Зачарованные острова Галапагосы

Порой пеликаны кидались в воду с высоты не менее 20 метров и, в падении переворачиваясь, касались воды не грудью, а спиной. Иногда они перед погружением в воду перегибались головой вниз, принимая почти вертикальное положение. Часто они целиком уходили под воду, но тут же пробкой выскакивали на поверхность и наклоняли голову вперед, чтобы дать вылиться воде, набравшейся в горловой мешок, — не меньше нескольких литров. Только после этого пеликаны заглатывали свою добычу. Коричневый пеликан — единственный среди своих сородичей — умеет нырять под воду. Остальные ловят рыбу на поверхности.

Бурого пеликана мы встречали у берегов всех крупных островов Галапагосского архипелага. В сентябре — октябре 1957 года мы находили гнезда с птенцами на южном берегу Индефатигебля, на Нарборо и западной стороне Альбемарля. Птицы гнездятся на высоких кустах мангровых. Кладут ли они также яйца на землю по примеру бурых пеликанов, обитающих на суше, нам не удалось установить. По мнению Мерфи, бурые пеликаны Галапагосских островов — скорее всего типичная для этого района раса.

Мы пошли дальше. За нами последовали несколько пересмешников и голубей. Они быстро семенили за мной, и только когда я отрывался от них на несколько метров, пролетали это расстояние. Я и раньше замечал, что многие здешние птицы взлетают неохотно. Может быть, это объясняется отсутствием врагов на земле. Здесь нет куниц или лис, от когтей которых можно спастись только в воздухе, от канюка и совы же надежнее укрыться в кустах. А как известно, летные навыки, безусловно, выработались вследствие необходимости спасать жизнь бегством. В этом нас убеждает пример летающих рыб, летучих драконов и змей, яванской лягушки и летучих белок. Но на Галапагосских островах, где нет источника опасности, исчезает первопричина, заставляющая животных подниматься в воздух, а раз так, то у многих птиц пропадает стремление летать, некоторые же, например бакланы, и вовсе утратили эту способность.

Примерно через час неторопливой ходьбы мы достигли небольшого мыса, обогнули его и едва смогли удержать крик радости: перед нами возникли смешные тупорылые морды и толстые затылки галапагосских котиков. Котики, чем-то напоминавшие медведей, были настроены в высшей степени дружелюбно, и даже самцы только поворачивали в нашу сторону головы и пялили на нас большие, круглые, немного грустные глаза. Их печальное выражение усугублялось сильным слезовыделением. Секрет глазных желез, вытекавший из внутреннего угла глаза, оставлял на коричневом мехе влажные темные следы. Это выглядело так, как если бы котики плакали. Значение интенсивного слезовыделения, которое я уже наблюдал у морских львов, еще не изучено.

Котики — близкие родичи морских львов, но толстый подшерсток придает их шкуре более красивый вид и делает ее дороже. Это обстоятельство имело для котиков роковое значение. К моей великой радости, на Джемсе котиков водилось еще предостаточно, и я принялся наблюдать за редкими животными. Они вели себя тише и были менее подвижны, чем морские львы. Только детеныши развлекались теми же играми с той лишь разницей, что они имели больше возможностей совершенствоваться в искусстве плавать. Дело в том, что слой лавы на берегу был на значительных участках подмыт снизу морем. Заметить это можно было, только остановившись над провалом, в котором неожиданно открывалась кристально чистая синяя лужица морской воды. Котики умели находить эти ямы. Но предварительно им приходилось иногда проплывать несколько сот метров под скалами, через пещеры и туннели, что бесспорно требовало большого напряжения сил. Придя к цели, котики пробкой выскакивали из воды и с фырканьем и сопением играли какое-то время в луже. Вскоре они, как правило, снова исчезали в подводном лабиринте, и лишь пузырьки воздуха на поверхности воды говорили о том, что здесь только что плескались шаловливые животные.

Котики, как и морские львы, живут стадами, правда небольшими. Вокруг каждого самца я насчитал не больше трех-четырех самок, и охранял он их не так бдительно. Я даже заметил самцов, которые доверчиво спали рядом. Это, однако, вовсе не означает, что котики более миролюбивые животные. Скорее их поведение объясняется тем, что я попал к ним между двумя циклами спаривания. Новорожденных не было, а следовательно, самцам не к чему было проявлять особую бдительность. Сейчас, в начале августа, они наслаждались отдыхом.

Котики благосклонно терпели наше присутствие. Только одна самка перепугалась, когда я, сев рядом, разбудил ее. Она угрожающе раскрыла пасть и несколько раз хрипло пролаяла, но тут же улеглась на место и успокоилась. Изредка она открывала один глаз и подозрительно косилась в мою сторону. Котиков и в самом деле, наверное, еще легче уничтожать, чем морских львов; не удивительно поэтому, что они стали такими редкостными животными. Но при известной энергии их, конечно, можно спасти. Убедившись, что берег довольно густо заселен котиками, мы возвратились на катер и отправились на поиски других редких животных. На этот раз нас интересовал галапагосский альбатрос.

Брачный танец альбатросов

На юге Галапагосский архипелаг завершается равнинным островом Худ: высота его холмов не превышает 200 метров над уровнем моря. Весь остров имеет 14 километров в длину и 6 километров в ширину и, по моим наблюдениям, представляет собой опаленную солнцем пустынную степь. Правда, на карте адмиралтейства США оптимистично указаны несколько речушек и даже приметное озеро в центре острова, но, вероятно, это озеро и эти речушки — всего лишь мимолетное явление в жизни острова, который в остальное время года остается землей древовидных кактусов и голых кустов бульнезии, типичных растений засушливой зоны.

Мало привлекательный своими ландшафтами, Худ, однако, примечателен своеобразным зоологическим мирком. На его скалах дремлют под солнцем наиболее яркие из всех виденных нами морских игуан, на холмах щиплют траву черепахи — особая раса с седлообразными панцирями изумительной красоты, а ящерицы, змеи, вьюрки и пересмешники образуют островные формы, заметно отличающиеся от своих сородичей, обитающих на других островах архипелага. И все же самым редкостным достоянием Худа следует признать большого галапагосского альбатроса, гнездящегося только здесь. Строго говоря, эту птицу, достигающую в размахе крыльев 230 сантиметров, можно только условно причислить к наземным обитателям острова, поскольку большую часть своей жизни она проводит в воздухе. Часами парит альбатрос над морем, почти не шевеля крыльями. Ритмично поднимаясь и опускаясь, он словно играет с ветрами, умело используя разницу в скорости движения слоев воздуха. То он стремительно падает с попутным ветром вниз, входя в более медленные воздушные потоки, то, почти достигнув морской волны, резко поворачивается против ветра и без единого взмаха крыльями взмывает ввысь. Чем выше, тем стремительней воздушные течения и тем больше скорость полета альбатроса относительно окружающей среды.

Каждый летчик познал в своей практике чудодейственную силу ветра. Самолет, движущийся равномерно, попадая в более сильный встречный поток, испытывает на себе одновременно торможение, вызванное сопротивлением воздуха, и его подъемную силу, увлекающую машину вверх до тех пор, пока не восстановится ее первоначальная скорость. Но стоит встречному ветру ослабеть — скорость самолета уменьшается и он теряет высоту. То же происходит и с планером: встречный ветер гонит его вверх, где он попадает во все более убыстряющиеся потоки воздуха.

Итак, альбатрос, повернувшись против ветра, поднимается ввысь. Но вот он достиг наивысшей точки своего полета. Теперь он подставляет бок или спину ветру и отдается в его власть. Он несется вниз, пересекая на своем пути замедляющиеся по мере приближения к земле слои воздуха и приобретая все большую скорость. Внизу птица повторяет весь маневр сначала: поворачивается против ветра, и ветер услужливо подталкивает ее кверху, где его дуновения сильнее. Достигнув уровня, выше которого скорость воздушных потоков не нарастает, альбатрос снова ныряет вниз. И так при ничтожной затрате энергии он часами летает над морем, вылавливая каракатиц и других морских животных.

В своих странствиях галапагосский альбатрос достигает берегов Чили и Перу, но со свойственным этому виду птиц постоянством гнездится только на Галапагосских островах. Он единственный из семейства альбатросов, — а их известно 13 видов, — живет исключительно в тропиках. Из остальных видов девять обитает в умеренной и субантарктической зоне южного полушария. Они тысячами гнездятся на отдаленных необитаемых островах, где им не угрожают отсутствующие здесь наземные хищные млекопитающие. Альбатросы на редкость привержены к насиженным местам и изгнать их оттуда почти невозможно. Недавно американцы попытались очистить авиабазу от альбатросов, мешавших взлету и посадке самолетов[13]. Птиц вывозили на судах, но они неизменно возвращались обратно, хотя, по сообщениям газет, гибли тысячами. В отличие от своих сородичей, которые гнездятся в период южной весны — между сентябрем и январем, — галапагосский альбатрос предпочитает для этой цели май и июнь. Его своеобразие и в том, что он не строит гнезд, а кладет яйца прямо на голую землю.

Галапагосский альбатрос, имеющий в размахе очень узких крыльев 2,5 метра, принадлежит к «меньшим» видам (странствующий альбатрос — Diomedea exulans — превосходит его на целый метр).

Для строения тела альбатроса (а также буревестника) характерна одна важная особенность: его ноздри заканчиваются трубочками. Прежде считали, что они служат для ориентации в воздушном пространстве, на самом деле их назначение — выводить наружу выделения так называемых соляных желез (стр. 50). Без этих трубочек встречный поток воздуха препятствовал бы выделению секрета железы при длительных полетах над открытым морем. Трубочки, действующие наподобие водяного пистолета, нейтрализуют воздействие ветра.

Насколько известно, галапагосский альбатрос гнездится только в юго-восточной части Худа[14] и именно там в годы войны потребовалось построить радарную станцию. Ранее мне уже приходилось наблюдать последствия пребывания войск на юге Сэймура, и потому я был настроен весьма пессимистично, когда мы бросили якорь в бухте Гарднер, на северном берегу Худа.

Желтые холмы и заманчивый белый пляж Худа лежали перед нами. Слева, на западе от него, находился островок Осборн — на его приветливых берегах три года назад я познакомился с морскими львами. Время от времени ветер доносил до меня их отдаленный рев. Властвует ли еще старый самец в своем гареме?

Высадка в бухте Гарднер оказалась вопреки ожиданиям нелегким предприятием. Когда я приблизился к берегу, мой проводник-эквадорианец, прибывший на своей лодке раньше меня, развешивал на кустах штаны, рубашку и носки. Его лодку повернуло поперек мертвой зыби, и волна опрокинула ее. Пока проводник, слегка омраченный происшествием, обсыхал на солнце, я отправился на поиски раковин. Впрочем, едва ли мои действия можно назвать поисками. Казалось, что кто-то разложил перед нами все драгоценности Востока. Между тысячами улиток с желто-коричневыми пятнами, желтых каури и ярких конусообразных улиток, перемежавшихся красными и синими клешнями больших лангустов, лежали нежные зеленые и розовые сифонарии. Уже в первое мое посещение острова я не без удовольствия ворошил эту россыпь. На сей раз я имел задание — непременно привезти раковин на ожерелье моей трехлетней дочурке.

Пересмешники и вьюрки суетились вокруг меня, по-видимому, надеясь чем-нибудь поживиться.

Набив полные карманы ракушек, мы пошли в восточном направлении. Вначале мы держались берега, и там, на скалистых участках, я увидел моих старых знакомых — пестрых морских игуан. Зона прилива кишела наземными змеями.

То и дело мы пересекали следы морских черепах, которые по ночам выползают на берег, чтобы отложить в песок яйца. Не распознать эти следы было невозможно: по обеим сторонам широкой борозды, оставляемой брюшным панцирем, тянулись глубокие отпечатки плавникообразных лап, на которые опираются животные. На Галапагосах эти животные еще многочисленны, но поселенцы усердно собирают их яйца и тем самым уничтожают потомство.

Высокий утес преградил путь вдоль берега, и нам пришлось свернуть в глубь острова, на юго-восток. Мы шли к мысу Севаллос, юго-восточной окраине острова, и, пересекая остров, сильно сокращали себе дорогу. Идти было нетрудно. Козы — а они водились здесь в несметном количестве — протоптали тропки во всех направлениях. Их запах стоял в воздухе, вновь и вновь мы встречали и самих животных. Они производили впечатление здоровых крепких созданий. Козлов, темно-коричневых с красноватым оттенком, с черной полосой на спине, отличали большие выступающие вперед рога, слегка загнутые в спираль, пышные бороды и гривы. Среди коз также преобладала красновато-коричневая масть, изредка встречалась черная. Пятнистые животные попадались редко.

Козам и в самом деле жилось здесь на удивление привольно. Они, очевидно, как нельзя лучше приспособились к существованию в безводной пустыне. Жажду они утоляли, поедая стволы кактуса, а кроме того, по свидетельству многих наблюдателей, научились пить морскую воду. Как я писал выше, ее в состоянии усваивать только морские млекопитающие, птицы и пресмыкающиеся, обладающие соляными железами. У коз их функцию выполняют почки, о деятельности которых известно пока мало.

Эти безвредные как будто создания наносили большой ущерб растительности. Со всех кустов кротона были обломаны сучья и объедены концы веток, повсюду проступали явственные следы начинающейся эрозии. Многие козьи тропы превратились в русла для ручьев, правда, в это время года в них не было ни капли воды. В противоположность большинству галапагосских животных, которые ведут себя как ручные, козы проявляют боязливость.

Через час мы снова услышали шум моря, но теперь он доносился с другой стороны. Выйдя из кустов, я увидел огромную колонию морских птиц. На черных скалах камню негде было упасть. Насколько хватало глаз, повсюду сидели ласточкохвостые чайки, фрегаты и синеногие олуши. Хриплые крики взлетающих и садящихся на скалы птиц наполняли воздух и заглушали даже рев прибоя. Небо было закрыто низко нависшими над землей облаками, и тонкая сетка дождя серой пеленой затянула и без того мрачную картину.

Отчетливее всего мне врезались в память три больших альбатроса. Они были так заняты общением между собой, что меня просто не заметили, хотя стояли передо мной, так сказать, лицом к лицу. Быстро поворачивая голову из стороны в сторону, они каждый раз сталкивались клювами. Немного погодя все трое склонились в низком поклоне, затем выпрямились и принялись расхаживать рядом по кругу. Каждая птица была больше взрослого индюка. Серо-коричневое оперение оживляли легкий белый налет на спине и серые крапинки на брюхе. Голова и шея были желтовато-белые, крепкий клюв — желтый, лапы — голубоватые.

Я обошел всю колонию, следя за каждым своим шагом, чтобы не наступить на яйца. Иной раз мне приходилось перешагивать через головы сидевших на яйцах фрегатов или олушей — так тесно здесь было. Ни одна не пожелала уйти с моего пути, а наиболее задиристые старались ущипнуть меня. Дважды я натыкался на молодых альбатросов. Бесформенные толстые птенцы, покрытые коричневым пухом, буквально сливались с неровной поверхностью. По величине они почти не уступали взрослым фрегатам. При моем приближении смешные детеныши-великаны в страхе отбегали на полметра за камень и оттуда грозились раскрытым клювом.

Альбатросов было немного. Я насчитал всего четырнадцать взрослых птиц и пять птенцов. Стоял октябрь, а в этом месяце альбатросы не спариваются. В марте птенцов было бы больше. Большинство альбатросов токовало. Это выглядело очень забавно, я сел около одной пары и принялся наблюдать.

Оба начали одновременно: медленными раскачивающимися шагами они танцевали, и в такт движениям каждый раз глубоко склонялись к тому боку, который выставляли вперед. При этом они так сильно опускали голову, что устремленный к земле клюв касался плеча. После непродолжительного танца птицы остановились одна против другой и начали быстрыми боковыми движениями головы соприкасаться клювами. Вдруг один альбатрос поднял клюв кверху и хрипло затрубил. Его партнер поступил точно так же, но затем, нагнувшись, вытянул клюв вперед. Ему ответили широко раскрытым клювом, который, впрочем, тут же со стуком сомкнулся. Впечатление было такое, будто альбатрос усмотрел угрозу в поведении партнера, и мне думается, что «указующий» клюв и в самом деле обозначает угрозу. Если я прав, то ответное постукивание клювом следует толковать как оборонительный жест. Ведь птицы нередко проявляют в брачных танцах признаки агрессивности. Объясняется это тем, что сначала они, очевидно, испытывают страх и робость и только постепенно преодолевают эти чувства во время токования. По сути дела, смысл токования в том и заключается, что оно помогает птицам избавиться от страха.

Между тем альбатросы принялись стучать клювами, как это делают аисты, и вытягивать вперед шеи. Постучав, они неизменно поднимали рывком шею, так что она становилась трубой, и, издав протяжный крик, вскидывали вверх голову. Однако клюв птицы по-прежнему был обращен к партнеру. Пока один стучал, его визави касался клювом плеча партнера и застывал в этой позе. Когда прекращал первый, наступала очередь второго. Он закидывал голову и быстро барабанил половинками клюва одна о другую.

Закончив стучать, птицы снова потерлись клювами, низко поклонились, и каждая прокричала «го-го-го-го!», после чего обе уселись на землю, показывая этим, видимо, что они готовы вить гнезда. Они опять потерлись клювами, а затем погладили друг другу горло и затылок и заботливо причесали отдельные перышки. Так птицы некоторое время занимались туалетом. Наконец они встали, и все началось сначала. Я не заметил строгой последовательности в порядке «па», но мне показалось, что движения танцующих становились все более синхронными, так что в конце концов они одновременно поднимали головы, постукивали клювами и склонялись в поклоне.

Только немногим из забавных фигур брачного танца я мог найти объяснение. Поза импонирования — вытягивание совершенно прямой шеи кверху — очень распространена среди птиц. Серые цапли, приветствуя, делают подобное движение. Возможно, это церемониальное выражение дружественных намерений. Во всяком случае, такое толкование — его дал большой знаток птиц Оскар Хайнрот — вполне убедительно. Этот жест, как мы уже показали на нескольких примерах, прямая противоположность позе угрозы.

Склоняясь в глубоком поклоне, альбатрос, по-видимому, совершает ставшее ритуальным движение, которым указывает место, пригодное для гнезда. Взаимные похлопывания клювом, безусловно, порождены движениями, которыми альбатросы чистят друг другу перья на голове. Такое поведение птиц выражает готовность к «социальному» контакту, поэтому оно часто сопутствует брачным танцам или приветственным церемониям.

Какое большое значение вкладывают животные в эти жесты, показывают наблюдения Отто Антониуса, бывшего директора зоологического сада в Шенбруне. В числе экспонатов сада был персидский жеребец кулана. По необъяснимой причине некоторые служители зоологического сада и сам Антониус вызывали у животного приступы ярости. Завидев директора, кулан кидался в его сторону и в состоянии возбуждения впивался зубами в решетку, издавая крики, или же набрасывался на другого жеребца, посредством которого служители старались отвлечь его внимание и успокоить. В один из таких случаев строптивое животное повернулось к Антониусу крупом, так что Антониус смог достать до него рукой через решетку. Антониус воспользовался моментом и почесал жеребца у основания хвоста ключом от клетки. «Ласка» возымела волшебное действие. Жеребец мигом, словно его ударило током, оставил своего соседа в покое, всем своим видом показывая, что почесывание доставляет ему наслаждение. Антониус продолжил это занятие до тех нор, пока жеребец снова не обернулся к нему и не попытался его укусить. Но на сей раз вспышка длилась недолго да и носила, очевидно, символический характер — кулан вскоре отвернулся, ожидая, чтобы его вновь приласкали. С этого момента его отношение к директору радикально изменилось: завидев Антониуса, он уже не подлетал в ярости к решетке, а приходил в радостное возбуждение и поворачивался к нему крупом, явно надеясь, что тот его почешет.

Не следует поэтому удивляться, что именно движения, которыми животные чистят друг другу кожу, утвердились зачастую как традиционные приветствия. Правда, подчас они претерпевают большие видоизменения, и только путем сравнения с поведением родственных видов можно выявить их истинный смысл. Лемур-монгоц в виде приветствия трещит языком и быстро снует нижней челюстью, при этом он даже не дотрагивается до своего партнера, а просто делает утрированные движения, какие совершает, когда прочесывает мех, и лижет воздух. Движения, которыми он очищает кожу, полностью отделились от своей первоначальной функции и превратились в приветственную церемонию. Этот пример показывает, что жесты, которые вне сомнения выражают у животных расположение, вражду или иное состояние возбуждения, в процессе образования видов могут превратиться в ритуализированные позы. Видный фотограф животных Хайнц Сильман недавно показал, что некоторые повадки дятлов, имеющие для них жизненно важное значение, берут начало от постукивания клювом по стволу дерева, которое явно передает настроение к спариванию. Известный всем нам стук, оглашающий весной буковые леса, имеет символическое значение: он предупреждает соперника: «Здесь уже строят гнездо», — и одновременно приманивает самок. Такое же происхождение имеет и другая сигнализация: когда супружеская чета мастерит гнездо в дупле и один из супругов хочет, чтобы другой его сменил, он медленно и звучно стучит у входа в дупло, что должно означать: «Теперь иди-ка ты поработай». У черного дятла этот жест получил еще более широкое значение — он выражает просьбу сменить партнера не только при постройке гнезда, но и во всех прочих случаях. Испытывая голод, птица стучит изнутри по стенке дупла, и только потом поднимается и уступает место своему товарищу.

Очень часто жесты, при помощи которых детеныши побуждают матерей оказать им помощь, с большими или меньшими изменениями фигурируют в брачных танцах самцов. Токование альбатросов начинается «сражением на клювах», схожим с движениями, которыми птенцы выпрашивают пищу: они быстро крутят головами из стороны в сторону и одновременно стучат по клюву родителя. Токующие альбатросы проделывают оба эти движения, а так как партнеры вертят клювами из стороны в сторону, те быстро ударяются.

Самцы усатой синицы при токовании также воспроизводят движения проголодавшихся птенцов. Хомяк добивается благосклонности своей избранницы тем, что бежит за ней, издавая «крики брошенного», то есть подражая крику детеныша, выпавшего из гнезда и зовущего мать на помощь. А кто из нас мог бы без смущения выслушивать свои признания в любви, тайком записанные на пленку? Не говорят ли употребляемые нами в таком случае инфантилизмы о том, что многие изученные закономерности поведения высокоорганизованных животных присущи и людям?

Познание повадок животных действительно дает нам в руки зеркало, в котором мы яснее различаем многие порой трудно постигаемые особенности собственного поведения.

Вторжение в рай

Галапагосский архипелаг посещался регулярно уже с конца XVIII века сперва пиратами, потом китоловами. В 1793 году Англия направила капитана Джемса Кольнетта разведать возможности расширения китобойного промысла в Тихом океане. 24 нюня 1793 года он увидел Галапагосские острова. В отчете о путешествии капитан описал местные ландшафты, животных и растения. Он назвал острова Худ и Чатам в честь двух лордов, а Баррингтон, Дункан и Джервис по именам адмиралов. К этому периоду относится возникновение «почтамта» в Почтовой бухте на Чарлзе. Китоловы клали письма в старую бочку, привязанную к дереву, а суда, возвращавшиеся на родину, забирали их с собой. Этот обычай сохранился и поныне. Немецкая колонистка Маргерет Витмер ставила на письме особую печать, которая сегодня является предметом вожделения всех филателистов.

В 1812 году американский капитан Давид Портер нарушил мирную жизнь Галапагосов. Капитану было поручено изгнать из этого района английских китобоев. Прежде всего он направился в Почтовую бухту, вынул из бочки письма английских моряков и по ним определил число английских судов. После этого он занялся их розысками, на что ему потребовалось 14 дней. «Утром 29 апреля громкие голоса подняли меня с койки, на которой я провел почти бессонную ночь. Судно сотрясалось от криков: „Парус впереди! Парус впереди!“ В один миг вся команда высыпала на палубу. Парус принадлежал большому судну, которое держало курс на запад. Мы бросились в погоню. Через час мы обнаружили еще два судна, также внушительного вида. Они шли на юго-запад. Я не сомневался в том, что это были английские китобои, и надеялся захватить их в полдень, когда обычно наступает затишье. Я продолжал преследовать судно, которое мы увидели первым, и в 9 часов, подняв английский флаг, приблизился к нему. Корабль оказался английским китобоем „Монтесума“. На его борту находилось 1400 бочек китового жира. Командовал им капитан Бакстер. Я пригласил капитана на борт „Эссекса“, потом захватил в плен его команду, а на „Монтесуму“ послал офицера с людьми, сам же продолжал идти вслед остальным двум судам, которые изо всех сил старались избежать погони. В 11 часов утра, как я и предполагал, наступил штиль. Теперь нас разделяло 13 километров. В 2 часа наши лодки подошли к кораблям примерно на полтора километра. Те подняли английский флаг и открыли стрельбу. Лодки выстроились в боевой порядок и направились к более крупному судну. Приближались они под прицелом корабельных орудий, но это не помешало им подойти почти вплотную. Была отдана команда взять суда на абордаж. Когда до забортного трапа оставалось несколько метров, лейтенант Даунс потребовал, чтобы англичане сдались. Они тут же спустили флаг».

Последнее судно последовало примеру двух первых. Портер отмечает, что, помимо морального удовлетворения, победа принесла ему все необходимое: снасти, краски, провиант… Не было только воды.

Капитану Портеру обязаны мы сообщением о первом поселенце на Галапагосских островах, жившем на Чарлзе. В литературу он вошел под прозвищем Оберлюс, хотя на самом деле его звали Патрик Уоткинс. Имя выдает в нем ирландца. В 1800 году Оберлюс дезертировал с английского судна и обосновался поблизости от Почтовой бухты. Жил он в пещере, сажал картофель, табак и тыкву. По описанию Портера, вид у Оберлюса был весьма неприглядный: рыжие волосы всклокочены, одежда превратилась в лохмотья и кишела паразитами. У моряков с заходивших на остров судов он обменивал продукты со своего огорода на ром. После каждой такой сделки он целыми днями валялся в беспамятстве пьяный на земле.

Тем не менее Оберлюса одолевали честолюбивые планы. Завладев в один прекрасный день старым мушкетом, он решил провозгласить себя властителем острова, но для этого ему недоставало подданных. Он попытался похитить негра, охранявшего шлюпку своих товарищей. Негр сначала проявил полную покорность, но стоило Патрику зазеваться, напал на него, связал и, притащил на корабль. Оберлюсу дали плетей, жилище его разрушили, а все запасы забрали. Отныне он был одержим жаждой мести. Как и прежде, он вел торговлю с проходившими судами и спустя некоторое время смог подпоить пятерых доверчивых матросов и захватить их в плен. Оберлюс глаз не спускал со своих рабов, а, укладываясь спать, связывал их. Однажды ему удалось похитить шлюпку с китобоя. Теперь он мог покинуть остров. 29 марта 1809 года он вместе со своими пленниками отчалил от его берегов. В Эквадор, однако, Оберлюс прибыл один: воды было мало и на всех не хватило.

В 1832 году генерал Хозе Влламил заложил на Чарлзе первые большие посадки полезных растении. Он привез на далекую землю 80 солдат, которых спас на континенте от казни. Когда три года спустя Дарвин посетил остров, число его жителей приближалось к 300. Виламил назвал колонию «Asilo de La Paz»[15], но мира в ней не было. Преемник Виламила так терроризовал своих подданных, что в конце концов те, не в силах более сносить насилия, взбунтовались. Полковнику пришлось бежать, а колония распалась. Часть колонистов обосновалась на Чатаме, и в 1849 году их насчитывалось здесь 45 человек. Впоследствии поселок разросся. Сейчас на Чатаме проживает около 1000 жителей. В 1870 году снова была предпринята попытка заселения Чарлза. Сначала она как будто удалась, но прошло немного времени и остров был превращен в каторжную колонию. Однажды заключенные захватили оружие, убили основателя колонии сеньора де Валдизиана и установили жестокий террористический режим. В конце концов более благоразумные среди них объединились и в решающей стычке разбили бунтовщиков. Однако вскоре после этого они покинули Чарлз. В 1893 году Антонио Джиль вновь попытался создать поселение, но опять неудачно. Поселенцы один за другим перебрались на юг Альбемарля и расположились в деревне Сан-Томас.

На Чатаме Мануэль Кобос основал в 1869 году селение «Progreso», что означает «Прогресс». Первые жители, также осужденные, существовали тем, что собирали лакмусовый мох, из которого в то время добывали красители. В 1880 году Кобос разбил на острове большие плантации. Тремястами своими подданными, видимо всеми на континенте забытыми, он правил тиранически. Кобос даже чеканил свои деньги. За малейшие провинности он запарывал людей до смерти или расстреливал. Некоторых он высаживал на необитаемые острова. Такая судьба постигла некоего Камило Казанова, который провел больше трех лет в страшных лишениях на Индефатигебле. Казанова снабдили бочонком воды, двумя ножами и самой необходимой одеждой. Он питался сырыми черепахами и игуанами, нередко пил их кровь. В конце концов он даже умудрился построить себе хижину. За три с половиной года на остров дважды заходили английские суда, но напрасно Казанова умолял моряков взять его на борт. И лишь позднее он узнал причину проявленной жестокости: на другом берегу острова Мануэль Кобос велел поставить щит с надписью, предупреждавшей каждого, что здесь живет опасный преступник.

Нет ничего невероятного в том, что у несчастных жителей «Progreso» под конец иссякло терпение, и они зарубили тирана мачете на том самом месте, где он незадолго до того застрелил пятерых их товарищей.

Мощная волна переселенцев хлынула на Галапагосы в 30-е годы нашего века. Случившемуся немало способствовала книга Уильяма Биба «Галапагосы, конец света». Нарисованная в ней яркая картина полных очарования островов увлекла многих обездоленных людей, мечтавших обрести новую родину. Норвежец Гарри Рандалл разработал целый план колонизации островов. Совершенно ослепленные люди внимали только своим вожакам, которые убеждали их, что плодородная земля Галапагосов может легко прокормить и сто и тысячу человек. Никто будто и не слышал тех слов, что большая часть островов покрыта безжизненными пустынями, где растут одни кактусы, и что сам Биб страдал от недостатка воды и обилия острых камней. Люди отметали в своем сознании все, что могло бы их разочаровать. Первая группа поселенцев высадились на Чарлзе. «Едва они увидели берега, на которых кое-где торчали стволы кактусов и виднелись покрытые шипами акации, ощутили запах колючего кустарника муиуи, пропитавшего воздух над Черным Заливом, как сразу поняли, что их обманули. Апельсиновые рощи обернулись зарослями кактусов, а богатая земля, якобы способная прокормить сто тысяч человек, обнаженной каменистой почвой. Галапагосские острова и в самом деле оказались концом света. Уильям Биб ничего не преувеличил. Это был ад в его первозданном виде» (Hagen, 1949).

И все же наиболее отважные решили попытать счастья. Они соединили скудные источники воды и построили маленький завод рыбных консервов. Но очень скоро поселенцы перессорились между собой, одних скосила смерть, другие покинули острова. Из 22 человек, прибывших из Нарвика, 18 в первые же полгода бежали отсюда, 12 из них умерли в Гуаякиле. Однако несчастья других не остановили новых смельчаков. За два года на Галапагосы прибыло 124 норвежца, почти столько же, очевидно, уехало, если они до этого не нашли покой под глыбами лавы. К 1929 году на всем архипелаге оставалось три норвежских поселенца. Попытка основать на Индефатигебле сахарный завод кончилась неудачей. Котел взлетел в воздух, и так как норвежцы не смогли выполнить своих обязательств перед правительством Эквадора, последнее конфисковало суда, оборудование и постройки.

За 400 лет на Галапагосском архипелаге побывало множество людей. Из их рассказов сложилось довольно полное представление о климате и условиях жизни на островах. Теперь известно, что на возвышенностях архипелага встречаются плодородные участки, но они страдают от чрезмерной влажности. На некоторых островах разгуливают на воле бездомные свиньи, козы, коровы, ослы, но это еще не делает рая. Прелестей тропических стран здесь не найти. Галапагосы красивы суровой дикой красотой, для всякого любителя природы это настоящий Эльдорадо новых интересных сведений, но тому, кто захочет осесть надолго, придется вести непрерывную борьбу за насущный хлеб и воду. И все же многие люди, введенные в заблуждение, искали на негостеприимных островах желанный рай. Такую ошибку совершил и зубной врач из Берлина Фридрих Риттер, чья трагическая судьба одно время занимала издателей иллюстрированных журналов. Мы были на том месте, где прежде стояла его ферма, на которой он искал покоя, а нашел скорую смерть. От плантации осталось всего несколько пальм, но ветер сорвал с них верхушки, и стволы без кроны, точь-в-точь телеграфные столбы, грустно смотрели в небо. Мы нашли каменную скамью — здесь Риттер любил посидеть в тени деревьев и помечтать, — а неподалеку и его простую могилу. Над небольшим холмиком торчал сколоченный из реек крест. На прибитой к нему дощечке стояло имя покойного и дата смерти.

Сейчас на Галапагосах проживает около двух тысяч человек, почти все это эквадорцы, в жилах которых течет значительная доля индейской крови. Есть, однако, и европейские поселенцы: на Чатаме, Чарлзе, Индефатигебле и в южной части Альбемарля. Они живут в небольших селениях, где каждый сам удовлетворяет все свои нужды, превращаясь попеременно из плотника в портного, а из портного в сапожника. Только в более или менее крупных центрах на Чатаме и юге Альбемарля имеются настоящие ремесленники. Быть может, это объясняется тем, что у населения очень мало денег. Ценой тяжкого труда оно добывает лишь самое необходимое. Жители побережья занимаются рыбной ловлей. Одни раз в год они отправляют на материк сушеную рыбу, и торговля ею приносит доход, которого хватает на целый год. Те, кто хочет заниматься земледелием, вынуждены селиться на влажных возвышенностях, где климат очень нездоровый. Здесь приволье для болезнетворных микробов, а вещи, лишенные хоть на день притока свежего воздуха, покрываются плесенью. Зато отлично произрастают кофе, бананы, папайя, авокадо, апельсины, ананасы, картофель и многие сорта овощей, но что толку? За исключением кофе большинство этих продуктов не находит сбыта. Торговля с жителями побережья дает немного. Фермеры держат крупный рогатый скот и свиней. Кроме того, все желающие могут стрелять одичавших коз и свиней. На Индефатигебле и Альбемарле специальные охотники промышляют одичавшим крупным рогатым скотом и делят мясо поровну между жителями деревни. Острова подчинены военной администрации. Власти небольших портов, оборудованных рациями, следят за порядком во всем районе островов. В каждом крупном поселении Эквадор построил школу и церковь.

Медицина представлена на Галапагосах врачом и дантистом, которые живут на Чатаме. Раз в три или пять недель приходит правительственная лодка. Она доставляет продукты и почту и забирает почту на материк. В небольших лавчонках, имеющихся в каждом селении, можно купить бобовые, сахар, муку и другие основные продукты питания. В целом на Галапагосах живется трудно и бедно, и большинство европейских поселенцев страдает — признаваясь в том или нет — от скуки и отсутствия культурных развлечений.

И все же поселенцы продолжают прибывать. Несколько месяцев назад промелькнуло сообщение о том, что американское судно доставило на Галапагосы партию колонистов, а сейчас европейцы, желающие выехать на острова, забрасывают заявлениями консульства Эквадора во многих странах. На этот раз стимулом послужила статья одного французского корреспондента. Захлебываясь от восторга, он описывает прелести морских купаний и апельсиновых рощ, умалчивая о том, с какими тяготами связана робинзонада на территории, зажатой между застывшими потоками лавы и кактусами. Корреспондент не задумывался над тем, что его увлекательный рассказ может ввести в заблуждение многих людей и принести им горе.

К несчастью, Галапагосские острова имеют также большое стратегическое значение в системе защиты Панамского канала. Соединенные Штаты, в свое время потерявшие Галапагосские острова, не раз, конечно, пытались снова завладеть ими. Во время похода против английских китобоев в 1812 году капитан Портер поднял на Чатаме американский флаг и тем формально установил на архипелаге власть Соединенных Штатов. Однако в Вашингтоне этот акт самоуправства был встречен неблагосклонно. В 1854 году США чуть было не купили острова, предполагая, что они богаты гуано. Когда, однако, выяснилось, что это не так, договор, уже подписанный Эквадором, не был подписан Америкой. Во время Войны за независимость предложения о приобретении Галапагосов не встречали поддержки, а когда в США снова возник интерес к островам, правительство Эквадора запросило непомерно высокую цену. Впрочем, к этому времени оно уже не собиралось расставаться с архипелагом и только под давлением событий во время второй мировой войны разрешило основать военные базы в южной части Сэймура и на Худе. В 1942 году на Сэймуре были устроены склад горючего и авиабаза.

Военная оккупация не пошла на пользу природным богатствам островов.

Опустошение

Мне хорошо запомнились два случая, омрачающие светлые воспоминания о Галапагосах. Ни одна страна не произвела на меня такого чарующего впечатления, как этот полный чудес своеобразный мир, который позволил мне заглянуть в извечную тайну творения. Но стоит мне подумать, что я посетил последнюю райскую обитель природы, потерпевшей столь сильный урон от рук человека, как передо мной встают мрачные тени. Да, и на берегах этих счастливых островов появились первые провозвестники безжалостного уничтожения.

В январе 1954 года я, полный самых радужных надежд, приехал на небольшой островок Южный Сэймур. Он расположен к северу от Индефатигебля и отделен от него только узким проливом. Побывавший здесь в 1923 году Уильям Биб писал об острове как о девственном клочке суши, где во множестве водятся наземные игуаны, тогда как в других местах они уже в те времена встречались редко. Игуан можно было видеть под каждым кактусом:

«Пройдя лишь несколько метров по саванне Сэймура, я понял, что здесь сосредоточились конолофы со всего острова. Под каждым кактусом, под каждым даже маленьким кустом кордии, акации или бурсеры лежала ящерица. Это были крупные пресмыкающиеся. Во всей колонии — а я прошел ее с начала до конца — не было ни одного экземпляра меньше 60 сантиметров, а большинство превышало 90 сантиметров. Я насчитал 14 особей, с виду древних как мир. Все они расположились в густой тени. Под кактусами они вытягивались вдоль тени, отбрасываемой его стволом, а под кустами свертывались в комочек, чтобы уместиться на небольшом затененном клочке земли».

Итак, я высадился на севере Сэймура, надеясь увидеть ту же картину. Издали остров и в самом деле обещал многое. Высокая желтая трава покрывала красную пепельную почву, усеянную глыбами, кое-где поднимались низкие кусты и опунции выше человеческого роста. Но вот я вскарабкался на крутой берег, и передо мной открылся совершенно иной вид. Я неожиданно оказался на асфальтированном шоссе! Его черная полоска, во многих местах уже прожженная солнцем, привела меня в поселок. По обеим сторонам улицы выстроились низкие военные бараки. На стенах заплатами темнели забитые окна. Голоса людей или животных не оживляли заброшенное селение. Только ветер играл проржавевшими ставнями. Ничто не навевает такой грусти, как разваливающиеся дома. Печально пошел я дальше и натолкнулся на хорошо замаскированные склады боеприпасов, теперь пустые, патрульные будки и цистерны для горючего, тянувшиеся вплоть до южного берега острова. Много часов бродил я по острову, избегая дорог, исходил его вдоль и поперек, но обнаружил только один-единственный экземпляр друзоголова, которых здесь раньше было такое множество. Под навесом скалы лежал высохший на солнце труп животного. По отверстиям, оставленным пулей, я установил, что его застрелили. Остров наземных игуан подвергся опустошению. Во время второй мировой войны он служил военной базой, и находившиеся на ней тысячи людей томились бездействием! Им нельзя даже поставить в вину то, что развлечения ради они охотились на любых живых существ. Место истребленных галапагосских животных заняли новые обитатели: домовые мыши! Они так размножились, что их норы тянутся на многие километры. Голодные зверьки с корнем вырыли почти всю траву и теперь средь бела дня рыскали в поисках пищи. Даже маленькие тропидурусы попадались лишь изредка. Очевидно, мыши уничтожали их яйца. Пройдет немного времени — и юркие ящерицы исчезнут бесследно. Если на мышей не нападет мор, эти последние обитатели Южного Сэймура сожрут остатки растительности на острове, после чего между ними начнется братоубийственная война. В конце концов остров останется пустым и голым, каким когда-то восстал из морской пучины, и будет являть собой угрюмый памятник того, как за несколько лет была уничтожена жизнь, существовавшая десятки тысяч веков.

С другим примером бессмысленного уничтожения я столкнулся на Ла-Плазе. Эти два островка к востоку от Индефатигебля имеют всего несколько сот метров в длину и около 300 метров в ширину, но дают приют многочисленным животным. На южном острове, необычайно живописном, живут конолопы — наземные игуаны, лавовые ящерицы — килехвосты и морские львы, которых особенно много. Здесь гнездится ласточкохвостая чайка. Земля поросла красноватой травой, а с небольшого холма поверх древовидных кактусов открывается вид на море и желтые туфовые утесы соседнего Индефатигебля. Но вот среди этой идиллии я увидел следы самого постыдного варварства. Около берега я наткнулся на полузасыпанные трупы шести морских львов. У всех были размозжены черепа. Животные, по-видимому, были убиты без всякой надобности, просто из желания убивать. Убийцы даже не потрудились снять с трупов шкуры! Неподалеку я нашел пеликана. Ему в голову бросили камнем, и он раздробил верхнюю часть клюва.

Эти находки потрясли меня больше, чем выбеленные солнцем панцири слоновых черепах на других островах. Там людей толкал голод, здесь же ничто не оправдывало злодеяния. В первое мое путешествие на Галапагосы я повсюду встречал следы опустошения. В селениях нам предлагали по дешевке детенышей черепахи, птенцов пингвинов, шкуры котиков и морских львов, хотя все эти животные находятся под охраной великодушных законов. Правительство Эквадора поставило под защиту закона черепах, наземных и морских игуан, пингвинов, бакланов, голубей, фламинго, уток, морских львов и котиков. Кроме того, оно объявило заповедными областями Худ, Джемс, Индефатигебль, Абингдон, Биндлоу, Тауэр, Уэнман и Кулпеппер, а также северную часть острова Альбемарль до перешейка Перри. Таким образом, большим популяциям черепах, наземных игуан, альбатросов и многих других морских птиц теоретически больше не угрожала опасность, но, к сожалению, только теоретически: что пользы в законах, если никто не следит за их исполнением.

В каком же состоянии находится ныне фауна Галапагосских островов? Прежде всего отметим, что из местных видов больше всех пострадали черепахи. На Баррингтоне и Чарлзе они истреблены полностью, а на Чатаме, Худе и Джервисе их осталось так мало, что вряд ли можно надеяться, что они здесь выживут. Очень серьезная угроза нависла над горсткой сохранившихся черепах на Дункане и Абингдоне. В восточной части Джемса, редко посещаемой людьми, они находятся вне опасности. В большом количестве черепахи обитают, однако, только на Альбемарле и Индефатигебле, где они продолжают размножаться, но где человек вкупе с домашними животными преследует выводки и похищает яйца. На Нарборо черепах, по видимому, было мало и до появления человека на Галапагосах. К счастью, их небольшой популяции не грозит опустошение.

Наземные игуаны широко распространены на Баррингтоне, Нарборо и на южном из островов Ла-Плаза. Скудные популяции имеются в северной части Индефатигебля и на Альбемарле. На Южном Сэймуре они за последние 20 лет истреблены почти полностью. Наземных игуан теперь нет и на Джемсе.

Зато морские игуаны встречаются по-прежнему часто. Только в непосредственной близости от селений их стало меньше. Но есть особые обстоятельства, вызывающие тревогу: они скучиваются на небольшом пространстве и к тому же не боятся людей. Если человек не причиняет им вреда, они ведут себя словно ручные.

Одни из самых приятных минут на Галапагосах я провел на террасе дома, принадлежащего Карлу Ангермайеру. Море лежало совсем рядом, и к дому со всех сторон сползались любопытные морские игуаны. Они останавливались у моих ног и подобно щенкам таксы выпрашивали подачку. Ангермайер кормил их с руки рыбой. Но они не брезговали хлебом и охотно выбирали рис из кошачьей миски, что особенно интересно, поскольку до сих пор никому не удавалось приучить этих животных есть в неволе несвойственную им пищу. В большинстве случаев они вообще отказываются от еды. Здесь же животные непременно являлись к каждому завтраку господина Ангермайера. Если он выставлял пудинг, чтобы тот остыл, и при этом отворачивался, нередко случалось, что молодая игуана с удовольствием погружалась в теплое тесто и отдавала ему должное. Морские игуаны, и молодые, и старые, посещают и дом Ангермайера. Каждый вечер они взбираются по стене под самую крышу здания, и, сидя там, свешивают вниз сплюснутые с боков хвосты. Ежедневно в шесть часов вечера в комнате появляется игуана, причем всегда одинаковым образом: перевалив через дверной порог, она останавливается, внимательно оглядывается сначала налево, затем направо, идет напрямик к камину и исчезает в нем.

Когда Ангермайер выходит на террасу, к нему со всех сторон устремляются игуаны. Они прислушиваются к его свисту. Если он свистит в комнате, животные поднимают головы и подползают ближе. С кошкой и собакой они ладят превосходно, дерутся же только между собой. Ангермайер наблюдал, как в период спаривания взрослые самцы ревностно оберегают свои территории от посягательств молодых. Да, человеку нетрудно ужиться с морскими игуанами, но, к сожалению, далеко не у всех поселенцев есть такое желание. Карл Ангермайер исключение. Остальные чаще всего видят в беззащитных ящерицах лишь предмет забавы, с которыми они могут жестоко обращаться.

По мере расширения связи между островами возникает угроза смешения видов и рас. В этом повинны и неосмотрительные ученые, от которых иногда убегают животные, доставленные на другие острова (см. примечание 8).

Что касается пернатых, то более всех страдают от человека виды крупных птиц, особенно привлекающие к себе внимание и прежде всего на местах гнездовий, где они собираются тысячами. Там добыча яиц и перьев не представляет для охотника никакого труда. В числе прочих преследуется человеком галапагосский альбатрос. Голубей, уток и даже фламинго поселенцы употребляют в пищу. Остается радоваться, что нелетающие бакланы и пингвины гнездятся в очень отдаленных местах, иначе они разделили бы печальную судьбу многих иных видов. Мы предложили включить в перечень птиц, защищаемых законом, фрегатов, оба эндемичных вида чаек, три вида цапель, сов и канюков.

Таблица на стр. 164 дает представление о популяциях крупных пресмыкающих на Галапагосских островах.

Морских львов мы встречали повсеместно. Только на Чатаме и Чарлзе они попадались нам редко. Но тунцовые суда без разбора стреляют в морских львов, которые мешают ловить рыбу для приманки. Котики обитают сейчас в основном на северных островах, и на них по-прежнему ведется истребительная охота из-за ценного меха. Большая опасность подстерегает галапагосских животных со стороны завезенных сюда домашних животных, особенно крыс, мышей, коз, свиней, собак и кошек. Одичавшие ослы и крупный рогатый скот, видимо, не наносят большого урона местной фауне, но это всего лишь предположение, которое надо тщательно проверить. Поэтому следует строжайшим образом запретить выпускать на волю домашних животных и перевозить их на еще незаселенные острова. Сейчас одичавшие собаки и кошки бродят по Альбемарлю, Индефатигеблю и Чарлзу. Козы опустошают Чатам, Худ, Чарлз, Баррингтон, Индефатигебль, Альбемарль и Джемс. Свиньи и домашние крысы усиленно размножаются на Индефатигебле, Джемсе, Чарлзе, Чатаме и Альбемарле, а домашние крысы и на Дункане.

Популяция крупных пресмыкающихся на Галапагосских островах[16]

Сохранение своеобразной фауны Галапагосов требует незамедлительного объявления островов истинным заповедным районом планеты. Хотя Индефатнгебль находится под защитой закона об охране природных богатств, он уже частично колонизован, и это необратимый процесс. Но мы предложили оставить заповедником западную часть острова. Кроме того, порекомендовали объявить заповедником Нарборо. Это единственный крупный остров среди других с нетронутой фауной и флорой. Ни поселенцы, ни домашние животные не причинили ему еще губительного вреда. На его скалистых берегах гнездятся пингвины и нелетающие бакланы, нуждающиеся в действенной защите. Нарборо следует оградить не только от поселенцев, но и от рыбаков и туристов: достаточно одной единственной сукочьей крысы, чтобы нанести острову непоправимый ущерб.

В отчете ЮНЕСКО, о котором уже говорилось выше, перечислены многие необходимые меры, призванные спасти от окончательного разорения мир «зачарованных островов».

Однако главная роль в деле охраны природы на Галапагосах должна принадлежать биологической станции, и в нашу задачу входило не только внести свои рекомендации, но и подыскать подходящее место для ее основания. Мы выбрали расположенный в центре Галапагосов остров Индефатнгебль, откуда легче всего добираться до других частей архипелага. Сначала предполагалось заложить станцию в двух милях к западу от Академической бухты, но позже мы остановили свои выбор на восточной части бухты: непосредственная близость селения облегчает снабжение и в случае необходимости можно рассчитывать на помощь поселенцев и военной станции.

Недавно Институт имени Чарлза Дарвина, основанный за это время в Брюсселе, торжественно открыл станцию на Индефатигебле. В честь Чарлза Дарвина она носит его имя.

Постепенно мы заковываем нашу планету в асфальт и бетон. На наших глазах за какие-нибудь несколько десятилетий уничтожены навсегда ценности Земли, создававшиеся природой на протяжении миллионов лет. Быть может, этого нельзя избежать в плодородных сельскохозяйственных районах. Тем больше хочется надеяться, что для человечества будут сохранены по крайней мере Галапагосы, не представляющие огромного интереса в экономическом отношении, но щедро наделенные неповторимыми чудесами природы.

Охрана природы — роскошь или долг?

Я убедился в том, что нарушение человеком и сопутствующими ему домашними животными биологического равновесия на Галапагосских островах угрожает дальнейшему существованию многих замечательных творений природы. То, что происходит в маленьком мире Галапагосов, всего лишь отблеск ожесточенной схватки между надвигающейся лавиной человечества и окружающей природой. Восемь тысяч лет назад на нашей планете проживало около 10 миллионов человек. Потребовалось три тысячи лет, чтобы численность населения удвоилась. Но с ростом населения увеличивался и его ежегодный прирост. В 1950 году на Земле жило уже 2500 миллионов человек, в 2000 году их станет 5 миллиардов. За 50 лет население земного шара возрастет в два раза.

Всем этим людям нужны кров и пища для них самих и для домашних животных. Диким животным по мере распространения человека пришлось основательно потесниться. Кроме того, они служили пищей человеку.

Больше всего пострадали крупные животные, но вред был причинен и мелким существам: распахав землю, вырубив леса, осушив болота, человек уничтожил условия, необходимые им для жизни. За последние 400 лет в Европе исчезли в числе прочих первобытный бык, тарпан и зубр, а множество других видов были оттеснены в пределы очень незначительных по площади районов. Учитывая огромные пространства земли, это равносильно тому, как если бы эти животные вымерли. Такая судьба постигла, в частности, в Швейцарии белого аиста, в Германии медведя, рысь, бобра, выдру, дикую кошку, альпийского каменного козла, лося, филина, журавля, черного аиста, беркута, ворона, бородача, баклана, серую цаплю, скопу, орлана белохвоста и многих других. Опустошение коснулось и Северной Америки, фауна которой сходна с евроазиатской. Достаточно вспомнить о вымирании бизонов, о массовом истреблении странствующих голубей, об отстреле американского белого журавля. В Африке уничтожение животных началось еще в римскую эпоху. Североафриканские слоны кончали свою жизнь на арене и на поле брани. Не менее печальной была и судьба дикого осла с гор Атласа. Но подлинное избиение животных и их массовая гибель начались после вторжения на континент европейцев, вооруженных огнестрельным оружием. В 1783 году была истреблена саблерогая антилопа. В 1873 году застрелили последнюю кваггу — вид зебры, с полосками только спереди, громадными стадами населявшую ранее Трансвааль и Капскую провинцию. Их били тысячами — мешки из их шкуры стоили дешевле джутовых! Последняя бурчеллева зебра погибла в 1906 году в Лондонском зоопарке. От горных зебр осталось около 60 особей. Погибли южноафриканская антилопа-конгони, свинья-бородавочник, берберский и капский лев. К ним, очевидно, следует добавить красную газель и антилопу бубал. Белохвостый гну и белый носорог Африки сохранились только в заповедниках. В Азии картина не менее безотрадна. Индийский, яванский, суматринский носороги, як, бантенг, малайский и цейлонский слон, орангутан, ряд крупных кошек и многие другие виды животных попадают во все более жестокое окружение. Четыре года назад от азиатских львов осталось около 80 экземпляров — они обитали на полуострове Катхиавар в Индии. Яванский носорог представлен 30–40 особями. Австралия еще в 1924 году экспортировала два миллиона шкур маленького «медведя» коала, ставшего прообразом нашего игрушечного медвежонка. Три года спустя австралийцы с удивлением констатировали, что коала почти целиком истреблены. Предпринимаются попытки сохранить небольшую их популяцию в районе Сиднея.

Грустный список нетрудно пополнить названиями многих других новозеландских и австралийских животных, но вряд ли в том есть необходимость: общеизвестно, что мир животных сильно пострадал от рук человека. Чтобы убедиться в правдивости этих слов, достаточно пройтись по нашим обедневшим лесам.

С ростом населения земного шара увеличивается число истребленных животных

Куда важнее напомнить, что фауна далеко еще не избавлена от нависшей над ней угрозой уничтожения. Совсем недавно двое охотников на крупную дичь при поддержке известного зоолога пытались в книге «Не волнуйтесь за животных», вышедшей в 1959 г. в Мюнхене, убедить читателей в том, что сегодня все обстоит не так плохо, ибо на пяти континентах животные вновь обрели родину. Время, мол, массового истребления и вытеснения животных миновало, сообщения о вымирании зверей на нашей планете всего лишь «сочетание измышлений и лжи». Авторы даже утверждают, что охота на крупных животных, которую порицают многие поборники защиты природы, чуть ли не благо для дела охраны естественных ресурсов, так как является источником необходимых для его осуществления денежных средств.

События послевоенного периода, однако, показывают, что фауна подвергается не меньшей опасности, чем в прошлые времена. Нашей земле по-прежнему грозит опустошение. В некоторых районах Африки, например, через заградительные цепи перестреляли всех животных в заповедниках, чтобы освободить территорию для посадок земляного ореха. Был вырублен цепкий кустарник, укреплявший землю, и на его месте посажен земляной орех, не защищающий почву от эрозии. Тем не менее, кое-где на континенте продолжают ежегодно «культивировать» тысячи гектаров земли, превращая их в пустыню!

В Тропической Африке муха цеце является переносчиком эпизотии наганы. Это заболевание не опасно для диких животных, но смертельно для домашнего скота. Кое-где начали применять варварский метод борьбы против мухи цеце: убивают каждую газель, каждого жирафа, каждого носорога, одним словом, каждое животное, которое может служить мухе питательной средой. В одной только долине реки Замбези с 1948 но 1951 год было уничтожено свыше 100 тысяч голов животных, причем мухе цеце это не принесло ни малейшего вреда. Тем не менее истребление животных продолжается. Немалую роль играют в нем и туристы-охотники. По словам французского специалиста Люсьена Бланку, их число в государствах экваториальной Африки увеличивается непрестанно. Они разоряют наиболее доступные области, часто совершенно пренебрегая элементарными требованиями спортивной охоты. Белые охотники стреляют сотни животных на глазах у туземных жителей, тогда как последних сажают за решетку даже за убийство одного четвероногого.

Мне, конечно, могут возразить, что человек — венец творения, что все подчинено ему, что он, короче говоря, вправе изгонять и убивать любое живое существо. Что можно на это ответить?

Обратимся к экономическому и тесно связанному с ним научному аргументам. Оба они, несомненно, имеют наибольший вес, ибо все понимают, что неразумно пилить сук, на котором сидишь. Если мы, не задумываясь, сведем леса, возникнут пустыни и засушливые степи. Этому нас учит история средиземноморских стран. Вот почему вырубать леса не целесообразно, и закон, как правило, не допускает излишних порубок. По этой же причине кое-где взялись за охрану животных. Когда ценные с экономической точки зрения котики с островов Прибылова находились уже на грани полного истребления, были приняты меры для их защиты. Популяцию обладателей дорогого меха удалось снова довести до миллионов особей, благодаря чему стал возможен разумный отстрел животных в хозяйственных целях. Сегодня охотники бьют в первую очередь самцов, живущих отдельно от стад, не угрожая таким образом продолжению рода. В худшем положении пребывают киты. Правда, уже стало ясно, что бесконтрольное уничтожение животных в конце концов подорвет самые основы китобойной промышленности. Создана международная комиссия для регулирования промысла, но, к сожалению, не все занимающиеся китоловством страны присоединились к выработанной комиссией конвенции.

Таким образом, к экономически важным мерам по защите природы относится прежде всего сохранение тех видов животных, которые имеют серьезное хозяйственное значение, но кто может сегодня предвидеть, какое значение приобретут те или иные виды животных в будущем? Совершенно неприметный вид может неожиданно для нас оказаться завтра необычайно благоприятным объектом для биологического исследования. А поскольку миллионы людей, населяющих и, к сожалению, опустошающих нашу планету, в конечном счете своим существованием обязаны успехам естественных наук — без достижений биологи, медицины, физики, химии и отпочковавшейся от этих наук техники на Земле не было бы двух с половиной миллиардов людей, — им следует прислушаться к советам естествоиспытателей, когда речь идет о сохранении видов животных, тем более что мы, ученые, действуем в интересах тех, кто по своей близорукости не видит, какой ущерб наносят им самим их ограниченность и корыстолюбие.

Нам хотелось бы также прибегнуть к этическим и эстетическим аргументам. Мы отнюдь не возражаем против того, чтобы человек использовал в своих интересах животный и растительный мир, но пусть он помнит, что природа — ценный дар, а истребление любого вида животных — убийство. Франкфуртский зоолог Бернхард Гржимек в комментарии к сделанному им фильму «Серенгети не должна умереть» говорит, что последние остатки африканской фауны — это культурное достояние всего человечества, подобно готическим соборам и античным зданиям.

Наконец, каждый человек, не утративший способности видеть, понимает, какую огромную эстетическую ценность представляет собой нетронутая природа. Цветущие альпийские луга, затерявшиеся в глуши озера и болота — края непуганых птиц, степи, по которым бродят стада крупных животных, — все это, помимо своей первозданной красоты, действует умиротворяюще на человека, доставляет ему наслаждение и отдых. Хотя бы только по этой причине представляется неразумным считать создание национальных заповедников излишней роскошью.

Литература

Baut G., On the Origin of the Galapagos-Islands, «American Naturalist», vol. 24, 1891.

Beck В. H., In the Home of the Giant Tortoise, Seventh Annual Boport New York Zoological Society, 1903.

Beebe W., Galapagos, Worlds End, New York, 1924.

Beebe W., Arcturus Adventure, New York, 1926.

Bowman В. I., Morphological Differentiation and Adaptation in the Galapagos Finches, «Univ. Calif. Publ. Zool.», 58, Los Angeles, 1961.