Помоги проекту - поделись книгой:
«Хватит ли только у нас бечевки, чтобы окружить весь лесок?»
С каждым шагом мой клубок становился меньше. «Ох, не хватит!»
И вот, когда я уже разматывал последний десяток метров, впереди послышался легкий хруст снега, и навстречу из-за кустов показался Пахомыч.
— Хватило! — сказали мы разом и соединили концы бечевок.
— Пахомыч, а не опоздали мы? Стрелять-то уже темновато, — с тревогой сказал я.
— Да мы сегодня ее и трогать не будем, — ответил старик. — Завтра утром займемся. А сейчас идем в деревню ночевать.
— Послушай, Пахомыч, неужто она и ночью не уйдет из круга?
Старик засмеялся:
— Не беспокойся, уж раз затянули — конец! Ни лиса, ни волк через флажковую цепь не пройдут.
— Да ведь ночью-то флажков не видно.
— Значит, зверь и ночью их видит. Вернее, не видит, а носом чует. Запах-то от них не лесной, а человечий, вот зверь и боится. — Старик весело подмигнул: — Наша будет, голубушка!
Мы отправились в ближайшую деревню ночевать. По дороге я думал: «Все считают лису умным и хитрым зверем, а какой же это ум, если ее так легко перехитрить? Натянули кругом леса веревку с тряпками — лиса и будет в, круге сидеть всю ночь и дождется, пока утром придут и застрелят ее».
На следующее утро, едва рассвело, мы уже были на опушке леса.
— Ну, Егор Алексеевич, теперь не подкачай, — тихо сказал мне Пахомыч. — Иди в лес, стань шагов на двадцать от флажков в кустах и поглядывай, а я зайду в лес с другой стороны. Буду к тебе подаваться да полегоньку посвистывать. Лиса, как услышит свист, вскочит и начнет кружить лесом вдоль опушки, высматривать, нет ли где свободного прохода между флажками, да прямо на тебя и выскочит. Тогда стреляй, только не торопись.
Пахомыч скрылся за деревьями. Я стал возле большого дуба. Начались минуты напряженного ожидания, знакомые только охотнику. Так прошло больше получаса.
Вдруг впереди что-то хрустнуло. С кустов посыпался снег. Я даже вздрогнул, поднял ружье. Сейчас из чащи появится зверь… Секунда, другая…
От волнения захватывает дух. Вот-вот выскочит… Раздвинулись ветки, из-за них показалась голова Пахомыча.
— Что, прозевал лису? — сердито сказал он.
— Как прозевал? Да ее здесь и не было!
Пахомыч в недоумении развел руками:.
— То есть как не было? Куда же она девалась? Я весь лесок исходил. — Он покачал головой. — Пойду еще похожу.
Пахомыч снопа скрылся в лесу. Но вскоре откуда-то издали он позвал меня. Я поспешил к нему. Старик стоял у самой опушки.
— Погляди-ка, Лексеич, что наша лиса ночью придумала! — сказал он, указывая на снег.
Я подошел. Из чащи леса к опушке вел лисий след, но, не доходя шагов пятнадцать до флажков, вдруг прерывался.
В этом месте виднелась куча свеженарытого снега: как будто лиса закопалась в сугроб, да там и осталась.
Видя мое недоумение, Пахомыч показал на опушку.
Я взглянул: шагах в десяти за флажками виднелась другая такая же куча снега, и прямо из-под нее уходил в поле лисий след.
Тут я все понял. Бродя ночью по лесу, лиса везде натыкалась на флажковую цепь. Как же выбраться из такой засады? Лиса по-своему решила эту трудную задачу: выкопала в снегу ход под флажками, проползла под снегом «страшное место» и ушла в поле.
Так и вернулись мы с охоты ни с чем. Перехитрила нас, плутовка! И перехитрила-то как! По-своему, по-звериному.
Маленький лесовод
Шел я однажды зимою по лесу.
Было особенно тихо, по-зимнему, только поскрипывало где-то старое дерево.
Я шел не торопясь, поглядывая кругом.
Вдруг вижу — на снегу набросана целая куча сосновых шишек. Все вылущенные, растрепанные: хорошо над ними кто-то потрудился.
Посмотрел вверх на дерево. Да ведь это не сосна, а осина? На осине сосновые шишки не растут. Значит, кто-то натаскал их сюда.
Оглядел я со всех сторон дерево. Смотрю — немного повыше моего роста в стволе расщелинка, а в расщелинку вставлена сосновая шишка, такая же трепаная, как и те, что на снегу валяются.
Отошел я в сторону и сел на пенек. Просидел минут пять, гляжу — к дереву птица летит, небольшая, поменьше галки. Сама вся пестрая — белая с черным, а на голове черная с красным кантиком шапочка. Сразу узнал я большого пестрого дятла.
Летит дятел и несет в клюве сосновую шишку.
Прилетел и уселся на осину; да не на ветку, как все птицы, а прямо на ствол, как муха на стену. Зацепился за кору острыми когтями, а снизу еще хвостом подпирается. Перья у него в хвосте жесткие — крепкие, как подпорки.
Сунул свежую шишку в ту расщелинку, а старую вытащил клювом и выбросил. Потом уселся поудобнее, оперся на растопыренный хвост и начал изо всех сил долбить шишку, выклевывать семена.
Расправился с этой, полетел за другой.
Вот почему под осиной столько сосновых шишек очутилось!
Видно, понравилась дятлу эта осина с расщелинкой в стволе, и выбрал он ее для своей «кузницы». Так мы, натуралисты, называем место, где дятел шишки расклевывает.
Засмотрелся я на дятла, как он своим клювом с размаху шишки долбит. Засмотрелся и задумался:
«Ловко это у него получается: и сам сыт и лесу польза. Не все семена ему в рот попадут, много и разроняет. Упадут семена на снег. Какие погибнут, а какие весной и прорастут.
Может, из той шишки, что сейчас дятел долбит, тоже семечко на землю упало, и вырастет из него деревцо, сперва совсем маленькое, а потом окрепнет, возьмет силу и потянется вверх, к высокому, вот как сейчас надо мною, голубому небу…»
Стал я вокруг себя оглядываться: сколько их тут из-под снега топорщится! Кто их насеял? Дятел, клесты или белки, или ветер семена занес?
Едва выглядывают крохотные деревца, чуть потолще травинок. А пройдет тридцать-сорок лет, и поднимется вот на этом самом месте молодой сосновый бор.
Бобки
Заповедник — это такое место, где воспрещается всякая охота и животные спокойно разводятся, как в огромном зоопарке, только не в клетках, а на полной свободе. Такие заповедники необходимы, чтобы сохранить в природе ценных животных — соболей, бобров, котиков, лосей… В одном из таких заповедников я служил научным сотрудником.
Наш заповедник находился среди лесов и болот, в которых водились самые различные звери и птицы. На берегу небольшой лесной речки стоял домик, где жили мы, сотрудники заповедника.
Каждое утро с восходом солнца мы брали с собой полевые сумки, записные книжки, еду и уходили на целый день в лес наблюдать и изучать жизнь его крылатых и четвероногих обитателей. На десятки километров в окружности мы знали каждую норку, каждое гнездо, сколько где детенышей, когда они появились на свет, чем их кормят родители, знали все их радости и невзгоды и всячески старались помочь нашим лесным друзьям.
Так мы и жили в, лесу вместе со зверями и птицами, учились понимать их голоса и читать записи лап и хвостов на свежей грязи и песке возле болот и речек.
Один раз утром, когда мы уже собирались в обычный поход, слышим — под окнами застучали колеса телеги. Это было редкое событие: не часто кто-нибудь заглядывал в нашу глушь. Мы все выскочили на крыльцо.
Из телеги не торопясь вылез широкий приземистый человек с огромной курчавой бородой от самых глаз почти до пояса — настоящий дед-лесник. Бородач подошел к нам, поздоровался и подал письмо. Оказалось, что он привез к нам из другого заповедника двух бобров. Мы сняли с телеги большой ящик, в котором среди свежего сена что-то возилось, пыхтело и фыркало.
— Затомились, бедняги, — сказал бородач. — Ведь больше тысячи километров по железной дороге проехали да на телеге километров двести. Закачало их совсем.
Наш новый знакомый, дядя Никита, взял клещи, отодрал гвозди и открыл крышку.
— Бобки, Бобки, вылезайте сюда, разомнитесь немножко, а то вы уж там, наверное, совсем запарились.
Сейчас же из сена показалась одна и следом за ней другая темная мордочка.
— Лезьте, лезьте сюда, — звал дядя Никита, наклоняя ящик.
Бобры не заставили себя долго просить и тут же неуклюже вылезли из своего дорожного помещения. Я с любопытством осматривал этих крупных — водяных грызунов. Каждый из них весил, пожалуй, не меньше двадцати килограммов. Толстые, как упитанные щенки, одетые в свои роскошные бобровые шубы, они казались очень степенными, важными. Бобры были совсем ручные и позволяли себя гладить. Особенно замечательны были у них хвосты: широкие, плоские, как лопатки, и покрыты не шерстью, а рыбьей чешуей. Переваливаясь на своих коротеньких лапах, бобры солидно расхаживали по лужайке возле дома, по временам присаживались и забавно расчесывали задними лапами свалявшуюся за дорогу шерсть.
Мы принесли на лужайку большой медный таз и налили в него несколько ведер воды. Услышав плеск воды, бобры опрометью кинулись к тазу, влезли в него и начали купаться. Не передать, как они обрадовались! Чего только они не выделывали в тазу! Плавали, ныряли, кувыркались, а когда мы добавляли воду, разом бросались под струю, переворачивались на спину, на бок и плескались, как озорные ребята. После купанья бобры долго, тщательно расчесывали и приводили в порядок свои шубки. Потом мы принесли им осиновых веток. Бобры принялись уплетать их с таким аппетитом, что нам невольно тоже захотелось попробовать пожевать веточку. Оказалось — горькая, как хина. Вот уж действительно у каждого свой вкус!
Когда наши гости насытились, мы настелили — в ящик свежего сена и водворили туда бобров на отдых, а сами пошли показывать дяде Никите наши речные угодья.
Дор
Пришла весна. Бобрят нужно было выпустить на волю. Ведь не могли же весь век прожить эти водные зверьки в доме за печкой! Правда, у них там стояла большая лохань с водою, но бобрята за зиму так выросли, что едва помещались в такой самодельной ванне и, купаясь, заливали водою всю комнату.
Вот и решил дядя Никита выпустить бобрят в то озеро, откуда их принес. Но тут из центра пришло распоряжение. В нем говорилось, что надо отловить бобров и отвезти для расселения в наш заповедник. Поручили это дело дяде Никите. Он согласился, собрал пожитки, посадил в ящик своих бобрят и прикатил к нам.
Мы показали дяде Никите речку, озера, но больше всего ему понравился глухой лесной проток, заросший тростником. Местами проток расширялся в небольшие глубокие плесы, а местами бежал узким лесным ручейком. По берегам рос молодой осинник — любимая еда бобрят.
— Вот здесь мы их и выпустим, — решил дядя Никита.
Тут же на берегу протока стояла избушка, в которой раньше жил лесник. Теперь избушка была пуста.
— Самое для меня подходящее место жительства, — любовался на нее дядя Никита. — Лес кругом и вода рядом — и Бобки мои тут же поселятся. Отличное место!
На следующий день по лесной, давно не езженной дороге мы привезли бобров к протоку и выпустили на берег. Зверьки огляделись и, почуяв воду, сразу же бросились в нее. В один миг с громким всплеском они исчезли под водой; потом вынырнули и, будто играя, поплыли друг за другом. Ныряя, они громко шлепали своими плоскими хвостами по воде. Брызги летели во все стороны. Наконец бобры наплавались, ушли под берег и скрылись там среди камышей и кустов. Мы оставили их в покое и отправились с дядей Никитой помогать ему устраиваться в лесной избушке.
Бобры отлично прижились на новом месте. К сожалению, видеть их днем удавалось не часто. Большую часть дня зверьки отдыхали в выкопанной ими норе, в глуши ольховых зарослей. Зато с наступлением вечера они принимались за работу. Бобры вылезали на бережок, где рос молодой осинник, усаживались возле деревьев и, обхватив их передними лапами, начинали грызть. Если ствол дерева был довольно толст, бобры постепенно обгрызали его вокруг. Зверьки трудились до тех пор, пока дерево не падало на землю, будто подрубленное топором. Свалив осину, бобры начинали усердно хлопотать возле нее. Острыми, как ножи, зубами они отгрызали ветки, тащили их в воду и плыли со своей ношей к намеченному месту. Там они засовывали ветки под берег и возвращались за новыми, которые также складывали в свои подводные кладовые. Так работали бобры каждую ночь до самого утра — готовили себе запасы корма на зиму.
Однажды осенью дядя Никита пришел к нам. Перед этим мы больше недели его не видели.
— Хотите посмотреть, что мои Бобки вытворяют? — весело спросил он.
На наши расспросы дядя Никита ничего не хотел рассказывать.
— Приходите сегодня вечером — сами увидите.
В сумерки мы уже были возле протока.
Что же мы там увидели! В том месте, где проток суживался, его перегораживали наваленные в воду бревнышки, сучья и ветки. Это бобры начали постройку своей плотины.
Мы уселись поодаль на берегу и притаились. Ждать пришлось недолго. Вскоре послышался легкий плеск воды, и из-за поворота показался бобр. Он плыл и тащил в зубах обгрызенный ствол деревца.
Добравшись до своей постройки, бобр стал наваливать на плотину принесенное им бревнышко.
Сделать это было нелегко. Бревнышко скатывалось обратно в воду. Зверек вновь брался за него, подталкивал лапами и головой, пока наконец не водворил свою ношу на место.
Покончив с этим делом, бобр неожиданно исчез под водой.
Когда он вынырнул, во рту у него виднелся большой комок ила с корневищами водных растений. Искусный строитель ловко засунул этот комок в щель между ветками. В это время на воде показался и второй бобр. Он тащил зубами за сук другое поленце. Приладив и его, оба зверька принялись илом конопатить плотину.
Мы так увлеклись, наблюдая эту необыкновенную постройку, что и не замечали времени. Давно уже наступила ночь; полная луна голубым светом озаряла лес, камыши и воду. Проток блестел, искрился живым сверкающим серебром, а ветки бобровой плотины шевелились в струях воды, будто темные змеи. Возле плотины, то появляясь в лунном свете, то исчезая в тени, хлопотливо плавали ее забавные четвероногие строители. Они то приносили новые палки и ветки, то конопатили свою постройку.
(Ночь мы провели в избушке дяди Никиты. Нам хотелось утром еще раз взглянуть на сооружение бобров.
— Вот ведь что занятно, — сказал один из сотрудников. — Эти бобрята с самого раннего детства остались без матери и воспитывались в доме у человека. Они никогда и не видели, как старые бобры устраивают плотины, никто их этому не учил, а, ведь строят, как и полагается всем бобрам.
Дядя Никита усмехнулся:
— А кто же учит птиц гнезда вить? Или, скажем, паука паутину плесть? Никто. Это у всех у них от рождения такое искусство имеется.
Наутро, только что выглянуло солнце, мы опять отправились к протоку. Вышли на берег — и ахнули. Нельзя было даже узнать прежнее место. Перед нами вместо узкого ручейка разлился небольшой пруд. Вода вышла из берегов и затопила прибрежные кусты и деревья. Утреннее солнце весело отражалось в тихой воде. Желтые и красные листья медленно кружились в воздухе, садились на воду и плавали на ней, как маленькие разноцветные лодочки. Этот новый пруд сдерживала устроенная бобрами крепкая, проконопаченная илом плотина.
Вскоре после сооружения плотины бобры принялись за постройку жилища — бобровой хатки. Посредине пруда небольшим островком возвышалась земляная кочка. Бобры смастерили над ней шалаш из сучьев и веток. Крышу и стены своей хатки бобры крепко законопатили илом. Бобровая хатка не имела ни «окон», ни «дверей». Вход в нее зверьки устроили под водой, так что даже нельзя было заметить, когда они влезают в свое жилище и когда выходят из него. Водоем, запружённый бобрами, был неглубок, но зверьки проделали на дне борозду — траншею, которая вела прямо к входу в их хатку. По этой водяной дорожке бобры подтаскивали к своему жилищу осиновые сучья и ветки — запасали себе корм на зиму.
В таких хлопотах прошла вся осень. Наступила зима. В начале зимы, когда лед был еще не очень крепок, бобры часто проламывали его, выходили на берег, «рубили» деревья и затаскивали ветки под лед.
Но вот ударили настоящие декабрьские морозы, крепко сковали льдом воду и землю. Повалил снег, толстым слоем укрыл поля и леса.
Как-то в погожее зимнее утро мы пришли на лыжах поглядеть бобровый водоем. Было тихо и ясно. Голубые морозные искры сверкали на земле, на деревьях и в воздухе, и от этого кругом было по-зимнему особенно светло.
Поделиться книгой: