Помоги проекту - поделись книгой:
Первая встреча с дятловым вьюрком навсегда врезалась мне в память. Неприметного серого цвета вьюрок усердно долбил клювом кору. Время от времени он прикладывал ухо к стволу, словно старался расслышать шорохи насекомых. Так он продвигался вдоль гнилого сука, пока не обнаружил ход, проделанный личинкой жука, и не вскрыл его. Затем вьюрок подлетел к соседнему кактусу, долго выбирал подходящую иглу, наконец сорвал ее и вернулся на свое рабочее место. Держа в клюве один конец иглы, он принялся другим шарить в ходе личинки, пока не наколол насекомое на иглу. Вытащив личинку наружу, он снял ее с иглы, иглу отбросил в сторону, а личинку съел. Впоследствии я ближе познакомился с техникой использования орудий вьюрками. Тыча веточкой в дерево, вьюрок способен выгнать из убежищ даже движущихся насекомых. Точно так же мы в детстве соломинкой заставляли стрекоз выходить из ямок, где они до того старательно прятались. Но чаще всего вьюрок овладевает своей добычей, прижимая ее кактусовой иглой или веточкой к стенке хода и медленно поднимая к краю лаза.
Орудие часто служит зондом вьюрку, когда он ищет себе пропитание в щелях и трещинах стволов.
Примечательно, что вьюрок и сам умеет делать нужное ему орудие. Если он не находит подходящей по длине веточки, он берет более длинную и укорачивает. От веточки, имеющей форму вилки, он отламывает боковой отросток, превращая ее таким образом в зонд.
Дятловый вьюрок применяет свое орудие в зависимости от обстоятельств столь различными способами, что поневоле начинаешь подозревать, не действует ли он в какой-то мере сознательно. Об уме этой птицы, бесспорно, свидетельствует ее манера развлекаться. У меня был ручной самец дятлового вьюрка. Наевшись, он вынимал из миски оставшихся хрущаков, прятал и тут же доставал их при помощи орудия, но лишь для того, чтобы снова спрятать. Его игра напоминала в этом смысле забавы некоторых высокоорганизованных млекопитающих, например собаки, которая приносит мяч на возвышенность, кладет на край откоса и скатывает вниз движением лапы, затем мчится под гору и там ловит мяч. Поразительно, что дятловый вьюрок все время сам воссоздает исходные условия, необходимые для его игры.
Позднее я завел пару вьюрков. Они развлекались тем, что, стоя по бокам расщепленного во многих местах бревна, веточкой, зажатой в клюве, толкали друг другу хрущака, которого до этого сами же спрятали.
Молодой самец, попавший в неволю вскоре после того как он вылетел из гнезда, не умел пользоваться орудием. Правда, он брал в клюв веточку и шарил ею по клетке, но стоило ему увидеть в щели насекомое, как он бросал ее и старался достать добычу одним клювом. Только постепенно он научился использовать веточку для обшаривания щелей. Сначала самец пытался употребить для этой цели мягкую жилку листа, слишком толстую или слишком длинную щепочку и другие неподходящие предметы. Это доказывает, что природа наделяет животных только сознанием необходимости применять орудие, а техникой пользования им они должны овладеть сами.
По наблюдениям ученых, лишь очень немногие животные умеют применять орудия. Когда ягнятник с большой высоты бросает на скалу кость, чтобы раздробить ее, или певчий дрозд разбивает о камень панцирь улитки, то они лишь используют в своих интересах твердое основание. Чтобы вскрыть орех лещины, пестрый дятел зажимает его в развилку ветки или в щель в коре и выдалбливает его содержимое. Иногда он прежде сам мастерит себе кузню.
Применение орудий в полном смысле этого слова мы наблюдаем у беседковых птиц Австралии и Новой Гвинеи. Мой друг Сильман недавно сделал фильм об этих птицах. В период токования самцы некоторых видов строят беседки и украшают их камушками, цветами, панцирями улиток. Особи двух видов с помощью нехитрых «кистей» разрисовывают стены беседок своей окрашенной слюной. Хохлатая беседочница (Sericulus chrysocephalus) употребляет для этой цели обрывки листьев, сине-черная листовка (Ptilonorhynchus violaceus) — кусочки коры, которые она предварительно разжевывает.
Даже среди млекопитающих редкие виды обладают способностью пользоваться орудиями. Каланы разбивают раковины о плоский камень, который они, плывя на спине, ловко удерживают на животе. Каланы, обитающие у берегов Калифорнии, запасаются камнем еще до начала поисков пищи и зажимают его между задними лапами или между задней лапой и хвостом. Известно, наконец, сколь разумно пользуются орудиями шимпанзе, причем не только в неволе, но, как показали недавние исследования, и в естественных условиях.
«Сознательное» применение орудий, присущее дятловому вьюрку, встречается исключительно редко. Потому-то я потратил много часов, наблюдая птиц в их природной среде.
Как-то раз в кактусовом лесу возникло сильное волнение: на одно из деревьев опустился канюк. Вьюрки, чувствовавшие себя в безопасности под прикрытием кустов, заверещали со всех сторон, некоторые даже отважились сделать вид, будто собираются напасть на хищника. Канюк не выдержал и улетел. Он и сова — единственные враги взрослых вьюрков, птенцам же еще угрожают змеи. Многие певчие птицы подымают вокруг хищников шум, который их пугает и в конце концов заставляет улететь прочь.
По мнению Давида Лэка, на Галапагосских островах насчитывается 13 видов вьюрков, объединенных в три рода. Отдельные виды, кроме того, образуют на некоторых островах многочисленные подвиды. Сварт, проведший сравнительное изучение всех подвидов, признает существование 37 островных форм. Все дарвиновы вьюрки — маленькие короткохвостые птицы с серо-коричневым оперением, самцы иногда целиком или частично черные. Наиболее отличительной внешностью обладают вьюрки-мухоловы. Все строят закрытые гнезда, откладывают белые яйца с розовыми крапинками и живут парами. Каждый самец занимает определенную гнездовую территорию, где он поет и ухаживает за самкой; таскает материал для постройки гнезда и вкладывает корм в клюв подруги.
Как это ни странно, на многих других океанских островах, например на Азорах, не существует форм, параллельных дарвиновым вьюркам. Только на двух архипелагах — Тристан-да-Кунья и Гавайях — у наземных птиц, подобно тому, как это произошло у галапагосских вьюрков, от первоначального вида в результате эволюции откололись и развились специально приспособленные к окружающей среде многочисленные формы. На островах Тристан-да-Кунья в южной части Атлантического океана, представляющих собой в какой-то мере Галапагосы в миниатюре, живут два вида вьюрков рода Nesospiza, которые по величине, форме клюва и, уж конечно, по образу жизни явно отличаются друг от друга. Вид, для которого характерны меньшие размеры, распадается, кроме того, на три островные расы. Второй пример — гавайские цветочницы (Drepanididae), обитающие на Гавайях. Эти острова первоначально были колонизованы пятью воробьиными птицами: вороной (Corvus), мухоловкой (Chasiempsis), дроздом (Phaeomis), медососом, который модифицировался в два рода — Chaetoptila и Moho, и, наконец, гавайской цветочницей. Последняя дала начало множеству форм, несходство между которыми еще более разительно, нежели между дарвиновыми вьюрками. Праотцом гавайских цветочниц также был вьюрок, но в процессе эволюции некоторые из существующих в настоящее время 18 видов сильно отошли от первоначальной формы. Среди обитателей Гавайев одни питаются насекомыми, другие — семенами, третьи, подобно дятлам, в поисках добычи долбят деревья, четвертые уничтожают плоды, пятые высасывают нектар, и все они имеют клювы различной формы. Очень своеобразным клювом обладает разно-клюв — Heterorhynchus: его подклювье короткое и острое, как долото, а надклювье зондообразное, в два раза длиннее и загнуто вниз. Как и наш дятел, эта птица ползает по стволам деревьев и охотится за личинками жука-дровосека. Короткой острой половиной клюва она пробивает в стволе щель, а длинной, загнутой достает личинки.
Это третий из известных нам способов добывания насекомых из ствола дерева. Северные дятлы достают себе пропитание, ударяя по дереву клювом и зондируя трещину длинным языком; галапагосский вьюрок пользуется для этой цели клювом и кактусовой иглой, а гавайский разноклюв — попеременно подклювьем и надклювьем. Кстати, мы можем рассказать и о четвертом способе: самец вымершей, к сожалению, новозеландской гуйи[7] (Iieterolochia acutirostris) имеет прямой и короткий, как у дятла, клюв, а самка — вытянутый и загнутый книзу, как у гавайского Heterorhynchus. То, что последний делает один, чета новозеландских «дятлов» одолевает совместными усилиями. Самец долбит ствол, самка зондирует дырку в поисках насекомых.
