая индеанка, которую я видел во время своих путешествий по горам Кубы.

Работы у нас теперь по уши. Приходится разделиться на две группы. Все (мы все же мужчины) хотели бы идти с Нельбой. Но это не проходит, и другую группу по Сан Андресу повела мать Нельбы. Мы работали в Сан Андресе в тот день до наступления ночи. Ходили от хижины к хижнне, от селения к селению в этой Долине без бога, а когда взошла луна, снова разбили здесь свой лагерь — кампараменто, Гойя долго еще посвящал нас в искусство спанья в гамаках, но мы так устали, что заснули бы и стоя. «Спокойной ночи, Гойя! Спокойной ночи, Нельба! Теперь нужно спать…»

На следующий день наша экспедиция покидает Сан Андрес. Дождь-неужто он никогда не перестанет идти? — припустил еще пуще. Мы хотим сегодня выйти из деревни Сан Андрес в восточном направлении, пересечь горы и дойти до района, где, это уже теперь наверняка знаем от минимум двадцати информаторов, живут почти исключительно индейцы. Нашей целью является одни из поселков этого района — Ла Эскондида.

Совсем рядом, около километра за Сан Андресом, есть маленький поселок, где мы хотим познакомиться с несколькими индейскими старушками. Одной якобы девяносто, другой сто три, а третьей, как утверждает Нельба, даже сто девять лет. Этот километровый участок пути к старушкам мы шли более часа. Грязь по пояс, она нам уже почти не давала возможности передвигаться. С трудом вытаскиваем друг друга, выглядим страшно, но теперь это неважно.

Когда мы простились со старушками, то должны были решить, как идти дальше. Нельба и Гойя знают, конечно, дорогу: надо идти сначала на Вега де Торо, затем через горы и далее до Эскондиды. По пути надо пересечь двадцать восемь бродов. В этом ливне мы бы утонули в первом же из них. Итак, ничего не остается, как вернуться. Отступать всегда трудно. Прощаемся с Нельбой. И начинаем обратно подниматься на Перевал живых. Восхождение было отвратительным, дождь хлестал в глаза, сбивал с ног, но мы все же поднимались по камням, по обнаженным скалам. За Перевалом живых на Дороге колибри — грязь; собственно, грязью это было вчера. Для того, по чему мы теперь бредем, чешский язык не создал подходящего названия. У каждого из нас есть теперь только единственная, постоянно повторяющаяся задача: вытянуть из грязи левую ногу, стать на правую и надеяться, надеяться, что по счастливой случайности на дне этой потрясающей каши ступня найдет камень или другую опору. Отход от Сан Андреса был, без сомнения, самым тяжким моментом в нашей экспедиции. Но тогда я впервые и по настоящему увидел и оценил своих мужественных и невероятно стойких товарищей по экспедиции!

Каменный рубеж

Итак, в область, о которой мы не сомневались, что она является настоящим центром жизни современных кубинских индейцев, к западу от Сан Андреса, мы не проникли. Мы отступили

сначала в Монте Верде, затем — до Фелисидад де Ятерас, а оттуда вернулись на нашу исходную базу в Гуантанамо. Здесь мы до-полнили свое снаряжение, досыта наелись, взяли новые припасы и на третий день утром тронулись снова в путь, чтобы проникнуть в неприступную область с другой, южной стороны. Горная дорога была еще хуже, чем та, первая, которая вела нас на Фелисидад де Ятерас. Самый же ужасный отрезок ждал нас там, на границе неприступных гор, где дорога взбирается по страшным каменным ступеням на высоте двухсот — трехсот метров над стремниной бурного потока — Ятераса.

В названии рубикона этой второй части нашей экспедиции тоже имеется слово «смерть». Только на сей раз не перевал, а Поворот мертвых. Но это не только повороты той дороги, которая делает из Поворота мертвых врата ада индейской земли. Гораздо более опасны те каменные ступени, на которых машина буксует, а буксование — это значит свободное падение с этих трех сотен метров и потом, конечно, смерть на каменных порогах пенистой реки.

Водители, которые в силу своей профессии обязаны въезжать и съезжать с этой смертной лестницы, ведут, естественно, точный учет жертв Поворота мертвых. В нынешнем году в Ятерас свалилось ровно четырнадцать машин. Пятнадцать — это дьявольски круглая цифра. Будем мы пятнадцатыми? Путумайо Кид не хочет. Отказывается вести машину. Тут ничего странного нет. При восхождении на каменную лестницу даже стоит дом, в котором живет шофер, своего рода лоцман, который проводит машины через Поворот мертвых. Мы его нанимаем, и за руль садится новый водитель. Пятнадцатыми мы не стали.

В отличие от нашего первого пути в горы, где подъем был хотя и значительным, однако не очень резким, здесь, на втором маршруте, низменность отделена от гор крутой каменной стеной. А наверху все другое: климат, ландшафт и главное — жители. Вся эта территория совершенно замкнута, отделена от остальной части Кубы могучими преградами. Преградами, которые пять столетий защищали тех, которых я пришел сюда искать, — коренных индейцев Кубы.

Теперь, когда я уже знаю от Гойи и от десятков других индейских информаторов ряд эпизодов из истории ятерасов, могу попытаться представить, как эти последние индейцы Кубы спаслись. Они ушли в горы очень скоро после первой встречи с белыми. Конечно, какое-то время до ухода они все же имели контакты с испанцами. Доказательства? Их несколько. Первое из них заключено в самих именах ятерасских индейцев: Рамирес и Рохас. Посмотрим, о чем говорят эти имена.

Рохас, точнее говоря, Мануэль де Рохас, имя которого приняла одна половина ятерасских индейцев, был двоюродным братом завоевателя Кубы Диего де Веласкеса. Он пришел на Кубу с первыми конкистадорами, а позже стал самым высшим владыкой на Кубе — он был назначен губернатором острова.