Рассказы охотника

Вдруг в наружную дверь кто-то начал громко царапаться.

— Дядя Дрон, наверно собака в дом просится, — сказал я.

— Нет, это кошка Машка домой вернулась. — Он встал и открыл дверь.

В комнату ворвались клубы морозного пара, и вместе с ними вбежал кто-то серый, большой, не меньше дворовой собаки.

В избушке было темновато, я я не мог разглядеть, кто именно, только уж никак не кошка. «Конечно, собака», подумал я. Но в этот миг «Машка» бесшумно, по-кошачьи, шмыгнула в дальний угол и в один прыжок исчезла на печке. Оттуда из темноты на меня блеснули два желтых кошачьих глаза.

— Дядя Дрон, кто же это у тебя? — удивился я.

— Говорю — кошка, — засмеялся хозяин.

— Да что ты! Какая это кошка? Такая огромная!

— А это кошка не городская, а наша, лесная, таежная. Кис, кис, кис! — поманил он. — Иди-ка, молочка налью.

Он взял крынку и мисочку.

Машка мягко спрыгнула с печи и направилась к столу.

Я с изумлением увидел перед собой большого серого зверя с кошачьей мордой и куцым, будто обрубленным хвостом.

Зверь недоверчиво покосился на меня и подошел поближе к хозяину.

— Да это же рысь! — вскрикнул я.

— А разве рысь не кошка? — опять засмеялся старик.

Я ничего не ответил и с любопытством разглядывал огромного лесного кота. А тот преспокойно уселся возле лавки и лакал молоко из миски, будто самая обыкновенная домашняя кошка.

Голова у Машки была кошачья, только гораздо больше, с пушистыми баками, а на ушах торчали черные кисточки. Лапы были огромные и тоже по-кошачьи мягкие.

Наевшись, Машка встала, подошла к хозяину и начала тереться головой о его ногу, потом вспрыгнула на лавку и уселась рядом с ним.

— Ах ты, баловница! — говорил дед, почесывая ее за ухом и под шеей.

Машка растянулась на лавке и замурлыкала, да так громко, будто заработал маленький моторчик.

— Можно ее погладить, не тронет? — спросил я.

— Можно, можно… Машка, это свой, не бойся.

Я погладил ее по спине. Шерсть у нее была густая и очень мягкая, как дорогой плюш. Я угостил Машку кусочком сыра. Она долго его нюхала, фыркала, забавно топорща большие жесткие усы, наконец распробовала и съела.

Через час-другой мы уже были совсем друзьями: Машка терлась головой о мою ногу и лезла ко мне на колени.

— Вот ведь что значит кошачья порода! — добродушно улыбнулся дядя Дрон. — Собака — та хозяина знает, к чужому не пойдет, а кошка все едино — кто приласкал, тот и друг.

В это время в дверь опять начали скрести.

«Кто ж это теперь, уж не медведь ли? У дяди Дрона кого не встретишь!» подумал я.

Старик отворил дверь, и в комнату кубарем влетела охотничья собака лайка. Я вскочил с лавки, загораживая от нее рысь. «Сейчас сцепятся!» думаю.

Но Машка даже не шевельнулась. А лайка проскочила мимо меня, подбежала к рыси и с налета самым дружеским манером лизнула ее в нос. Машка фыркнула и потянула к собаке мягкую, бархатную лапу.

— Не бойся, не подерутся, — засмеялся хозяин. — Жучка ведь Машке кормилицей доводится.

— Как кормилицей?

— Очень обыкновенно. Она Машку выкормила.

— Значит, Машка у тебя в доме и выросла?

— А то как же! Я ее прошлым летом из гнезда совсем крохотной достал. Принес и думают как же ее выхаживать? А на ту пору у Жучки щенки народились, тоже еще совсем маленькие, слепые, целых шесть штук. Думаю, была не была, попробую-ка я рысенка вместе с ними Жучке подсунуть. Может, в компании она и не разберет. Взял я всех щенят, отнял у нее, положил в кошолку и рысенка туда же в общую кучу. Жучка носится вокруг меня, на задние лапы становится, визжит, скулит, детей назад просит. А я не отдаю. Думаю, пускай-ка они в кошолке все перемешаются. Рысенок собачьим духом получше пропахнет, да и мать-то о детях соскучится, молоко ей подопрет. Тогда некогда будет разнюхивать, кто свой, кто чужой. Часа два продержал я щенят с рысенком в кошолке, а потом всю компанию разом и подложил.

Обрадовалась Жучка, что детей назад вернули, разлеглась на подстилке. Щенята прямо к ней под живот лезут, и рысенок туда же. Присосались все, чмокают, кряхтят. Напились молока, раздулись, как пузыри, и тут же возле матери пригрелись — и спать. Так и прижился с ними рысенок. А как начал подрастать, шустрый такой стал, всех своих молочных братьев и сестер обижает. А Жучка его за своего кутенка так и считала, лижет бывало, блох ищет; ей и невдомек, что это зверюга, да еще котенок — самый лютый собачий враг.

К осени щенят я всех роздал, а рысенка у себя оставил. Вот так и живем все втроем. — Дядя Дрон засмеялся. — Все трое охотники, друг другу в охоте помогаем.

— Как, и рысь у вас в охоте участвует? — удивился я. — Что же, вместо собаки, что ли?

— Нет, она сама по себе охотится, а нам только дичь приносит.

— Интересно поглядеть бы, как она охотится.

— Я один раз видел — прямо на охоте мы с ней столкнулись. Занятная история вышла.

— Как же это было?

— А вот как. Недалеко от моей сторожки в лесу полянка есть, кругом нее мелкий березнячок. Весною на утренней зорьке там тетеревиный ток, самое игрище у них. Слетятся штук двадцать, а то и тридцать тетеревей и начнут бормотать, драться; гоняются друг за другом, прямо как домашние петухи. А как сцепятся — только пух во все стороны летит. Тетерки рассядутся кругом по березкам и любуются на бойцов, а уж те-то стараются перед ними — удаль свою хотят показать. Я подойду к ним осторожно лесочком и гляжу на них. Когда получше разыграются тетерева, ничего кругом не замечают, тут к ним и подбирайся. Иной раз подкрадешься удачно, стрельнешь в самую кучу — сразу двух, а то и трех подшибешь. Вот один раз крадусь к ним, гляжу — а с другой стороны в кустах что-то сереется. Думал сначала — заяц. Пригляделся получше; нет, не заяц. Вижу — какой-то зверь, вытянулся весь, прижался к земле и ползет прямо к тетеревам. Кругом кустики, папоротник прошлогодний, зверя-то почти и не видно, только спинка иной раз покажется и опять за кустами спрячется. Что за зверь? Лиса не лиса, та пожелтее. Уж не волк ли? «Ну, — думаю, — подожди! Ты к тетеревам подбираешься, а я к тебе подберусь». Я в лощину спустился и лощиной к нему наперерез. Залег у самой опушки, ружье наготове, жду… Тетерева от меня шагах в тридцати, не более. Дерутся, наскакивают друг на друга, за шею друг друга таскают, вот уж настоящие петухи! Даром что лесные. Я их-то не бью, жду добычу покрупнее. Вижу, крадется по кустам мой зверюга. Прицелился я в него, а стрелять неудобно — кусты мешают. Впереди поляночка. Думаю: как ты только на ней покажешься, тут я тебя и уложу. Смотрю на него и любуюсь: вот ведь как ловко крадется, из прошлогодней травы и не видать, прямо, стелется по земле. И ни одним сучком не хрустнет. Только он на полянку показался, навел я ружье и спустил курок. Да, видно, пистон отсырел: выстрела не получилось, только курок щелкнул. Зверь разом голову вскинул, слушает: что такое, мол, щелкнуло? А я как глянул на него, так и обмер: ведь это не волк, а Машка моя к тетеревам крадется! Ну, если бы не пистон, убил бы я ее тут на месте! Да, знать, не судьба ей от моей руки погибать. Послушала она, послушала и опять к тетеревам поползла. Ловко так, будто кошка к воробьям подбирается. Подкралась к самой опушке и залегла в кустах. Вот два петуха сцепились, катятся прямо к кустам; только подкатились, Машка как выскочит, хвать одного, другой вырвался, полетел — и весь ток разом разлетелся. А Машка взяла свою добычу в зубы — и назад в лес. Я тоже домой. Прибегаю, а она уж на крыльце сидит и петушка в зубах держит: сама не съела, хозяину принесла.

Дядя Дрон потрепал Машку по боку.

— А вот этой осенью еще приладились они с Жучкой вдвоем за зайцами охотиться. Сам я Машку этой охоте и обучил. Пошел как-то с Жучкой на охоту, и Машка со мной увязалась. Ну, думаю, пускай идет, помехи от нее не будет. Нашла Жучка зайца и погнала его. Она у меня, как гончая, зайцев в голос гоняет. Слышу — заливается на весь лес. Я наперерез подлаживаю. Стал на краю поляночки, жду. Вот слышу, Жучка все ближе, ближе. Гляжу — выскочил от нее заяц на поляну, прямо ко мне катит. Я ружье наизготовку, про Машку-то и забыл. А она, значит, зайца тоже заметила и тоже себе готовится. Только заяц со мной поровнялся, вскинул я ружье, а Машка как выскочит из кустов, цап-царап — так перед самым моим носом беляка и словила. Подбежал я к ней, беру его. Она ничего — срезу отдала, даже не заворчала. С тех пор чуть не каждое утро отправляются мои дружки Машка с Жучкой в лес. Часу не пройдет, а уж они домой бегут и добычу тащат.

Дядя Дрон ласково погладил Машку но голове:

— Умница моя, что поймает, никогда одна не съест — все в дом тащит. Ну уж и я ее с Жучкой тоже не обижаю: повалю лося или медведя, сейчас им порцию. Так и охотимся втроем. Что ни добудем, всё на три пая делим.

Смышленый зверек

Самая моя любимая охота осенью — по зайцам с гончими собаками. Идешь в лес ранним утром, легкий морозец выбелил землю, затянул лужи первым хрустящим льдом. А лес-то какой нарядный! Березы все желтые, осины и клены — будто в красных одеждах, а среди них темная густая зелень молодых елок. Шумят под ногами опавшие листья, пахнет грибами, лесной свежестью. Легко дышится осенним утром в лесу!

Отвяжешь собак — и они мигом исчезнут в кустах. Теперь слушай и жди. Собаки носятся где-то там далеко в лесу, принюхиваются к земле, ищут звериный след.

Кругом тихо-тихо, изредка пискнет в кустах какая-нибудь птичка да зашуршит, цепляясь за ветки, сухой лист. Вдруг громкий, заливистый лай будто встряхнет осеннюю тишину. Эхо подхватит его и разнесет по далеким лесным отрогам. Это собаки нашли зайца и бросились по его следам. Скорей наперерез! Заяц не побежит далеко напрямик: он обязательно начнет крутиться по лесу. Тут уж вся охота на быстроту и смекалку рассчитана: кто кого перехитрит — охотник ли сумеет перехватить зверя, и тот выскочит прямо на выстрел, или зверь запутает по кустам свой след и собьет с толку собак.

Вот уж когда горячка! На весь лес заливаются гончие псы, а ты перебегаешь с дорожки на дорожку, ладишь попасть навстречу зверю. Да не так-то это легко среди лесной чащи. Думаешь, зверь тут проскочит, а он совсем в другом месте пробежал. Попробуй-ка, угадай!

А раз со мной осенью на охоте такой случай был. Нашли мои собаки в лесу зайца и погнали. Я — наперерез; стал на дорожке, жду. Слышу, гончие все ближе, ближе, сейчас выскочит на меня косой. Впереди лесная вырубка, кусты да пеньки. Гоняют собаки по вырубке, бегают взад и вперед, а зайца все нет. Куда же он девался? Значит, запутал собак.

Подождал я, подождал; ничего не выходит, не могут собаки зайца найти. Видно, нужно мне самому на помощь итти, разобрать, в чем там дело.

Пошел я, гляжу: посреди вырубки полянка, кустики мелкие, а среди них высокие пни стоят — мне выше пояса. Носятся мои собаки по кустам вокруг пней, нюхают землю, никак в заячьих следах не разберутся. Обегут полянку кругов — нет выходного следа. Значит, зверь не ушел, тут он. Но куда же зайцу на полянке спрятаться? Лисица хоть в нору уйти может, а у зайца и норы не бывает.

Вышел я на середину полянки, смотрю на собак, как они в заячьей грамоте разобраться не могут, и сам ничего не пойму. Потом случайно взглянул в сторону, да так и замер: в пяти шагах от меня на верхушке пня сереет пушистый комочек, притаился, глазенки так и впились в меня. Сидит заяц на высоком пне на самом виду. Внизу кругом него собаки носятся, а рядом охотник с ружьем стоит. Жутко косому с пня соскочить прямо к собакам. Затаился он, сжался весь, уши к спине приложил и не шевельнется.

«Ах ты, — думаю, — плут косой, куда от собак забрался! Запутал следы, а сам вот где сидишь! Найди-ка его, попробуй! Ну, да я хитрее тебя. Возьму и> застрелю».

Прицелился я, а заяц и не шевельнется, глядит на меня во все глаза, будто просит: «Молчи, не выдавай собакам!»

Стыдно мне стало: не бежит от меня зверек, словно доверяет мне, а я и убью его вот так — в пяти шагах, сидячего! Опустил я ружье и потихоньку прочь отошел. Вышел я с вырубки на дорожку и в рог затрубил — отозвал гончих.

— Идемте, — говорю, — дальше, других зайцев поищем, а этот сегодня самый трудный экзамен на хитрость сдал. Пускай себе живет, зайчат уму-разуму учит.

За волками

Сговорились мы раз с приятелем поехать на охоту за волками. Затеяли мы охоту не простую. На такой охоте не мы за зверем должны гоняться, а зверь за нами. И охотиться нужно не днем, а ночью.

Оделись мы потеплее, запрягли лошадь. Сзади к саням привязали на веревке мешок, набитый свиным навозом, а в другой мешок посадили живого поросенка и взяли его с собою в сани.

Выехали из деревни. Ночь ясная, морозная. Кругом поля, синие от лунного света. Дует ветерок и гонит по синему полю белые волны пушистого снега. Санки покачиваются на мягких сугробах, как будто и впрямь плывут по волнам. Вдали островками темнеют холмы, перелески.

Вдруг как завизжит, как захрюкает поросенок! Я даже вздрогнул от неожиданности. А это мой товарищ его тихонько за хвостик дернул. Тут я сразу сообразил, в чем дело. «Ну, — думаю, — начали охоту!» Поправил на коленях ружье и стал внимательно осматриваться по сторонам.

Проехали еще немного, и опять товарищ дернул за хвост поросенка, а тот на всю округу визг поднял. Мы с приятелем оба настороже: зорко вглядываемся в морозную лунную даль.

Миновали поле и въехали в лес. Он весь блестел и искрился под луною. По сторонам возвышались, казалось, не деревья, а чудесные дворцы с белыми сверкающими шпилями, башенками. А под ними темнели глубокие синие пещеры. Все замерло, застыло.

Едем мы по лесной дороге, кругом мертвая тишина.

И вот в тишине снова раздался звонкий поросячий визг и затих.

Вдруг мне показалось, что позади нас среди кустов что-то мелькнуло. Я оглянулся: большой темный зверь выскочил на дорогу и, опустив хвост, насторожив уши, стал обнюхивать на снегу след от мешка со свиным навозом. За ним из кустов показался второй зверь, третий.

Лошадь захрапела, рванулась вперед. Товарищ тоже оглянулся.

— Волки, — тихо сказал он и начал тормошить поросенка.

Тот завизжал, захрюкал. Волки мигом насторожились. И тут-то они заметили привязанный за санями мешок, который подпрыгивал на ухабах, точно живой.

В один миг звери бросились вслед за ним. Испуганная лошадь помчалась. Товарищ изо всех сил натягивал вожжи, стараясь ее сдержать. Но волки и так нас нагоняли.

Вот они почти рядом, сейчас схватят мешок. Теперь только бы не промахнуться! Я прицелился и спустил курок. Гулко прокатился выстрел. Волки шарахнулись в сторону.

Неужели промахнулся?! Нет. Один из волков, отбежав немного, зашатался и упал; два других исчезли в кустах.

С большим трудом удалось нам наконец остановить лошадь. Мы подъехали к мертвому зверю и осторожно, чтобы не напугать лошадь, положили его на сани. Это была старая большая волчица с серой густой шерстью и огромными стертыми клыками.

— Вот удача! — обрадовались мы.

— Саму старуху уложили, — говорит приятель. — В ней главное зло. Ведь каждый год она где-то тут поблизости выводок приносила. В лес стадо хоть не гоняй. Совсем разорила.

На другой день вся деревня перебывала на нашем, дворе. Все глядели на убитую волчицу и благодарили нас.

— Что, покушала поросятники? — сказал старый пастух. — Это тебе не с дедушкой Федором своевольничать. Охотники — народ серьезный. С ними не шути.

Звериная хитрость

Мы с дедом Пахомычем исколесили за день добрых двадцать километров по полям и перелескам, а добыча все не попадалась. Я уже потерял всякую надежду, как вдруг Пахомыч махнул, мне рукой. Я быстро подошел к нему и доглядел в ту сторону, куда он указывал.

Вдалеке на заснеженном поле темнело и двигалось что-то живое.

— Вот она, голубушка, мышкует! — весело сказал старик.

Я достал из сумки бинокль, поглядел. Прямо передо мной на чистом снегу резвился рыжий пушистый зверь. Это была лиса. Она, как кошка, приседала; нацелясь, делала прыжок, быстро разгребала снег передними лапами. Потом вскакивала, оглядывалась и снова прыгала. Лиса охотилась за полевыми мышами, или, выражаясь по-охотничьи, «мышковала».

Мы спустились с бугра и стали с двух сторон подвигаться к зверю. Наша цель была не напугать лису, а только помешать ей охотиться за мышами. В таких случаях лиса обычно далеко не удирает, а уходит в ближайший лесок, прячется там и ждет, когда пройдут непрошенные гости, чтобы снова продолжать прерванную охоту.

Так и вышло. Когда лиса нас заметила, она вскочила, не торопясь побежала к ближайшему перелеску и скрылась в нем. Через каких-нибудь пять-десять минут мы уже были у опушки.

— Ну, теперь живее! — скомандовал Пахомыч.

Мы вытащили из заплечных мешков связки красных лоскутных флажков, нашитых на длинную бечевку. Каждый из нас привязал свой конец бечевы к кусту, и мы пустились в разные стороны по опушке, разматывая бечевку и цепляя ее за ветки кустов и деревьев.

Мы опоясывали перелесок гирляндой красных флажков.