Пестрые гавайские цветочницы и неприметные маленькие галапагосские вьюрки приближают нас к пониманию великой тайны происхождения видов. Ученые еще не пришли к окончательным выводам относительно того, может ли вид выделять новые виды и расы без хотя бы временной географической изоляции. Для образования видов необходимо, чтобы обмен генами внутри расщепляющейся на новые виды популяции был сведен к минимуму. Поэтому многие авторы считают географическую изоляцию необходимым условием. Предполагается, что вид, представленный на двух островах, на каждом развивается своим путем, даже если оба они ведут одинаковый образ жизни и вообще существуют в сходных условиях. Случайные наследственные изменения со временем закрепляются, и в конце концов популяции этих островов могут настолько отойти друг от друга, что животные, встречаясь, не скрещиваются между собой. Если впоследствии эти животные попадают в одно местообитание и в одинаковые условия, то один вид вытесняет другой или же под влиянием естественного отбора имеющиеся незначительные различия — например, в способе добывания пищи — усугубляются и обе формы все больше соответствуют различным экологическим нишам. Это можно наблюдать и на Галапагосах. На острове Чарльз живут попугайный и средний древесный вьюрки (Camarhynchus psittacula и С. pauper), так похожие друг на друга, что, существуй они на различных островах, мы бы имели право говорить о двух подвидах одного вида. Но раз они сосуществуют не смешиваясь, значит, здесь имеется два самостоятельных вида, которые происходят от двух докатившихся в свое время до островов волн представителей одного первоначального вида.
О чем рассказывают килехвосты
Человека вечно снедает любопытство! Его влекут к себе неведомые края, но стоит ему взглянуть на чужую жизнь, как он уже горит желанием проникнуть в ее историю. Вот и нас занимал вопрос: когда и как возникли Галапагосские острова? Подняты ли они из морской пучины вулканическими силами недр или же представляют собой остатки древнего материка, имевшего некогда сухопутную связь с Южной Америкой? Ископаемых остатков найдено слишком мало, чтобы по ним можно было с уверенностью судить о возрасте островов. Геология тоже бессильна нам помочь: кроме высоко поднятых раковинных банок, датируемых плиоценом, все следы древности уничтожены бурной вулканической деятельностью. Однако мы все же в состоянии заглянуть в глубь веков, стоит лишь внимательнее присмотреться к удивительной фауне Галапагосов. Сразу же бросается в глаза, что на архипелаге нет амфибий и — за исключением летучей мыши и крысы — наземных млекопитающих, а змеи представлены только одним родом. Из 89 птиц, гнездящихся на архипелаге, 37 принадлежат к различным видам и подвидам дарвиновых вьюрков, которые, как мы уже говорили, ведут начало от одной первоначально заселившей острова формы. Многие семейства животных, богато представленные в Южной Америке, здесь полностью отсутствуют. Такие же пробелы наблюдаются и в наземной флоре. На островах, например, вовсе не растут лилейные и голосеменные. Из всего этого можно заключить, что Галапагосы никогда не были соединены с американским материком посредством суши, в противном случае на архипелаге была бы распространена значительная часть типичных южноамериканских животных и растений. Галапагосы, вне всякого сомнения, поднялись со дна океана, следовательно, всем переселенцам, чтобы достигнуть островов, приходилось преодолевать долгие километры открытого моря, что могли выдержать очень немногие.
Этой точки зрения придерживались многие ученые, в том числе Дарвин, Уоллес, Агассис, Вагнер, Снодграсс и Таунсенд. Американский энтомолог Фрэнсиз Уильямс, изучавший бабочек Галапагосов, также высказался в пользу океанической теории. «Остров континентального происхождения при условии, что фауна его не была уничтожена в результате какой-либо катастрофы, должен был бы иметь сравнительно большое число видов… а поскольку, очевидно, климат в течение долгого периода времени не изменялся, сохранилась бы флора, родственная растительности того континента, от которого отделился остров. В таком случае выжило бы по крайней мере множество насекомых, а мы убедились в том, что мир насекомых на Галапагосах весьма беден. Напротив, материк в любой его части — будь то Мексика, Панамский перешеек или области Южной Америки — по сравнению с Галапагосами изобилует бабочками». К этому можно добавить слова ботаника Стюарта: «Конечно, при отделении острова от континента, когда между ними пролегают огромные морские просторы, условия жизни на острове изменяются, но все же не настолько, чтобы одни семейства вымерли целиком, а в других число родов и видов уменьшилось в такой степени, в какой это произошло на Галапагосах».
Имеется, однако, ряд естествоиспытателей, считающих, что когда-то между Галапагосами и одним из континентов существовал сухопутный мост. Американский зоолог Ван Денбург, изучавший галапагосских черепах, пришел к выводу, что гигантские рептилии перешли на острова по сухопутному перешейку:
«Черепахи, правда, способны, по крайней мере в течение нескольких дней, находиться в морской воде, но при этом они совершенно беспомощны. Не умея плавать, они целиком оказываются во власти ветров и течений. Если волны и выносят их на берег, то с такой силой бьют о скалы, что животные получают тяжелые увечья, в результате которых могут прожить лишь несколько дней. Тот факт, что каждый остров, за исключением Альбемарля, обладает одной-единственной хорошо выраженной островной расой, доказывает, что обмен черепахами между островами отсутствует, в противном случае подобный обмен воспрепятствовал бы образованию островных рас или привел бы к сосуществованию нескольких форм на одном острове.
Но коль скоро черепахи не перемещаются с острова на остров, трудно допустить, что в отдаленном прошлом они оказались в состоянии преодолеть обширное океаническое пространство, отделяющее Галапагосы от любого континента, и достичь каждого из 11 островов, на которых они и обосновались. Пример с черепахами — серьезный довод против сторонников гипотезы океанического происхождения островов, считающих, что они в разное время и вне зависимости друг от друга поднялись из вод океана и постепенно заселялись животными, которых волна прибивала к их берегу. Логичнее предположить, что острова представляют собой остатки огромного некогда существовавшего массива суши, на котором, по-видимому, обитали черепахи. В результате постепенного опускания суши ее возвышенные части оказались разделенными водой. Вследствие изоляции черепах на этих островах из первоначальной формы позже развились отчетливо различающиеся между собой расы или виды».
На доводы Ван Денбурга можно многое возразить. Прежде всего, черепахи вовсе не так беспомощны в воде, как он это себе представляет. Биб, бросивший черепаху в море, был поражен ее умением плавать:
«Я был удивлен тем, как легко и хорошо плыла черепаха. Она приблизилась к моторной лодке, в которой я сидел, но, убедившись, что ей не подняться на высокий борт, повернула и направилась к „Номе“, все время держа шею высоко над водой. Она взяла курс на трап, повинуясь только своему желанию и не сообразуясь с тем, плывет она по течению или против, хотя здесь оно было довольно сильное. Эти животные прекрасно владеют в воде своим телом, во всяком случае какое-то время».
Наличие островных рас вовсе не доказывает, что между островами в прошлом не происходило обмена. К тому же не обязательно черепахи попадали на каждый остров в отдельности. Как мы увидим ниже, многое говорит в пользу мнения, разделяемого и Ван Денбургом, что когда-то эти острова соединялись между собой сушей, но никогда не были связаны с Южноамериканским континентом. Если это предположение верно, то для распространения на Галапагосах черепах достаточно, чтобы единожды за много миллионов лет к их берегу прибило лишь одну оплодотворенную черепаху.
Важнейший аргумент приверженцев гипотезы сухопутного моста сводится к тому, что столь отдаленные острова не могут быть обязаны своей фауной и флорой только морскому течению.
Но это вовсе не так невероятно. Достаточно посмотреть, какие гигантские деревья выносят реки в моря при наводнениях, чтобы убедиться в том, что на их стволах животные могут совершать далекие путешествия. В наше время течение Гумбольдта донесло бы подобный плот на Галапагосы за 2–4 недели. Полинезийские острова, находящиеся на большом расстоянии друг от друга, Сейшельские и многие другие, были заселены именно таким образом, и ни одному исследователю не пришло в голову соединять каждый островок сухопутным мостом с сушей. Наконец, убедительный пример заселения морским путем дает индонезийский остров Кракатау. Как известно, в 1883 г. здесь произошла катастрофа. Часть острова взлетела в воздух, а то, что осталось от него, было погребено под многометровым слоем раскаленного пепла. Все живое погибло. Через три года, однако, на Кракатау уже обнаружили синие водоросли, 11 видов папоротника и 15 различных видов цветковых растений. Спустя еще шесть лет, в 1889 году на острове собирали пауков, жуков, бабочек, клопов и варанов рода Varanus bivittatus. В 1906 году на Кракатау насчитали 114 видов растений, а в 1908 году — 240 видов членистоногих, 2 вида пресмыкающихся, 16 видов птиц и 4 вида наземных улиток. В 1921 году число видов животных, обитающих на острове, увеличилось до 573. Среди них было 26 видов птиц, 2 вида летучих мышей, домашняя крыса и змея Python reticulatus. Переселение живых существ на Кракатау происходило так быстро потому, что соседний остров Сибезиа находится от него всего лишь в 19 километрах. Обитателям Галапагосов пришлось, конечно, преодолеть куда больший путь, но в их распоряжении были миллионы лет. Предполагается, что острова возникли в раннее третичное время, а за столь длительный период на них могло быть занесено и значительно больше животных и растений.
Сегодня, несмотря на отсутствие в наземном органическом мире Галапагосов многих характерных групп животных и растений, на островах установился хорошо уравновешенный биоценоз. Это объясняется тем, что пришельцы, например вьюрки, хорошо вписались в свободные экологические ниши.
Большинство галапагосских животных и растений имеет или имело близких сородичей на Южноамериканском континенте, значит, их родину, бесспорно, следует искать там. И только один моллюск — наземная улитка — происходит из Полинезии. Он проделал путь в 3000 морских миль! Но поскольку этот вид — единственный полинезийский элемент в галапагосской фауне, никто не собирается возводить мост между архипелагом и Полинезией. Таким образом, животные и растения Галапагосов представляют собой как бы живой учебник истории.
Какие же еще сведения мы можем почерпнуть из него? Нам помогут в этом маленькие подвижные килехвосты, а также змеи и геконы, которые на каждом острове образуют самостоятельные расы, более или менее отличающиеся одна от другой. Мы сейчас будем говорить о том, что это значит, но предварительно несколько слов о ящерицах и змеях.
Все наземные змеи Галапагосов принадлежат к роду Dromicus, встречающемуся также на Южноамериканском континенте. Известны три круга форм, включающие в себя восемь островных рас. Одну из этих рас автор открыл на острове Чатам, где до того наземные змеи не были обнаружены. Наземные змеи водятся в засушливом прибрежном поясе, где охотятся на килехвостов и крыс. Змеи очень пугливы, не ядовиты, обычно не длиннее метра, имеют коричневую кожу с двумя светло-желтыми полосками или двойным рядом параллельных квадратных пятен на спине.
Килехвосты принадлежат к роду Tropidurus, также распространенному в Южной Америке, но все виды, обитающие на Галапагосах, являются эндемичными формами. Самцы — их предельная длина 30 сантиметров, хотя чаще всего они этих размеров не достигают, — как правило, темно-серого цвета, с черными пятнами на спине, красноватыми боками и брюхом и темным, часто черным горлом. Окраска, однако, у разных видов варьирует. Затылок и спину украшает гребень. Туловище самок, обычно уступающих самцам по величине, большей частью оливкового тона, а голова и глотка — кирпично-красные. Килехвосты предпочитают сухие районы прибрежных пустынь. На Альбемарле и Индефатигебле они редко поднимаются выше 300 метров. А вот на Нарборо я поймал килехвоста на самом краю кратера, возвышающегося более чем на 1400 метров над уровнем моря. Питаются они насекомыми. Килехвостов преследует множество врагов — лавовые змеи, канюк, зеленая цапля. Не удивительно, что они пугливы и немедленно оставляют преследователю свой хвост, если тот успевает за него ухватиться. В брачный период самцы расхаживают перед своими избранницами на выпрямленных ногах с высоко поднятым гребнем. При этом они качают головой, приседают в суставах, сгибая переднюю часть тела, и раздувают зоб. Самка выражает готовность к спариванию, ложась плашмя перед самцом.
Килехвосты островов Индефатигебль, Сэймур, Баррингтон, Джемс, Джервис, Альбемарль и Нарборо принадлежат к одному виду. По сути дела, их невозможно различить. Но чем дальше мы отдаляемся от центральной группы островов, тем разительнее проступает отличие между ящерицами. Более всего отклоняются от общего типа ящерицы Абингдона, Биидло и Чатама. За ними следуют обитатели Худа, Чарльза и Дункана. На самых северных островах — Уэнмане, Кулпеппере и Тауэре — ящериц, черепах и змей нет вообще. Это явление натолкнуло американских зоологов Ван Денбурга и Слевина на мысль, что на пространстве, занимаемом ныне Галапагосским архипелагом, располагался когда-то один большой остров, который постепенно погрузился в море, и только его возвышенности остались торчать из воды, образовав нынешние острова архипелага.
В каком порядке обособлялись острова, можно судить по тому, как распределяются сегодня различные расы ящериц. Северные острова Уэнман, Кулпепиер и Тауэр выделились, очевидно, в первую очередь, еще до того как ящерицы Tropidurus достигли центрального острова. Позже океан отрезал Абингдон и Биидло, на которых водятся ящерицы, но нет змей. Затем наступила очередь Чатама — живущие на нем ящерицы резко отличаются от своих собратьев с центральных островов, но на нем уже имеются змеи и черепахи. Змей я обнаружил, повторяю, в 1957 году. Все собранные мною образцы хранятся в музее имени Сенкенберга во Франкфурте-на-Майне.
Далее океан изолировал острова Худ, Чарльз и, может быть, Дункан, причем первые два некоторое время еще составляли один большой остров, о чем свидетельствуют очень сходные между собой по внешнему виду змеи и гекконы одного и того же вида.
Мы сопоставим только расы крупных островов, ибо на небольших утесах иногда происходит очень резкая дифференциация, в результате которой быстро образуются совершенно новые формы (см. стр. 77). Возможно, это объясняет, почему ящерицы с Дункана столь сильно отличаются от своих сородичей близ расположенных островов Альбемарль и Индефатигебль. Ван Денбург предполагает, что крохотный Дункан, лежащий между этими двумя островами, обособился задолго до их разделения. Одного взгляда на карту достаточно, чтобы понять, что Дункан мог стать автономным только при наличии глубокой бухты между Альбемарлем и Индефатигеблем. Я поэтому склоняюсь к мнению, что Дункан изолировался одновременно с Альбемарлем и Индефатигеблем, а резко эндемичная форма его ящериц скорее всего результат их немногочисленности на этом маленьком острове, которая благоприятствовала развитию видоизменений в сравнительно короткий срок.
Центральные острова распались много позже. Ящерицы не дают никаких свидетельств по этому поводу, но при изучении змей оказывается, что те виды, которые обитают на Альбемарле, Дункане и Нарборо, обладают сходством между собой, а им противостоит группа змей, встречающихся на Индефатигебле, Джемсе и Баррингтоне, как если бы центральный остров раскололся сначала на две части Нарборо — Альбемарль и Джемс — Индефатигебль. Следовательно, изучение островных рас наталкивает ученых на многие полезные идеи, и вопрос только в том, будет ли еще у нас через несколько десятилетий возможность продолжить в этом уголке Земли исследования такого рода. Даже маленькие ящерицы попадаются все реже. На Чарлзе я в результате двухдневных поисков нашел только трех. Одичавшие кошки, собаки и крысы уничтожили там всех пресмыкающихся. То же самое произошло на Дункане, где свирепствуют крысы[8].
Осенью 1960 года, когда я вновь побывал на Галапагосах с моим другом Хайнцем Сильманом, мне посчастливилось стать на Индефатигебле свидетелем ранее никем не наблюдавшейся борьбы килехвостов. Соперники, кивая головами, стояли друг против друга, затем один выскочил вперед и что было сил ударил своего противника хвостом, так что раздался треск. До сих пор я наблюдал только, как ящерицы обороняются таким образом от своих естественных врагов, здесь же удары входили в церемониал турнира. С молодыми сородичами килехвосты расправляются быстро: они их просто пожирают.
На Нарборо я видел, как килехвосты выискивали насекомых в оперении бакланов, сидевших на яйцах. Биология этих ящериц из семейства игуановых представляет собой большой интерес для исследователя. В марте 1966 года я как-то раз сидел на веранде станции имени Чарлза Дарвина (Индефатигебль) и кормил ручного килехвоста. Самец Фиц-Герберт без страха брал мух из моих рук. Совершенно ручной зверек чувствовал себя хозяином на большей части веранды и регулярно посещал жилые комнаты. На другой стороне веранды жил второй самец. Он был моложе первого, тоже охотно наносил визиты в наш дом, по, завидев Фица-Герберта, поспешно скрывался. Достаточно было тому издать угрожающий звук, как юнец убегал.
4 марта Фиц-Герберт в результате какой-то неприятности лишился хвоста. На первых порах он по-прежнему сохранял чувство собственного достоинства, но постепенно молодой соперник стал замечать перемену и 7 марта вызвал Фица-Герберта на поединок. Тот принял вызов, развернулся грудью к противнику и изогнул спину, готовясь нанести удар хвостом. Через несколько мгновений он и в самом деле ударил, но увы! — короткий обрубок, оставшийся на месте хвоста, оказался малодейственным оружием. Фиц-Герберт на миг сник, а затем, качая головой, ретировался. В последующие дни директор станции Роже Перри не раз наблюдал, как молодой самец преследует Фица-Герберта. Чтобы не дать ему восторжествовать полностью, приходилось каждый раз выливать на него стакан воды. 15 марта я видел, как Фиц-Герберт через всю комнату убегал от врага. Но тут события приняли неожиданный оборот. Когда молодой самец в очередной раз настроился по отношению к Фицу-Герберту агрессивно, тот, не растерявшись, в мгновение ока схватил врага за хвост и не отпускал его. Это было, очевидно, абсолютно не по правилам, но возымело действие. Правда, противник попытался укусить Фица-Герберта, но не смог его схватить. Зубы его соскользнули с гладкой поверхности туловища, а хвоста, за который можно было бы ухватиться, у Фица-Герберта не было. А он между тем продолжал сильно и энергично тянуть своего врага за хвост, и четыре минуты спустя тот сдался. Он уполз прочь, а Фиц-Герберт еще целый метр преследовал его. С тех пор он снова стал безраздельным властителем веранды.
Эти наблюдения ставят ряд интересных вопросов. Когда ящерица обнаруживает, что она лишилась хвоста? Все ли пытаются сначала вести борьбу, пользуясь хвостом, которого уже нет, и только после неудачных попыток вступают в кровопролитный бой? Как, наконец, изменяется впоследствии поведение животного по мере отрастания хвоста?
Поездка на Кокос
Примерно на полпути между Галапагосами и Панамой, на 7° с. ш. лежит маленький островок Кокос. Покрытый, как и подобает тропическому острову, пышной растительностью, он выглядит изумрудом на лазурной глади моря. Остров омывают теплые экваториальные течения, над его крутыми склонами почти каждый день проносятся тропические грозы. Кокос роднит с Галапагосскими островами кокосовый вьюрок Pinarolaxlas inornata, единственный представитель семейства дарвиновых вьюрков Geospizidae, встречающийся за пределами архипелага Галапагос. Иногда Кокос посещает ласточкохвостая чайка. В прошлом остров был опорным пунктом пиратов и оттого, как и Галапагосы, привлекал к себе искателей кладов. Примечателен он и тем, что стоит на подводном хребте, который в последнее время считают остатком сухопутного перешейка, возможно некогда простиравшегося от Коста-Рики и всего на 100 миль отстоявшего от Галапагосов. На этом основании Винтон попытался в 1951 году перебросить мостик между теориями происхождения животного мира Галапагосов, о которых говорилось выше. Исходя из предпосылки, что континент почти примыкал к Галапагосам, он приводит соображения, позволяющие сблизить точки зрения сторонников теории сухопутного моста и океанической гипотезы. Нынешний профиль дна Тихого океана говорит в пользу его аргумента. На новейших морских картах нанесены два невысоких подводных горных хребта, вытянувшихся от Коста-Рики и Панамы в Тихий океан. Относительно короткий Панамский хребет обрывается на уровне острова Мальпело, а хребет Коста-Рика — Кокос почти достигает Галапагосов. Если допустить, что дно океана поднялось до отметки, при которой Галапагосы предстали бы одним неделимым массивом суши, то невысокий горный хребет, начинающийся от Коста-Рики, сомкнётся с Галапагосским архипелагом. Такая коса направила бы к Галапагосам все морские течения, идущие из Центральной Америки и Карибского моря, которое когда-то было связано с Тихим океаном.
Понятно, что мне очень хотелось собственными глазами взглянуть на Кокос. Найдем ли мы доказательства того, что он является остатком гипотетического моста? В 1954 году, возвращаясь с Галапагосов на родину, мы ненадолго зашли на остров.
Мы бросили якорь в бухте Уофера. Справа и слева от нас поднимались чуть ли не к самому небу отвесные залесенные склоны, с вершин которых низвергались серебристые водопады. Пышность здешнего леса напоминала нам Центральную Америку. Стройные кокосовые пальмы склонялись над черными глыбами лавы на берегу, за ними простирались буйные заросли кустов и деревьев, соединенных воедино неисчислимыми перемычками лиан. Даже высохшие ветви мертвых гигантских деревьев казались живыми — на их трухлявой коре неистовствовали папоротники, мхи, бромелиевые и орхидеи. Это было зрелище бьющего через край изобилия, какое на континенте встречается только в дождевых лесах. Однако первое впечатление при ближайшем рассмотрении оказалось ошибочным. Стюарт пришел к выводу, что папоротники, чьи крохотные споры легко разносятся ветром, — наиболее богатая видами группа растений на Кокосе, напротив остальные семейства представлены лишь несколькими видами, а в общем видовой состав здесь не превышает и одной шестой того разнообразия, какое наблюдается на Галапагосах. На этом основании ботаник сделал заключение, что Кокос — остров, поднявшийся со дна океана и никогда прежде не имевший связи с материком. К тому же возник он не очень давно — только 8,6 процента его растений эндемичны, на Галапагосах подобных форм насчитывается 41 процент.
Молодость острова можно усмотреть и в слишком тонком слое земли, покрывающем скалы, и в том, что быстрые ручьи острова едва углубили свое ложе в твердой породе. Стремительные водопады, срывающиеся с уступов гор в бездну, лишь слегка поскребли их скалистую поверхность. Немногочисленность бухт скорее всего также говорит о том, что остров был невелик с самого начала, а не то чтобы он уменьшился под воздействием моря.
Окончательно я убедился в океаническом происхождении острова, когда, побродив по его дымящимся испарениями лесам, увидел, сколь беден его животный мир. В мокрой листве не прыгали лягушки. Из ящериц только маленькая Anolis townsendi шуршала в траве и в ветвях. Вскоре я свел знакомство с четырьмя единственными на Кокосе видами наземных птиц. Небольшие желтые птички из семейства древесниц относились к виду Dendroica petechia aureola, встречающемуся также и на Галапагосах. В густой листве почти терялись оливково-зеленые мухоловы Nesotriccus ridgwayi. Часто попадавшиеся кокосовые вьюрки прилежно искали на земле и деревьях насекомых. Что они принадлежат к дарвиновым вьюркам, бросалось в глаза с первого взгляда. Угольно-черные самцы напоминали многих представителей этой группы, а темное оперение самок украшали типичные оливковые и коричневые пестрины. Клювы у вьюрков были вытянутые, острые. С живущей на Кокосе кукушкой — Coccyzus ferrugineus — я познакомился только по ее голосу. Все остальное пернатое население дождевых лесов составляли морские птицы. Красноногие олуши — мы уже наблюдали этот вид на Тауэре — сидели на раскачивающихся лианах, на которых естественнее было бы видеть попугаев. Мне казалось, что они попали сюда случайно, как и маленькие волшебные крачки, которых я здесь увидел впервые. На Галапагосах я не встречал эту хрупкую птичку с ослепительно белыми перьями, черным клювом и лапами цвета шифера. Примечательно, что морские крачки под белоснежным оперением имеют черную кожу, по-видимому защищающую их от интенсивных лучей солнца. Явно снедаемые любопытством, крачки часто пролетали около самой моей головы, что, надо полагать, характерно для этого вида: точно так же ведут себя, судя по сообщениям, атлантические волшебные крачки. В полете они кажутся совершенно невесомыми, подобными миниатюрным призракам. И гнездятся они необычно: убежищ не строят, а откладывают яйца на голую скалу или, что еще более удивительно, на толстый шероховатый сук. И как это ни странно, ветер не сдувает с него яйца. А уж против птенцов он и вовсе бессилен — они цепко держатся за ветвь крепкими когтями.
Было очень жарко, и я искупался в пресноводной речке. Давно я не испытывал такого удовольствия! Для полноты счастья я выпил освежающего кокосового молока. В речной воде плавали крупные бычки. Брюшными плавниками, служившими им присосками, они удерживались за гальку, обратившись головами против течения. Я присел отдохнуть и вдруг, изумленный, увидел, как просеку переходит стадо виргинских оленей. До сих пор не знаю, кто высадил на остров этих красивых животных.
Продвигаясь дальше, мы вспугнули стадо диких свиней. По-видимому, их завезли сюда неудачливые поселенцы. Вся земля кругом была взрыта свиньями. Они шарахались от нас в стороны, но вскоре наш судовой врач и радист-любитель Хайно Зоммер имел возможность убедиться, что эти боязливые четвероногие при случае могут быть назойливыми до наглости. Дело в том, что еще ни один любитель не посылал в эфир сигналы с Кокоса, а сделать это первому для радиста-любителя означает то же самое, что для альпиниста подняться на непокоренную вершину. Однако выгрузить тяжелую рацию на сушу оказалось совсем не просто: из-за сильного прибоя лодка не могла подойти вплотную к берегу. Мы взвалили увесистую рацию на плечи и побрели по воде к суше, в то время как совсем рядом, во взбаламученной воде акула охотилась за рыбами. Мы заметили ее, только когда были почти у цели, иначе, конечно, ни за что не спустились бы в воду. Зоммер разбил палатку прямо на берегу и отсюда до самой ночи посылал — и не без успеха — сигналы, после чего лег спать. Примерно в полночь он проснулся оттого, что его палатка ходила ходуном и из каждого угла раздавалось сопение и хрюкание. Зоммер выскочил наружу, но тут же растянулся во весь рост, споткнувшись о взрослого кабана, который, испугавшись не менее его, бросился бежать. Но как только Зоммер улегся, непрошеный гость объявился снова. В конце концов Зоммеру пришлось с палкой в руках усесться перед палаткой, чтобы защитить аппаратуру от свиней. Можно было подумать, что духи острова сокровищ вознамерились прогнать чужака.
В гуще зарослей я набрел на ящик с динамитными шашками. Заржавелая плита, сгнившая кровать и остатки барака из волнистого железа указали мне место, где капитан Гислер прожил без малого 20 лет, одержимый страстью найти богатый клад, до сих пор скрывающийся в земле где-то поблизости. Стройные пальмы бросали тень на бывшее пристанище капитана. Их стволы сплошь заросли эпифитами, листья которых поворачивались к солнцу своей внутренней стороной, то красной, то желтой, то сине-зеленой.
Клад, за которым охотились многие, спрятан в надежном месте. Зарыл его в 1820 году Бенито, португальский офицер, долгое время угрожавший судам в Карибском море и на западном побережье Южной Америки. Вскоре после этого его поймали и казнили вместе с командой. Спастись удалось двоим — Томпсону и Чепеллу. Несколько лет спустя Томпсон стал капитаном английского шлюпа, стоявшего в порту Кальяо. Перу в то время отделилось от Испании; в стране вспыхнула гражданская война. Так как крепость находилась под угрозой, значительную часть многомиллионных сокровищ церкви и жителей Лимы погрузили на судно Томпсона. Соблазн был слишком велик. Ночью Томпсон и его матросы перебили перуанскую стражу, подняли якорь, ушли на Кокос и там закопали сокровища. Однако недалеко от Панамы их поймали, и опять же только Томпсону и одному его соучастнику удалось избежать кары. Их пощадили, чтобы они могли показать, где зарыт клад, но они бежали под покровом ночи и спрятались на английском китобое. Томпсон больше никогда не возвращался на Кокос, но поведал свою тайну некоему Китингу, а тот впоследствии с капитаном по имени Бог отправился за кладом. Беда их была в том, что они не умели держать язык за зубами. Матросы проведали о цели плавания, недалеко от Кокоса взбунтовались и потребовали себе долю сокровищ. Китинг и Бог согласились с их притязаниями, но ночью тайком спустили за борт большую лодку, нагрузили ее водой и провиантом и покинули судно. Они направились прямо к берегу, откопали клад и, сколько могли, захватили с собой. Материка, однако, достиг один Китинг. Он сообщил, что его друг перегрузил лодку золотом и вместе с ней пошел ко дну. Что случилось на самом деле, никому не известно. Китинг продавал золотые пластины и монеты, но это, конечно, могла быть только ничтожная часть клада, и многие кинулись на поиски оставшихся сокровищ. Самым терпеливым оказался Август Гислер: он с женой прожил на острове 20 лет, но так ничего и не нашел.
Такое место окружено своеобразным очарованием, против которого не в силах устоять даже естествоиспытатель. Найдя на берегу ржавую лопату, я сел и попытался вообразить себе сцены, которые, наверное, разыгрывались на этом отдаленном острове. Следы кладоискателей мы встречали повсюду — даже под водой. В бухте Уофера на глубине 18 метров мы обнаружили останки большого трехмачтовика. Прибой разбил остов корабля, а его днище и палубные надстройки заросли изумительно красивыми кораллами. Еще сохранились каюты, и в них жили угрюмые Evoplites virides и красные Holocentrus.
Клада мы не нашли, но тем не менее уехали, уверившись в том, что остров порожден океаном. Именно бедность животного мира Кокоса убедила нас в этом.
Когда я уже возвращался к морю, остров окутали мрачные тучи, небо открыло свои шлюзы, и я в один миг промок до костей. Но я давно не слышал шума дождя, и поэтому теплый тропический ливень был мне только приятен. На самом берегу Кокос одарил меня еще одним маленьким открытием. На темной лавовой скале сидели, омываемые прибоем, большие плакофоры и сифонарии. Стоило дотронуться до них, и они так крепко присасывались ко дну, что я долгое время не мог оторвать одну из них от основы. Только после нескольких неудачных попыток я нашел способ, как овладеть ею. Надо выждать, пока она поползет, и тогда сильно сжать панцирь с боков. Присмотревшись к улиткам, я заметил, что на большинстве сидит еще по нескольку маленьких сифонарий, как выяснилось позднее — детенышей этого же вида. При дальнейшем наблюдении я обнаружил, к моему великому удивлению, что каждый из трех детенышей улитки занимал на ее панцире определенное спальное место, на которое неизменно возвращался. Эти ложа были немного углублены и соответствовали контурам туловища маленьких улиток так точно, что в каждом могла помещаться лишь та, для которой оно предназначалось. Малыши, очевидно, сами сделали себе углубления в раковине старой улитки. Можно было даже разглядеть слабый отпечаток ноги моллюска. По-видимому, они постоянно жили на панцире улитки, которая бескорыстно кормила их. Оставались верными своему месту и старые улитки. Правда, они не смогли выточить углубление в камне — думаю, им нелегко растворять лаву, — но очертания их панциря почти сливались с неровностями скалы, и казалось, будто они срослись с ней. Надо полагать, они всегда возвращались спать на постоянное место.
Джемс — остров пиратов и котиков
Коричневая птичка, изящная как эльф, парила так низко над пенистыми волнами, что я все время опасался, как бы ее не поглотил набегавший вал. Но крошечный комочек перьев поднимался и опускался точно в ритме волн. Я сидел на самом носу катера, наблюдал за резвыми забавами качурки (Oceanodroma castra), а мыслями весь был обращен к галапагосскому котику, на розыски которого мы отправились сегодня утром.
Морские львы встречаются в большом количестве на всем архипелаге, котики же попадаются очень редко. Американский зоолог Таунсенд, обстоятельно изучивший животный мир Галапагосов, писал в 1930 году: «Своеобразный галапагосский котик, некогда изобиловавший на островах, теперь, наверное, почти истреблен. В последние годы мало кто видел это животное. По имеющимся у меня данным, с 1816 по 1897 г. с Галапагосов было вывезено 17 485 котиков. Их находили на большинстве островов и часто били прямо на лежках». В 1932 году экспедиция Аллена Хэнкока обнаружила маленькое стадо котиков на берегу Тауэра, а мы в 1954 году видели отдельных животных в бухте Дарвина. Неужели это последние и котиковых лежбищ здесь больше нет?
Мы осмотрели берега Чатама, Худа, Чарлза, Индефатигебля, Баррингтона, Альбемарля, Дункана, Джервиса, Нарборо, но ни на одном не обнаружили котиков. От поселенцев я, однако, узнал, что они должны быть на Джемсе. Поэтому мы наняли небольшой рыболовецкий катер и снова пустились в путь. Я напряженно всматривался в приближавшийся остров. Его изломанный силуэт уже проглядывал сквозь голубоватую дымку. До бухты Джемса было еще несколько часов пути, но я не скучал.
Мимо меня волны несли целые стаи физалий. Изумительно красивые нежно-розовые воздушные пузыри поднимались над синей гладью моря. Каждый пузырь, имевший в диаметре около 10 сантиметров, слегка был сжат с боков. Обратившись широкой стороной к ветру, они без малейших усилий дрейфовали по морю. Под пузырем висели эластичные щупальца, вооруженные стрекательными органами. С их помощью физалии добывают пищу. Добычу оглушает яд, выделяемый стрекательными органами, который может причинить ожог даже человеку. Мальки лоцманов умело пользуются этим свойством физалий. Они прячутся между щупальцами, где чувствуют себя в безопасности. Правда, насколько известно, лоцманы не обладают иммунитетом против яда физалий и вынуждены проявлять всю свою ловкость, чтобы избежать соприкосновения со щупальцами.
Физалия с первого взгляда производит впечатление одного живого существа. Но изучение ее строения и истории развития показывает, что это скорее целая колония многочисленных живых организмов, каждый из которых специализируется на определенном занятии. В ее состав входят медузы, поглощенные делом продолжения рода, — полипы, вбирающие пищу, и даже воздушный пузырь есть не что иное, как видоизмененное самостоятельное животное. Но ни один из членов колонии уже не может существовать вне ее, и каждый выполняет только одну функцию. Они превратились как бы в органы животного, находящегося на более высокой ступени развития.
Между физалиями плавали крошечные комочки пены. Они привлекли мое внимание тем, что не исчезали. Из любопытства я зачерпнул один такой комочек сачком и, взяв его в руки, с удивлением обнаружил, что составлявшие его пузырьки воздуха не лопались. У меня в руках был маленький пенистый поплавок, который состоял из одних пузырьков воздуха, окруженных твердой оболочкой. А под поплавком сидел тот, кто произвел его на свет: моллюск небесно-голубого цвета — янтина. Другое животное, сидевшее на моллюске, сбежало.
Янтины водятся во всех тропических морях. Пассивно носятся они по их поверхности. Наталкиваясь на мелких обитателей моря, они обхватывают их хоботком, усеянным зубами, и заглатывают. Чтобы построить поплавок, янтина касается поверхности воды ногой и выделяет слизь. Затем она вставляет в комочек слизи ногу, а краями «ноги» прикрывает наполненное воздухом углубление и обволакивает его немедленно затвердевающей слизью. Воздушный пузырек готов. За 30–40 секунд янтина производит их столько, что они, скрепленные между собой той же слизью, образуют настоящий миниатюрный плот. Он не только служит моллюску удобным средством передвижения, но и надежно маскирует его: среди многочисленных хлопьев пены, всегда плавающих по морю, он совершенно незаметен.
Я лег на живот и принялся черпать воду сачком. По второму заходу я выловил и пассажира, который путешествовал вместе с янтиной и в первый раз ускользнул от меня. Им оказался небесно-голубой крабик, сидевший на голубом поплавке моллюска светлым брюшком кверху. Сначала я решил, что их совместное содружество дело случая, но под каждой янтиной, которую мне удавалось поймать, я обнаруживал такого же иждивенца, явно приспособившегося к тому, чтобы передвигаться вместе с ней. Крабики пользовались защитой поплавка, терявшегося среди клочков морской пены.
Вдруг от неожиданности я чуть не выронил сачок из рук! Из-под лодки всплыло, вернее взметнулось из глубины, нечто огромное, черное, с ходу выпрыгнувшее из воды и окатившее меня брызгами с головы до ног. Это был крупный дельфин. За ним последовали его товарищи. Тихо попискивая, они резвились вокруг носа нашей лодки. Блестящие спины этих представителей семейства зубатых китов то и дело выныривали прямо у моих ног. С шумом, напоминавшим раскупоривание бутылки шампанского, открывалась непарная ноздря в верхней части головы, короткий вдох — и удивительное существо снова исчезало. Иногда животные появлялись из глубины со скоростью 50 километров в час и прыжком возносились высоко над водой. При этом они непрестанно пищали. Благодаря позывным эти животные, живущие стаями, поддерживают связь с себе подобными. Теперь известно также, что дельфины посылают ультразвуки и по принципу эхолота определяют местонахождение косяков рыбы. Дельфины на редкость коллективные животные, помогающие друг другу в минуту опасности. Не раз наблюдали, как дельфины выталкивали на поверхность воды своего раненого товарища и некоторое время несли его на себе, как они дружно нападали на акул и совместными усилиями прогоняли их. О малышах они проявляют трогательную заботу. Матери долго тащат на себе мертвых детенышей, пока не убедятся в бесполезности своих усилий.
При первом взгляде на эти рыбообразные существа трудно поверить, что они происходят от наземных четвероногих млекопитающих. Об этом, однако, убедительно свидетельствуют незначительные рудименты таза. К тому же дельфины теплокровны, выкармливают детенышей молоком, дышат посредством легких.
Зубатые киты с их разбойничьими замашками наводят ужас на рыб, как некогда ихтиозавры. Даже акула, тигр морей, не чувствует себя в безопасности от больших китов. Кашалот, например, ночью опускающийся на большую глубину, охотится также и на акул. У пойманного близ Азорских островов шестнадцатиметрового кашалота мы нашли в желудке вместе с несколькими гигантскими каракатицами трех акул, проглоченных целиком. Самая большая имела в длину более трех метров.
Стая дельфинов исчезла так же неожиданно, как появилась. Словно по команде, все разом нырнули под воду, быть может, обнаружили косяк рыб.
В преддверии вечера мы вошли в бухту Джемса — одну из самых живописных бухт архипелага. Она поразила нас своей первозданной, суровой красотой — свидетельство необузданных вулканических сил нашей планеты. Весь обрывистый берег Джемса, примерно на полпути к вершине, был разворочен подземными взрывами. На площадь, измеряемую не одним десятком километров, через многочисленные кратеры излилась лава. Смертоносная черная река пробилась к самому морю. Вся средняя часть бухты представляла собой мрачную лавовую пустыню, на которой не росли даже кактусы-цереусы. Черный поток резко контрастировал с зеленой растительностью холмов. С его южной части справа поднимался небольшой симметричный вулкан, сложенный красно-коричневым пеплом. С севера бухту прикрывали скалы причудливых очертаний, а под ними песчаный пляж перемежался с зарослями мангровых. Совсем иначе выглядела южная часть бухты. Здесь море вымыло из песчаника крутой берег высотой 10–15 метров, и в камне, подвергшемся воздействию неодинаковой силы волн, образовались ниши и пещеры самых фантастических форм. За берегом простиралось плато, поросшее высохшей травой и низкими акациями. Редкие зеленые деревца выделялись на фоне желтой травы. Вдали маячили два симметричных красно-коричневых вулкана. Мы вырулили к песчаниковому берегу, к тому месту, где в край острова глубоко вгрызлось русло реки, сейчас безжизненно сухое. Здесь мы высадились и раскинули лагерь. Пока над костром жарилась только что подстреленная коза, я отправился на разведку ближайших окрестностей. По обеим сторонам нашего лагеря тянулась чуть волнистая травянистая равнина. Выветрившийся песчаник покрывал лишь тонкий слой перегноя, а кое-где на поверхность выступал голый камень. На скалистом ложе под лучами вечернего солнца нежились килехвосты. Дальше я набрел на груду черепков красной неглазированной глины. Кучи битой глиняной посуды были разбросаны повсюду в этой стране, но местами их заглушали буйные травы. Я находился на бывшей стоянке пиратов. В сосудах из такой глины они хранили продукты. Я живо представил себе, как лет двести назад здесь горели костры, а вокруг них бородатые парни пили, играли и делили добычу, в то время как в бухте тихо позванивали цепью толстопузые галеоны.
Я натолкнулся на маленький памятник. Камни были нагромождены в виде квадратного сужающегося кверху цоколя, а сверху лежал большой осколок глины, на котором было нацарапано несколько имен. «Карл Ангермайер, — прочел я, — Эрлинг Гаффер, Тур Хейердал».
Верно. Два года назад поиски следов древней индейской культуры привели сюда Хейердала. Он полагал, основываясь на преданиях, что остров в доиспанский период посещали инки. Открыл острова во время путешествия по Тихому океану король инков Тупак Юпанки. Сохранилось упоминание об огненном островке — может быть, в то время король стал свидетелем извержения вулкана на одном из Галапагосских островов. Конкретным поводом к поездке Хейердала послужил доклад капитана Лорда, который был посвящен его находке на Чарлзе каменного изваяния лица, размером в рост человека. Хейердал специально приехал в Нью-Йорк, чтобы присутствовать на докладе, вызвавшем ожесточенные споры между археологами. Оппоненты Лорда, в частности, утверждали, что демонстрировавшиеся им снимки были сделаны на острове Пасха. Тогда Хейердал решил съездить на Галапагосы и самому осмотреть каменный лик. На Чарлзе он встретился с семьей немецких поселенцев Виттмеров, которые дали ему точные сведения о происхождении изваяния; их достоверность не вызывает сомнений. Выяснилось, что глава семьи собственноручно вырезал скульптуру из туфа, чтобы показать своему сыну Рольфу, как работать на камне. В 1948 году, когда капитан Лорд увидел скульптуру, она уже была порядком изъедена дождем и ветром, обросла мхом и поэтому походила на произведение древних времен.
Капитан Лорд сфотографировал свою находку со всех сторон и расспросил о ней сына Виттмеров. Мальчик плохо понимал по-английски и на все вопросы отвечал бодрым «yes», единственным английским словом, которое он хорошо усвоил. Не исключено, что капитан Лорд справлялся у мальчика и о том, находилось ли изваяние на острове до прибытия туда Виттмеров.
Хейердал, несомненно, был глубоко разочарован. Однако при осмотре местности он обнаружил около курятника Виттмеров глиняные черепки, которые он датировал доиспанским периодом. Ученый объездил острова и в бухте Джемса среди черепков — результат хозяйничанья пиратов — нашел осколки глиняных сосудов, бесспорно индейского происхождения. Правда, Хейердалу не удалось найти никаких следов индейских поселений, но тем не менее он считал, что его находки убедительно доказывают, что в доиспанский период остров посещали жители Южной Америки. Я не совсем уверен в правильности рассуждений Хейердала. Не исключено, что пиратам, двести лет назад совершавшим набеги на берега Южной Америки, понравились индейские сосуды своеобразной формы; они привезли с собой эти сосуды, которые во время попойки были разбиты.
Длинный список пиратов открывает группа во главе с Джоном Куком. Среди них люди, чьи имена вошли в историю пиратства, — Уильям Демпир, Амброис Коули, Лайонель Уофер и Эдвард Дэвис. В свое время они отчалили от Чеспика. У побережья Гвинеи пираты захватили датское тридцатишестипушечное судно, которое впоследствии нарекли «Усладой холостяка», а старое свое судно сожгли. Через Магелланов пролив пираты вышли в Тихий океан и в его водах овладели тремя испанскими кораблями, на борту которых оказались только мука и восемь тонн мармелада. С этой добычей они поплыли к Галапагосским островам. Быть может, глиняные черепки, валяющиеся сегодня на берегу бухты Джемса, всего лишь остатки незадачливой добычи.
Коули использовал пребывание на Галапагосах, чтобы составить карту островов, которым он дал названия. Смеха ради он окрестил их именами официальных врагов английских пиратов, ибо на Ямайке, Нассау и Бермудах английские власти получили от Карла II приказ совместно с Испанией преследовать пиратов. Однако никто не относился серьезно к повелению монарха, и английские власти наперекор Испании закрывали глаза на проделки морских разбойников.
Коули не преминул отблагодарить их за это. Уэнман и Браттл названы в честь лорда Уэнмана и Николла Браттла, подвизавшихся на Ямайке, Биндло — в честь лейтенанта Роберта Биндлосса, члена Совета Ямайки. Чарлз окрещен по имени короля Карла II, Джемс — короля Якова II[9]. Альбемарль обязан своим названием герцогу Альбемарлю (Джорджу Монку), который возвел на престол Карла II и покровительствовал пиратам. Остров к западу от Альбемарля назван в честь знаменитого мореплавателя того времени Джона Нарборо. Абингдон посвящен графу Абингдону. Наконец, крошечный, скромный островок между Джемсом и Альбемарлем Коули нарек своим именем, которое сохранилось до сих пор. По этому поводу Коули писал: «Между островами Йорк и Альбемарль лежит островок, для которого я придумал название „Зачарованный остров Коули“. Мы смотрели на него с разных сторон, и каждый раз он представлялся нам иным, напоминая то разрушенную крепость, то большой город».
В этой связи Мелвилл пишет: «Не увидел ли Коули в изменчивом облике островка, который словно подтрунивал над ним, самого себя? Не следует отвергать эту возможность, особенно если вспомнить, что его современником и к тому же близким родственником был поэт Коули, не чуждый мечтательности и легкой иронии над самим собой. Такие свойства у человека в крови и они могут проявляться у пирата с такой же силой, как у поэта».
Пока Коули придумывал названия островам, его спутник Демпир занимался тем, что подробно описывал увиденных им животных и растения. В один из дней пираты укрыли в надежном месте запасы продовольствия и отплыли к берегам Южной Америки. Здесь они разделились. Демпир на «Усладе холостяка» примкнул к пирату Свану, также имевшему собственный корабль. Уофер остался с Дэвисом, преемником умершего тем временем капитана Кука. Сохранились его сообщения о последующих визитах на Галапагосы. В 1685 году пираты пристали к островам, чтобы запастись мукой из закопанного хранилища, а в 1687 году занимались здесь дележкой добычи после разграбления Гуаякиля.
В 1709 году капитан Вудс Роджерс повел на Галапагосы каперы[10] «Герцог» и «Герцогиня». Штурманом был Уильям Демпир. В декабре 1708 года они обогнули мыс Горн. С острова Хуан-Фернандес они сняли шотландца Александра Селкирка, которого четыре года назад высадил там за строптивый характер капитан Стредлинг. Демпир знал Селкирка как хорошего штурмана и доверил ему капер, а сам принял деятельное участие в штурме Гуаякиля. 8 мая «Герцог» и «Герцогиня» вышли с четырьмя захваченными судами в район Галапагосов. Команда страдала от жажды, на борту было много больных, но все попытки отыскать пригодные для питья источники не увенчались успехом. Роджерс, основываясь на сообщениях путешественников, был уверен, что найдет на островах воду, и горько сетовал на неточные данные.
«Если бы мы сделали достаточные запасы в Пунта-Арене, нам наверняка хватило бы времени, чтобы найти остров Св. Марии де л'Аквада. По имеющимся у нас сведениям, это один из Галапагосских островов, где сколько угодно хорошей воды, топлива, наземных и морских черепах. Вероятно, такой остров существует на самом деле: английский капитан Дэвис, пиратствовавший в этих водах, стоял у его берегов несколько месяцев и запасся всем, что только его душа хотела; по его словам, на острове росли деревья, из которых они изготовляли великолепные мачты. Но люди такого рода, да и другие, с кем мне приходилось беседовать или чьи книги я читал, рассказывают небылицы о своих странствиях и о своей жизни на Галапагосах. По-видимому, исходя из того что острова расположены далеко от материка и, следовательно, проверить достоверность их сообщений невозможно, они частенько вводят доверчивых людей в заблуждение. Я тоже попался на их удочку и теперь ясно вижу, что никаким подобным сведениям доверять нельзя. Поэтому я не желаю больше говорить об этих островах, ничуть, по-моему, не похожих на описания посетивших их людей».
Попади Роджерс на острова в тот короткий промежуток времени, когда идут сильные ливни, он бы убедился, что люди, на которых он жалуется, не погрешили против истины. Отчего Галапагосы и оставались долгое время излюбленным, не лишенным удобств местом пристанища пиратов. На Чарлзе и некоторых других островах до сих пор можно видеть каменные скамьи и приспособленные для жилья пещеры.
Мелвилл приводит впечатление, какое произвели Галапагосы на одного путешественника. Оно весьма схоже с тем, что чувствовал я при посещении этих мест, поэтому мне хочется процитировать отрывок полностью: «Прогулка под деревьями, хотя они не отличались высотой и не радовали глаз своими плодами, доставила мне большое удовольствие, понятное тем, кто долго плавал по морям. Я наслаждался умиротворяющим пейзажем. На краю поляны, у тенистого склона горы, возвышавшейся над тихими окрестностями, я заметил — и сначала даже не поверил своим глазам — остатки каменных скамей. Они были словно предназначены для брахмана или, пожалуй, президента Общества по поддержанию мира на земле. Время не пощадило каменных творений, и все же они были прекрасны. Судя по правильным пропорциям скамей, люди, их складывавшие, заботились о приятном отдыхе. Одно из сидений имело, наподобие дивана, спинку и подлокотники. Трудно найти более подходящее ложе для поэта Томаса Грея! По многим признакам можно было судить, что поставлены здесь скамьи давным-давно и бесспорно флибустьерами.
Да, они иногда на многие месяцы задерживались на острове, здесь они хранили свои запасы продовольствия, паруса и бочки, но вряд ли обосновывались по-домашнему. Их жилищем оставались корабли, и ночевали они, как правило, на борту. И все же, имея в виду это обстоятельство, я не могу не прийти к выводу, что романтическую обстановку для отдыха, подобную встретившейся мне здесь, могли создать только миролюбивые натуры, любящие и тонко чувствующие природу. Что же иное могло руководить ими?
Конечно, флибустьеры были отпетыми головорезами, совершавшими гнуснейшие преступления; но несомненно и то, что время от времени среди них оказывались такие люди, как Демпир, Уофер, Коули, ставшие пиратами по воле рока: в результате ли обрушившегося на них несчастья, тайных ли козней недругов, когда не знаешь с кем расквитаться и от кого защититься, или несправедливых преследований. Им оставалось только искать грустного уединения или забвения в разгульной стихии пиратства. Как бы то ни было, но полуразвалившиеся скамьи на Баррингтоне по сей день еще свидетельствуют о том, что не все флибустьеры потеряли облик человеческий.
Продолжая бродить по острову, я вскоре обнаружил другие остатки имущества рыцарей кинжала, и уж они-то как нельзя лучше соответствовали общепринятому — и, безусловно, довольно верному — представлению о пиратах. Будь это только ржавые скобы и обручи для бочек, они бы навели меня на мысль всего лишь о бондаре или судовом плотнике, но я нашел также старые абордажные крючки и кинжалы, правда до неузнаваемости изъеденные ржавчиной, но все же бесспорно свидетельствовавшие о безудержном разбое и насилии. Эти кинжалы чья-то недрогнувшая рука вонзала когда-то меж ребер испанцев. Другие мои находки напоминали о веселых попойках, происходивших на острове. На берегу там и сям валялись вперемешку с раковинами неровные осколки кружек.
С ржавым обломком кинжала в одной руке и обломком винной кружки в другой я сел на полуразвалившуюся скамью, всю увитую зеленью, и погрузился в глубокие раздумья. Неужели могло статься, чтобы пираты одни день грабили и убивали, другой — предавались безумному веселью, а в третий, разнообразия ради, преображались в созерцательных философов и пасторальных поэтов и складывали каменные ложа? А почему бы, собственно, и нет? Зная, как изменчива природа человека, следует допустить и такую возможность. Но я — пусть это покажется странным — твердо придерживаюсь утешительной мысли, что среди этих авантюристов были люди и тонкой души и высоких помыслов, действительно способные к философским размышлениям и истинной добродетели».
Мы провели в бухте Джемса три дня. 15 первый день мы предприняли вылазку к большому застывшему потоку лавы и близлежащему вулкану. В течение получаса шли мы по травянистой степи, поросшей акациями, а затем вступили в лес, состоявший из высоких деревьев бульнезии. Воздух был пропитан запахом пряного дерева, землю почти сплошь покрывали стручковые, усыпанные желтыми цветами. Здесь я впервые на Галапагосах увидел множество бабочек. Вокруг порхали крохотные коричневые мотыльки, а один вид очень напоминал нашу лимонницу. Через час мы были уже у кратера и быстро поднялись к его вершине. Внутри кратера лежало сине-зеленое озеро круглой формы, обхваченное двумя кольцами растительности — темным и светлым. Посередине этого явно мелкого озера стояли два розово-красных фламинго; первые фламинго, встреченные нами на Галапагосах! Обрадованный, я поспешно спустился по склону к воде, очевидно слишком поспешно, ибо птицы поднялись в воздух. Они сделали несколько кругов, и я начал опасаться, как бы они не улетели, но в конце концов фламинго сели на противоположном берегу. Ко мне со всех сторон ковыляли любопытные галапагосские утки. В двух метрах от меня они затеяли брачные игры, напоминая четкостью и изяществом движений заводные игрушки. Но я уже насладился этим зрелищем на Нарборо и теперь лишь мельком взглянул в их сторону — меня интересовали фламинго. Я до боли в глазах рассматривал красивых птиц в бинокль. По сравнению с их ярким оперением наши европейские фламинго показались бы блеклыми. Медленно ступая длинными ногами, они делали несколько шагов по прибрежному илу, затем останавливались, пригибали длинные шеи к земле и рылись в грязи клювами. У обоих видов птиц, не связанных между собой даже отдаленным родством, клювы вооружены пластинками. Питаются фламинго личинками насекомых и другими мелкими существами, размножающимися в соленом иле. Галапагосские фламинго принадлежат к среднеамериканскому виду, но есть ли между ними внутривидовые различия, пока неизвестно.
Кроме этой пары, других фламинго в кратере не было, но впоследствии мне посчастливилось наблюдать еще нескольких таких птиц. В лагуне бухты Джемса я видел пять фламинго, в северной части Индефатигебля — трех, а на его южном берегу, также в лагуне, двух взрослых птиц и трех годовалых юнцов. Это, к сожалению, все. Фламинго теперь встречаются редко — в том повинны охотники, которых прельщает мясо фламинго, по отзывам поселенцев, очень нежное на вкус. При виде нас фламинго вели себя по-разному, по почти все проявляли признаки страха, и только одна птица подпустила меня к себе на 15 метров. Она, очевидно, единственная избежала в прошлом встречи с человеком. Гнездовий мы не нашли, и даже местные жители не могли сообщить, где фламинго строят из ила гнезда-конусы[11].
Обратно я пошел по лаве. Кое-где она застыла плотными лепешками, и на них можно было смело наступать, не боясь провалиться, но случалось, я набредал на неприметные сверху пустоты. По опыту восхождения на Нарборо я знал, что их следует опасаться. Лава и здесь представляла собой одно гигантское кладбище. Чаще других попадались кузнечики, завязшие в лаве, а затем высохшие на солнце. Над лавовой пустыней кружил канюк — по-видимому, искал кузнечиков, разумеется живых. То тут, то там стоял канделябровый цереус или толпились небольшими группами низкие колоннообразные кактусы. Иногда это были настоящие оазисы в миниатюре. Под верхним застывшим слоем лавы таились многочисленные большие и малые туннели и пещеры. В них накапливалась влага, и через проломы в лаве к свету рвались зеленые папоротники и мхи.
В пещерах и расселинах Галапагосских островов есть еще много интересного для исследователя. Это, например, подземные потоки, наподобие тех, что выступают местами наружу в глубоких щелях около Академической бухты. В одном таком пресноводном болотце я обнаружил раков, пресноводных насекомых и рыб многих видов. Некоторых мне удалось поймать, но я, к сожалению, упустил самого редкостного обитателя подземного водоема: рыбу-альбиноса из рода Eleotris, на миг высунувшую широкую голову из-под камня. Интересно, водятся ли здесь в подземных болотах пещерные рыбы[12]?
Посреди этой безрадостной каменистой пустыни мы наткнулись на новорожденного козленка. Мать убежала при нашем появлении, бросив малыша на произвол судьбы. Ему было не больше двух часов от роду, он еще как следует не обсох, плохо держался на ногах, но сразу же по неопытности побежал к нам. Мы поспешили уйти. Не прошли мы и 20 метров, как канюк, все время сопровождавший нас, кинулся вниз на козленка. Он несколько раз проделывал виражи, стараясь из глубокого пике клюнуть малыша, но тот успел забиться в щель. К счастью, коза была еще недалеко и, заслышав блеяние детеныша, прибежала ему на помощь.
На следующий день мы совершили обход побережья, ставший у нас чуть ли не традицией. От бухты Джемса мы двинулись вдоль берега на юг. Море сверкало темной синевой. На черных нагретых солнцем глыбах лавы лежали морские игуаны. По очертаниям тела они напоминали своих сородичей с Худа, но имели более скромную окраску. Коричневая кваква с темным теменем и двумя длинными белыми перьями на затылке подстерегала крабов. Темно-зеленая цапля еще меньших размеров сновала между валунами. Цапли, казалось, не замечали друг друга и почти не выказывали страха перед людьми. Эти два вида часто соседствуют на побережье, но кваква привязана к морю — в образуемых приливом заводях она ловит рыбу и крабов, — а зеленая цапля нередко проникает и в глубь суши. В кактусовых лесах Индефатигебля я наблюдал, как она охотится за ящерицами-тропидурусами. Кроме того, она уничтожает тараканов и другую нечисть, и поэтому всегда желанный гость в поселке на берегу Академической бухты. На Галапагосах гнездится также голубая цапля, очень похожая на нашу серую цаплю. В отличие от первых двух она весьма пуглива.
Было время отлива, и на освободившихся из-под воды водорослях пестрой стаей собирались птицы. Здесь были пересмешники и малые земляные вьюрки (Geospiza fuliginosa), прилежно подбиравшие зернышки на морских скалах. К ним присоединились темная чайка (Larus fuliginosus) и парочка голубей. Под конец я оказался со всех сторон окружен птицами, которые доверчиво прыгали у самых моих ног, хотя иные упорно держались на почтительном расстоянии от меня. Робость длинноногого ходулочника (Iiimantopus) и маленькой камнешарки (Arenaria) с коротким клювом выдавала в них недавних поселенцев Галапагосов. Камнешарка гнездится на севере, а острова посещает только в зимнее время, ходулочник же обрел здесь свой дом, но по-прежнему очень осторожен. У этих птиц имеется пока мало признаков, говорящих о том, что они на пути к образованию островной расы.
На берегу большие бурые пеликаны сушили свои крылья, другие рядом ловили в воде рыбу. Ныряли они на редкость неуклюже. По образному сравнению Делано, пеликаны в воде уподобляются узлу с бельем, который матрос, желая выстирать свою одежду, бросает с палубы на веревке в море: тюк распадается — штаны тянут в одну сторону, рубаха — в другую, блуза — в третью.
Поделиться книгой: