Оборона Порт-Артура: «Сухопутные не признают моряков, моряки сухопутных, да еще и между собою вражда…»

Вряд ли Смирнов смог бы за несколько дней до начала тесной осады крепости изучить специфику и реальную боеспособность каждого полка в гарнизоне, разобраться в том, как себя следовало вести с китайским населением, и пр. Сюжет о «разносе» А.М. Стесселем 6-й роты 5-го Восточно-Сибирского полка очень важен. Во-первых, советские историки{353} и дореволюционные публицисты{354} приводили отдельные примеры «генеральского рыка» (и указанный случай с 5-м стрелковым полком в том числе), вырванные из контекста, для того чтобы продемонстрировать деспотизм и неадекватность генерала А.М. Стесселя, чего в действительности при внимательном рассмотрении в данном эпизоде мы не наблюдаем. Во-вторых, эпизод демонстрирует знание А.М. Стесселем местных «обычаев войны», о которых трудно почерпнуть информацию из уставов и наставлений по пехотному делу.

Коллективный биографический портрет высших офицеров крепости Порт-Артур таков: все, за исключением Кондратенко и Смирнова, имели опыт боевых действий, большинство окончило Павловское военное училище; все, за исключением тех же Кондратенко и Смирнова, сделали карьеру, пройдя через иерархию строевых должностей и тяготы боевой службы, в то время как Смирнов и Кондратенко выделились по линии административно-штабной работы, получив дополнительное образование. Это, на наш взгляд, и явилось главным конфликтогеном[20] во взаимоотношениях среди высших офицеров в условиях обороны крепости Порт-Артур.

§4.

ПРАВОВЫЕ ОСНОВАНИЯ КОНФЛИКТА МЕЖДУ КОМЕНДАНТОМ КРЕПОСТИ ПОРТ-АРТУР И НАЧАЛЬНИКОМ КВАНТУНСКОГО УКРЕПЛЕННОГО РАЙОНА

Приказом наместника Алексеева от 12 марта 1904 г. № 239 коренным образом были изменены устанавливаемые положением об управлении крепостями командные отношения между начальником укрепленного Квантунского района генерал- лейтенантом А.М. Стесселем и комендантом крепости Порт-Артур генерал-лейтенантом К.Н. Смирновым, а также объем прав последнего{355}. Причем приказом очерчивался внутренний район крепости от бухты Сяо-Биндао до бухты 10 кораблей (в источниках название этой бухты обозначают арабской цифрой, а не прописью, поэтому и мы решили не отказываться от такого обозначения. — А.Г.), где внутренний порядок должен был поддерживаться властью коменданта на основании ст. 77. Положения об управлении крепостями. В свою очередь генерал A.M. Стессель толковал этот приказ в том смысле, «что власть, принадлежащая младшему, принадлежит всецело и старшему начальнику»{356}. В дополнение приказа от 26 января 1904 г. за № 39 Е.И. Алексеев уточнял, что применение § 52, 75, 76, 77, 78, 79, 80, 81, 32, 83 и 85 Положения об управлении крепостями производить «не иначе, как по испрошению разрешения по команде»{357}. Это означало, что A.M. Стессель, повышенный в чине до командира отдельного корпуса, но не выехавший в место расположения корпуса, становился формально старшим генералом. С одной стороны, К.Н. Смирнов обладал всей полнотой власти коменданта крепости в самой крепости, но, с другой стороны, согласно приказу наместника получалось, что полнота власти ограничивалась правами генерала А.М. Стесселя как командующего силами района, в который входила крепость. Но ст. 75-85 Положения об управлении крепостями оговаривают, что высшие начальники крепости должны были докладывать любое распоряжение наместнику Е. И.В. на Дальнем Востоке, пока он находился в крепости{358}. Наличие таких военных узаконений ставило в очень неудобное положение главных военных руководителей крепости. Успешная оборона требовала быстроты принятия решений, чего, собственно, в условиях согласования действий коменданта, начальника крепостного района и начальника сухопутной обороны крепости с мнением наместника оказывалось очень сложно добиться. С другой стороны, Е.И. Алексеевым был издан приказ от 27 января 1904 г. за № 41, согласно которому младшее должностное лицо не имело право делать никаких распоряжений в крепости без доклада старшему по должности{359}. После отъезда наместника из Порт-Артура A.M. Стессель становился формально старшим из всех сухопутных генералов, а спорные конфликты, согласно выше приведенному приказу за № 41, могли разрешаться только обращением к старшим начальникам вне крепости — адмиралу Е.И. Алексееву или генералу А.Н. Куропаткину. Таким образом, все случаи вторжения генерала Стесселя в сферу прав коменданта объясняются отсутствием регламентации отношений между начальником укрепленного района и комендантом крепости. А армейская повседневность без преувеличения подтверждает наличие правового вакуума в законодательстве Российской империи. В своих воспоминаниях генерал A.M. Стессель виновником отсутствия согласованности действий среди высших начальников сухопутного гарнизона называл генерал-лейтенанта К.Н. Смирнова, занимавшего со 2 февраля 1904 г. должность коменданта крепости Порт-Артур{360}. Конфликт генерала Стесселя и генерала Смирнова рассматривался в качестве одной из причин падения крепости Порт-Артур в официальном обвинительном акте по делу о сдаче крепости японским войскам. Военные юристы усматривали возможность подобной конфликтной ситуации в том, что генерал А.М. Стессель, получив трижды в течение трех недель приказание сдать крепость коменданту, генерал-лейтенанту К.Н. Смирнову, и выехать в Маньчжурскую армию, предписания этого не исполнил, и, оставшись в крепости, удержал за собою командование{361}. Как известно, его действия были квалифицированы как прямое нарушение ст. 255 книги XXII Свода Военных постановлений. Второй пункт официального обвинительного акта квалифицировал действия А.М. Стесселя как нарушение приказа наместника Его Императорского Величества на Дальнем Востоке от 14 апреля 1904 г. за № 339, выражавшееся в том, что он вмешивался в права и обязанности командира крепости Порт-Артур, подрывая авторитет последнего{362}. Но, на наш взгляд, подобное толкование поступков и действий генерала A.M. Стесселя, хотя и удовлетворяло военных юристов, но ни в коем случае не соответствовало полноте исторического взгляда на события осады Порт-Артура. И уж тем более не объясняет тот факт, что на такое явное нарушение субординации и дисциплины спокойно смотрели остальные участники обороны крепости, не говоря уже о К.Н. Смирнове, пострадавшем от действий А.М. Стесселя. Согласно Воинскому уставу о наказаниях, за сопротивление исполнению приказаний, а А.М. Стессель формально активно этим занимался, в военное время предполагалось по пункту 106 б: «Лишение всех прав состояния и смертной казни или ссылке в каторжные работы без срока или на время от двенадцати до двадцати лет»{363}. Объяснить столь мягкую реакцию и Куропаткина и Алексеева на игнорирование генералом Стесселем прямого приказа — сдать командование и выехать в расположения Маньчжурской армии, — видимо, следует объяснить еще и памятью о событиях Севастопольской обороны. В Севастополе во время Крымской войны также имел место произвол при распределении командных полномочий. После затопления кораблей Черноморского флота началась знаменитая оборона сухопутных укреплений при тесном сотрудничестве сухопутного гарнизона морской крепости и моряков. Формально борьбу за крепость должен был возглавлять сухопутный генерал, занимавший должность начальника севастопольского гарнизона. Таковым являлся Дмитрий Ерофеевич Остен-Сакен, но фактическая власть принадлежала Павлу Степановичу Нахимову, Виктору Илларионовичу Васильчикову, Эдуарду Ивановичу Тотлебену{364}. Из них самым известным и влиятельным оказался Нахимов, формально числившийся только командиром флота (к тому моменту затопленного) и порта. Поэтому и начальник Квантунского укрепленного района генерал Стессель, отступив в крепость из пределов крепостного района, отчетливо представлял, что подобные прецеденты «самозахвата» командной должности существовали в летописи обороны русских крепостей.

М.И. Костенко показал на следствии, что генерал К.Н. Смирнов обращался к нему как к главному военному юристу крепости с целью выяснить способы возможного ареста А.М. Стесселя.

М.И. Костенко считал, что арест станет возможным только в отношении того лица, «распоряжения которого будут идти в разрез с интересами обороны»{365}.

§5.

ОТРАЖЕНИЕ РАЗВИТИЯ КОНФЛИКТА НА СТРАНИЦАХ МЕМУАРОВ

Согласно воспоминаниям военного журналиста Ф.П. Купчинского, первое время разногласий между A.M. Стесселем и К.Н. Смирновым не возникало, но в «апреле уже стали происходить инциденты, недомолвки и недоразумения на почве явного недовольства друг другом», то есть практически через месяц совместной службы{366}. Генерал-майор М.И. Костенко связывал первое обострение отношений начальников с приездом в крепость после гибели вице-адмирала С.О. Макарова наместника Е.И. Алексеева. Лица гражданского управления обратились к Е.И. Алексееву как к представителю высшей власти с указанием на то, что генерал А.М. Стессель «вредит жизни и делам города, внося своим вмешательством в гражданскую часть много недоразумений»{367}.[21] Для устранения различных проявлений незаконной власти адмирал Е.И. Алексеев приказал начальнику своего штаба генерал-лейтенанту Я.Г. Жилинскому изготовить приказ с указанием того, что высшая гражданская власть в крепости и в ее пределах исключительно принадлежала коменданту{368}. Приказ за № 339 с той формулировкой, которую предложил сам Е.И. Алексеев, был изготовлен в штабе крепости и отдан 14 апреля 1904 г.{369} В свою очередь, генерал-лейтенант А.М. Стессель усмотрел в появлении этого приказа происки против себя со стороны генерала К.Н. Смирнова. Последний по просьбе начальника штаба наместника генерала Я.Г. Жилинского лично редактировал формулировку приказа и его грамотное оформление в соответствии с военными узаконениями{370}. И с этого момента условно началось явное недружелюбное отношение к К.Н. Смирнову, проходившее красной линией через всю осаду{371}. Сам генерал A.M. Стессель причиной разногласий видел исключительно неуемные амбиции генерала К.Н. Смирнова{372}. Легитимность и широту своих полномочий генерал A.M. Стессель в воспоминаниях объяснял тем, что, согласно высочайшему повелению, ему были предоставлены права командира отдельного корпуса, что позволяло ему в условиях осады считать себя командующим отельной армией{373}. При этом генерала К.Н. Смирнова он также считал командиром корпуса, но лишь с той разницей, что его корпус не имел статуса самостоятельного, то есть отдельного{374}. А из этого, подчеркивал A.M. Стессель, следовало подчинение генерал-лейтенанта К.Н. Смирнова генерал-лейтенанту А.М. Стесселю{375}. О наличии своего рода партий сторонников того и другого генерала свидетельствуют воспоминания самих участников обороны крепости Порт-Артур. Генерал A.M. Стессель писал впоследствии о непримиримом отношение генерала К.Н. Смирнова «ко мне и к ближайшим моим помощникам»{376}. Уместно говорить о борьбе двух офицеров, имевших отношение к Генеральному штабу (Р.И. Кондратенко, К.Н. Смирнов), против двух генералов, представлявших строевое офицерство (A.M. Стессель, А.В. Фок). Причем яркой гранью этого противостояния являлся очень важный для любого военного принцип самоидентификации — участие в боевых действиях. Генералы Смирнов и Кондратенко, в отличие от всех остальных сухопутных высших офицеров, непосредственного участия в Русско-турецкой войне и усмирении боксерского восстания не принимали{377}. О том, что именно эти четыре офицера решали основные вопросы организации сухопутной обороны крепости Порт-Артур, косвенно свидетельствует фольклор времен осады. В дневнике одного из военных врачей, находившегося всю осаду в крепости, находим очень характерную частушку:

Смирнов, Стессель, Кондратенко и Фока! Порешили не сдавать Артур пока{378}.

Мемуарист, состоявший при русской дипломатической миссии в Пекине, со слов прибывшего из Порт-Артура офицера также писал: «В Артуре образовалось пять главных партий: наместника адмирала Алексеева, генерала Стесселя, генерала Смирнова, адмирала Старка и инженера Сахарова…»{379} Так, в своем письме генералу А.Н. Куропаткину от 21 июня за № 56 A.M. Стессель указывал на троих своих сторонников: «Генералы Фок, Кондратенко и Никитин дружно и от души работают со мной и верят в меня»{380}.

По мнению генерал-лейтенанта А.В. Фока, представители Генерального штаба относились к тянущим армейскую лямку служакам без должного уважения заслуг последних «по той простой причине, что он (генерал-лейтенант К.Н. Смирнов. — А.Г.), как и полковник Хвостов (мемуарист имеет в виду Александра Михайловича Хвостова, исполнявшего во время осады обязанности начальника штаба крепости Порт-Артур. — А.Г.), смотрит на всех не генералов и не офицеров Генерального штаба, как наши прабабушки смотрели на своих крепостных девок»{381}. Принципиальным в конфликте «генштабистов» и «строевиков» был вопрос о потерях в личном составе. В этом плане показателен приказ генерала А.М. Стесселя от 28 августа 1904 г. за № 590. Приказ был вызван следующими обстоятельствами: в ночь с 26 на 27 августа молодой поручик 26-го Восточно-Сибирского стрелкового полка то ли по неопытности, то ли желая получить отличие, по своей инициативе произвел разведку силами 100 человек из охотничьей команды[22]. Охотники потеряли 5 человек убитыми и 19 ранеными. В приказе по крепости Порт-Артур генерал А.М. Стессель отмечал: «что есть офицеры, которые жизнь солдата, его команде вверенной, считают ни за что»{382}, в связи с чем приказал поручика к награде не представлять, а полковым командирам запретил высылать в разведки крупные партии нижних чинов. Для строевых офицеров соотношение боевой задачи и потерь среди нижних чинов не было пустым звуком: «Подумайте, мог ли генерал-палач явиться и сказать: здорово, дети, здорово, друзья, спасибо за славную работу, постарайтесь же еще; и получить восторженный ответ: постараемся, Ваше Превосходительство»{383}. В данном случае генерал Фок на страницах своего публицистического очерка указывал на то, что за ошибки офицеров Генерального штаба действительно расплачивались рядовые нижние чины и строевые офицеры, при этом не всегда трудности последних были понятны тем, кто занимался штабной работой. И порой в прямом значении они находились далеко от передовых позиций. Специфика положения генерала Генерального штаба действительно обязывала рассматривать войну и боевые действия как шахматную партию, партию, в которой принесение в жертву в случае необходимости роты, батальона или полка выглядело рациональным, даже правильным, ибо война для них разворачивалась на картах, схемах и преследовала конечную цель — победу в кампании против неприятеля. Для генерала, имевшего большой боевой опыт в условиях, когда служба заменяла все, а товарищи — семью, потери не были пустым звуком. Принцип «гарнизон падает вместе с фортом» позволял обвинять генералов А.В. Фока и A.M. Стесселя в намерениях преступной сдачи крепости{384}. Дело в том, что генерал-лейтенант А.В. Фок отвел войска с форта № 2, а позже и с форта № 3. Генерал Фок, выражал позицию, понятную многим офицерам: «Только тот начальник будет иметь цену в глазах солдата и офицера, который внушит им веру в себя, что он не даст никому погибнуть даром»{385}. Стойкость солдата на позиции не в последнюю очередь зависит от отношения начальства. Относиться к нижним чинам только как к средству, позволяющему получить заветную долю славы, наград и продвижения по службе, опасно тем, что и солдаты могут в таком случае исполнять приказ «спустя рукава», а то и выходить из повиновения. Таким образом, жестко регламентированная жизнь военных тем не менее упирается в вопросы этики. Уставы требовали от рядовых и унтер-офицеров не оставлять позицию без приказа, негласная этика предполагала, что и генерал не допустит напрасной гибели солдата. Поэтому во время боя на Киньчжоуских позициях генерал Фок считал невозможным отдать распоряжение о выдвижении 4-й дивизии под артиллерийский огонь японских военных кораблей. По той же причине приказал гарнизону форта № 2 организованно покинуть укрепление. Согласно воспоминаниям штабс-капитана Леонида Модестовича Карамышева, «5 декабря форт № 2, взорванный японцами, был по приказанию ночью оставлен нами, и гарнизон его (17 человек) занял позицию на Куропаткинском люнете»{386}. Генерала А.В. Фока обвиняли на суде в преждевременном отступлении с форта 17 человек гарнизона, притом что укрепленная часть форта была взорвана японцами в трех местах. Образовавшиеся в результате взрыва в искусственной насыпи воронки японцы превратили в опорные пункты, и через 10 часов боя выяснилась невозможность отбиваться из-за внутренней импровизированной ограды (ретраншемента)[23].

Мы уделили такое подробное описание этике строевых генералов на примере личности А.В. Фока, так как считаем, что настоящий конфликт, но уже с фатальным исходом, произошел, если бы А.М. Стессель успел уехать в Маньчжурскую армию. Вряд ли бы Смирнов смог справиться с генералом А.В. Фоком, учитывая отсутствие боевого опыта у первого и наличие целой дивизии (4-я Восточно-Сибирская стрелковая дивизия) знавших А.В. Фока по совместному походу в китайскую кампанию преданных своему генералу солдат. Об этом писал А.Н. Куропаткину тот же А.М. Стессель: «Зная и высоко уважая Фока, зная его взгляды, я не уверен, что все будет идти так гладко, как при мне, а это будет во вред делу»{387}.

Новое обострение отношений между генералами A.M. Стесселем и К.Н. Смирновым наступило после боя у Цзиньчжоу{388}. С взятием этой позиции японцами, генерал А.М. Стессель объявил в приказе, что главное руководство в обороне крепости он принимал на себя{389}. 18 мая состоялась личная встреча, в ходе которой генерал A.M. Стессель апеллировал к принципу единоначалия, указывая на то, что в одном и том же месте не могло быть двух самостоятельных начальников. И в связи с этим предлагал расформировать штаб крепости, отослав всех офицеров штаба К.Н. Смирнова на позиции, а коменданта крепости отправить в распоряжение генерала А.М. Стесселя без конкретного сектора работы{390}. Видимо, в таком предложении проявилось заветное желание многих строевиков заставить наконец-то «штабных» проникнуться опасностями службы на передовых позициях. Генералу К.Н. Смирнову ничего не оставалось делать, как указать генералу А.М. Стесселю на то, что он от своих прав отказываться был не намерен. Его полномочия как коменданта крепости подтверждались высочайшим повелением, отменить которое мог только государь Николай II{391}. Борьба двух сухопутных начальников принимала вполне конкретные формы. A.M. Стессель позволял себе резкое обращение с комендантом, третировал его действия, явно нарушал права и даже отменял приказания. Эти нарушения, по свидетельству М.И. Костенко, носили «характер систематической травли человека, проявлявшейся даже в мелочах, с целью унизить его как начальника и показать свою власть над ним»{392}. В историографии сложилось представление о том, что в отношении популярного среди защитников Порт-Артура генерала Кондратенко и других начальников, неугодных А.М. Стесселю и А.В. Фоку, практиковалось распространение так называемых «записок». Авторство «записок» участники Порт-Артурской драмы приписывали генерал-лейтенанту А.В. Фоку, командиру 4-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии{393}. Третий пункт официального обвинительного акта по делу о сдаче крепости инкриминировал Стесселю попустительство в отношении распространения среди гарнизона «заметок» генерал-лейтенанта А.В. Фока, написанных, по мнению суда, «иногда в очень резкой форме». В них А.В. Фок разбирал боевые действия, подрывая тем самым авторитет некоторых начальников, а также, согласно обвинительному заключению, «колебал в войсках веру»{394}. Бездействие А.М. Стесселя в отношении «заметок» квалифицировали как преступление, предусмотренное ст. 142 и 145 книги XXII Свода Военных постановлений. Достоверно установив автором «заметок»-прокламаций генерала А.В. Фока, суд определил состав преступления в том, что он позволял себе вести разговоры и издавать «заметки», в которых критически, в очень резкой форме разбирал действия высшего командного состава, обвинял командование в неумении и трусости. Также суд обратил внимание на то, что «заметки» становились известными не только начальствующим лицам, но офицерам и даже нижним чинам гарнизона. Суд посчитал, что такая литература колебала в войсках веру в возможность и необходимость держаться в укреплениях. А.В. Фок был признан виновным согласно ст. 262 книги XXII Свода Военных постановлений. На первый взгляд ситуация вокруг «заметок» ясна, авторство установили, цель издания также установили, виновному назначили наказание. Но и в данном вопросе историки все упростили, целиком полагаясь на выводы следствия. Во время судебного процесса на восьмом по счету заседании, проходившем 7 декабря 1907 г., защитник генерала А.В. Фока генерал-майор Леонид Андреевич Домбровский обратил внимание суда на то, что «на одной заметке, в конце, написано было рукою генерала К.Н. Смирнова: “Вполне согласен с мнением генерала Фока”»{395}. К.Н. Смирнов не только не отрицал принадлежность своей пометы, а еще и упомянул о благодарственном письме: «Я написал еще благодарственное письмо генералу Фоку, может быть, он помнит об этом и удостоверит его; в данном случае он шел рука об руку со мной»{396}. Мы считаем, что заметки носят вполне профессиональный характер, хотя порой в них используются «неудобные выражения», как, например, «подлая трусость». Но в «заметках» речь идет о вопросах обороны позиций, что является прямой служебной обязанностью генералов. В ходе судебного разбирательства обнаружились записки генерал-майора Владимира Николаевича Горбатовского{397} как своего рода ответ А.В. Фоку, но его не обвинили в распространении «заметок». Согласно показаниям генерала Владимира Григорьевича Семенова (во время войны полковник, командир 26-го Восточно-Сибирского стрелкового полка. — А.Г.), в одной из «заметок» генерал А.В. Фок позволил себе назвать инженеров «латниками»{398}. Скорее, это отражение особенности восприятия заслуг одного рода войск другим — генерал Фок, пехотинец, позволил себе «уколоть» инженеров за ошибки в инженерной обороне ряда позиций. Грубое сравнение «инженеры изрыли Плоскую гору, как свиньи, а защитить ее не сумели» также имело место в одной из «записок», и, видимо, симпатий генералу А.В. Фоку со стороны инженеров не добавило{399}. В показаниях свидетелей и работах историков «заметки» представляют собой набор ругательств в адрес различных начальников, а если мы обратимся к тексту «заметок», представленных суду, то обидные слова, сравнения и метафоры в них очень немногочисленны{400}.[24] Основная часть «записок» связана с вопросами обороны сухопутных укреплений. Неприятные для самолюбия отдельных воинских начальников лексические обороты являются исключениями. На вопрос военного прокурора к генерал-майору В.Г. Семенову, попадали ли заметки в руки простых офицеров и нижних чинов, генерал ответил весьма витиевато и уклончиво: «При каждом штабе десять человек вестовых, которые ловят на лету что-нибудь выдающееся, чтобы рассказать в своем собрании»{401}. Но тем не менее во время восьмого заседания от 7 декабря 1907 г. выяснилось, что сам Р.И. Кондратенко показывал офицерам своего штаба «заметки». Суду также стало известно и о переписке между генералами Р.И. Кондратенко и А.В. Фоком{402}. Причем отдельные заметки, как от 25 сентября 1904 г., писались обвиняемым в распространении «заметок» А.В. Фоком по просьбе самого Р.И. Кондратенко{403}. Значит, разлагающего влияния «заметки» оказывать не могли, ибо вряд ли самый уважаемый порт-артурский начальник стал бы их демонстрировать и подвергать оглашению. Опрошенный в качестве свидетеля подполковник А.Н. Голицынский показал, что в своих разговорах с нижними чинами генерал А.В. Фок всячески старался поддерживать боевой дух. В частности, генерал говорил о трудных для нижних чинов условиях пребывания в японском плену, чем обосновывал среди солдат сопротивление до последней возможности{404}. Генерал-лейтенант А.М. Стессель, знавший А.В. Фока в течение продолжительного срока (30 лет), отмечал отталкивающую манеру последнего: «острый» язык и крутой характер». «Но делу он принес большую пользу, и командиры полков, все как один, указывают на пользу, которую принес ген. Фок своими заметками», — отмечал в показаниях А.М. Стессель. Интересно, что отдельные положения «заметок» действительно оказывали пользу, и штаб укрепленного района повторял некоторые выдержки из «заметок» в приказах{405}. Сам генерал А.В. Фок, оценивая взаимоотношения среди порт-артурских начальников, иронизировал следующим образом: «Говорят, что я их ссорил… Наоборот, они объединились в злобе против меня»{406}. Генерал-майор М.И. Костенко в своих свидетельских показаниях говорил о том, что в октябре 1904 г. К.Н. Смирнов начал подозревать старших начальников в измене и в связи с этим обратился за советом к М.И. Костенко{407}. Но в этот период осады генерал А.В. Фок не играл никакой роли, а должность начальника сухопутной обороны исполнял Р.И. Кондратенко, которого никто в измене не подозревал, но фактически он был вторым по значимости, после A.M. Стесселя, сухопутным начальником. С другой стороны, в свидетельских показаниях того же М.И. Костенко отмечается, что на военном совете А.В. Фок во всеуслышание пресекал разговоры о возможной сдаче крепости{408}. Суд вынес решение, согласно которому генерал-лейтенант А.В. Фок был признан виновным только в дисциплинарном проступке, а именно в составлении и ведении «заметок», и объявил ему выговор. Тем не менее, адекватно оценивая роль генерала Фока в обороне, необходимо отметить, что между составлением служебной записки «не по форме» и предательством, навязанным генералу историографией, огромная пропасть. Военный журналист Ф.П. Купчинский без всяких доказательств и аргументов, в назывном порядке, утверждал, что между A.M. Стесселем и А.В. Фоком состоялось соглашение о скорейшем приведении крепости в состояние, оправдывающее сдачу{409}. Факт сговора, направленного на падение крепости, доказать невозможно, но наличие полюса сил среди порт-артурских начальников проступает достаточно четко через весь сюжет осады крепости. Вообще, о заговоре в пользу Японии говорят воспоминания и мемуары тех, кто, как правило, находился в силу социального и служебного положения так далеко от этих начальников, что очевидцем сговора не мог быть в силу объективных причин{410}. У генерала А.В. Фока не было семьи, широкого круга близких друзей, служба заменила ему, по признанию большинства мемуаристов, все. Поэтому обвинения в предательстве кажутся слишком наивными, так как сговор в пользу Японии в таком случае означал разрушение своего образа жизни, уклада и мировоззрения.

Советская историография демонизировала образ этого генерала, современная видит в нем виновника преждевременной сдачи, хотя собственно конкретных фактов, подтверждающих преступный умысел, в арсенале историков не встречается. Историческая память внесла навечно в списки антигероев войны 1904-1905 гг. А.В. Фока. Но пристальное внимание к служебной карьере генерала Фока позволяет обратиться к еще одному на первый взгляд бесспорному утверждению отечественной военной историографии: отношению кадровых офицеров к службе в жандармском корпусе. Принято считать, что этика кадрового офицера не допускала службы в жандармах. П.А. Зайончковский утверждал, что «в офицерской среде к жандармам относились с презрением, не допуская их в офицерские собрания»{411}. Якобы в жандармский корпус переходили только неудачники и те, кто в силу обстоятельств (проступок, отказ от дуэли, действия, не совместимые с представлениями о чести офицера, не отданный вовремя долг и пр.) не могли оставаться в полках. П.А. Зайончковский в своих утверждениях основывался на воспоминаниях Маршала Советского Союза Б.М. Шапошникова, согласно которым «по традиции, офицеру, уходившему в жандармский корпус, товарищеских проводов часть не устраивала, а затем с ним прекращались всякие отношения»{412}. На наш взгляд, подобная оценка бывшим подпоручиком Шапошниковым отношения к политической полиции со стороны дореволюционного офицера вполне объяснима: подчеркнутое желание всячески дистанцироваться от тех, кто боролся с большевиками до Октябрьской революции. Став удобной мишенью для критики на страницах мемуарных произведений и публицистической литературы, генерал Фок не упрекался мемуаристами в том, что занимал с 12 августа 1871 г. по 29 ноября 1875 г. должность помощника начальника Варшавского управления Новоминского Радомысльского уезда; начальника уездного Жандармского управления с 29 ноября 1875 г. по 26 августа 1876 г.{413} Не знать об этом критики генерала просто не могли, ибо приводили даже незначительные детали из его биографии. Спектр негативных оценок колебался от обвинений в его адрес в слабоумии и помешательстве до прямого предательства интересов Родины, а про службу в жандармском корпусе не упоминали вообще. По логике историографических трудов жандарм в глазах офицера вызывал негативную реакцию, следовательно, напоминание о связи с политической полицией должно было стать (но не стало) весомым аргументом в мемуарно-публицистической дуэли, происходившей на волне революционных брожений. Более того, необходимо заметить, что после службы в жандармском корпусе Фок не просто продолжил карьеру в вооруженных силах, а получил повышение: через месяц после возвращения в армию чин капитана, а затем и майора{414}. И пример генерала Фока не является исключением, немалое число русских военачальников в начале XX в. имели в своей биографии отметки о службе в составе жандармского корпуса. Это вовсе не значит, что годами, проведенными в политической полиции, офицеры дореволюционной армии гордились, но тем не менее не скрывали этапы своей карьеры, связанные с жандармским корпусом. Данные военно-статистического ежегодника за 1912 г. демонстрируют ситуацию начала XX в., в которой на фоне стабильного некомплекта офицерских чинов во всех родах войск (в пехоте недоставало 2035 обер-офицеров), в жандармском корпусе, наоборот, наблюдался стабильный сверхкомплект офицерских чинов{415}. Учитывая тот факт, что учебных заведений, готовивших специалистов для службы в политической полиции, не существовало, следует признать, что основную массу служивших в Отдельном жандармском корпусе составляли кадровые офицеры. А значит, следует отказаться как от утверждения о категорическом негативном отношении большинства офицеров к службе в жандармском корпусе, так и о неприятии жандармов офицерской средой.

§6.

ПОТЕНЦИАЛЬНЫЕ ВАРИАНТЫ ЛОКАЛИЗАЦИИ КОНФЛИКТНЫХ ВЗАИМООТНОШЕНИЙ СРЕДИ ПОРТ-АРТУРСКИХ НАЧАЛЬНИКОВ

Существовал следующий потенциальный вариант развития событий: генерал А.М. Стессель издавал приказ, которым бы отстранял К.Н. Смирнова от должности, но для этого нужны были явные причины, попадавшие под статью конкретного воинского устава. Поэтому А.М. Стессель избрал ситуацию формального должностного «статуса-кво» при условии своего собственного фактического верховенства. Смирнов обращался за поддержкой к начальникам порт-артурских сухопутных войсковых соединений. Уже 19 мая, то есть на следующий день после выяснения отношений с А.М. Стесселем, состоялся разговор генерал-лейтенанта К.Н. Смирнова с генералом Кондратенко, начальником 7-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии, и полковником В.А. Рейсом. Выбор генерала пал на этих офицеров, на наш взгляд, не случайно, так как Р.И. Кондратенко закончил также две академии: Инженерную и Генерального штаба, а полковник Рейс — академию Генерального штаба. И обращение к офицерам, имевшим отношение к Генеральному штабу, выступало проявлением некой корпоративности, располагавшей друг к другу. В качестве аргумента, свидетельствовавшего против А.М. Стесселя, К.Н. Смирновым называлось якобы совершенное незнакомство того с артиллерией и инженерным делом, что являлось краеугольным камнем в деле успешной обороны крепости{416}. Да и сам генерал А.М. Стессель не скрывал отсутствия у себя опыта командования так называемыми техническими родами войск: «Я, генерал Стессель, был до войны комендантом не крепости Порт-Артура, а города; артиллеристы, инженеры, интенданты были мне не подчинены. Я ведал лишь бригадою»{417}. К тому моменту состоялся и переход на личности: генерал К.Н. Смирнов также утверждал, что доверить даже стрелковую часть генералу A.M. Стесселю невозможно, так как неоднократные проявления трусости А.М. Стесселем привели бы к деморализации подчиненных нижних чинов{418}. В данном случае трудно согласиться с субъективной оценкой К.Н. Смирнова. Карьера А.М. Стесселя — это карьера строевика, добившегося генеральского чина не путем успешной сдачи экзаменов в академии Генерального штаба, а участием в боевых действиях в должности субалтерн-офицера. Участники обороны Порт-Артура приводят в воспоминаниях случаи, когда А.М. Стессель лично снимал солдат с неатакованных участков сухопутного фронта обороны крепости и сам водил их в бой{419}. И, как отмечали непосредственные очевидцы обороны, К.Н. Смирнову приходилось избегать личных сношений и переговоров с A.M. Стесселем и пользоваться помощью посредника, каковым в большинстве случаев являлся генерал-лейтенант Р.И. Кондратенко{420}. Видимо, Кондратенко устраивал обе конфликтующие стороны. А может, уже подстраиваясь под общественное мнение, работая над воспоминаниями в России, где имя Р.И. Кондратенко приобрело популярность, A.M. Стессель в воспоминаниях давал ему очень лестную характеристику: «Бог послал в крепость военного гения, человека, перед которым я преклонялся всегда и высоко ценил его»{421}. Более того, в своих мемуарах А.М. Стессель, говоря о Р.И. Кондратенко, пользовался словосочетаниями «мой друг» и пр.{422} Косвенно искренность дружбы А.М. Стесселя и генерала Р.И. Кондратенко подтверждает тот факт, что Р.И. Кондратенко получил в подчинение инженерные войска осажденной крепости благодаря А.М. Стесселю, хотя вообще по штату они должны были подчиняться полковнику А.А. Григоренко{423}.

Генерал К.Н. Смирнов вынужден был обратиться к главнокомандующему русскими сухопутными силами в Маньчжурии генерал-адъютанту А.Н. Куропаткину. Помощь генералу, окончившему академию Генерального штаба, оказывали представители Генерального штаба. Несколько раз офицеры Генерального штаба, рискуя жизнью, пробирались из осажденной японцами крепости Порт-Артур к основным русским силам в Маньчжурии. Эти факты находят подтверждение как в источниках личного происхождения{424}, так и в материалах судебного процесса{425}. Из некоторых воспоминаний можно заключить, что генерал-адъютант А.Н. Куропаткин после приема им докладов от порт-артурских «ходоков», посланных генералом К.Н. Смирновым, пытался воздействовать на генерала А.М. Стесселя. По свидетельству Ф.П. Купчинского, под угрозой приведения в исполнение главнокомандующим приказа об отзыве из Артура, А.М. Стессель перестал вмешиваться в дела коменданта вплоть до конца августа 1904 г.{426} Сам К.Н. Смирнов говорил о том, что его жалобы не могли повлиять на обстановку, так как генерал-адъютант А.Н. Куропаткин был предрасположен к своему товарищу по училищу генералу А.М. Стесселю, с которым он был на «ты». Генерал А.Н. Куропаткин в свою очередь упрекал генерала К.Н. Смирнова в том, что тот очень поздно, спустя 4 месяца осады, то есть только 5 декабря через телеграф (депеша № 1262) обозначил четко вопрос о командных полномочиях и возникших трениях{427}. Более того, он указал на то, что офицеры Генерального штаба, посылаемые К.Н. Смирновым, вместо конкретных фактов, шифрованных депеш от коменданта привозили в ставку только «длинные разговоры о том, что ему (имеется в виду генерал К.Н. Смирнов. — А. Г.) тяжело»{428}. Обращения К.Н. Смирнова к наместнику Е.И. Алексееву также оказались бесплодны, так как адмирал благоволил к А.М. Стесселю как к старому знакомому по службе на Дальнем Востоке{429}. Генерал Стессель также отправлял офицеров с поручениями, которые, видимо, выставляли перед начальством генерала К.Н. Смирнова не в лучшем свете{430}. Тем не менее определенной стабилизации добиться на некоторое время все же удалось, так как генерал-лейтенант К.Н. Смирнов получил право командования левым флангом сухопутной обороны{431}. Интересно, что участники обороны с энтузиазмом следили за удачными и неудачными попытками сторонников А.М. Стесселя и К.Н. Смирнова прорваться в ставку командующего Маньчжурской армией. В историографии сложилось представление, что донос был недопустимой для офицера, юнкера, кадета, воспитанника военной гимназии формой протеста или борьбы за свои права{432}. Историография{433}, дореволюционная публицистика и даже литературные произведения{434} рисуют идеалистическую картину, запрещавшую военному человеку сплетничать и доносить на товарища, сослуживца. По версии историков, за донос с кадетом переставали общаться, били его, а офицера вызывали на дуэль и пр.{435} Но источники говорят о несоответствии этой картины повседневным реалиям императорской армии. Вереница ходоков от двух состоявшихся военных (генералов А.М. Стесселя и К.Н. Смирнова) к командующему и главнокомандующему с доносами в устной форме никак не укладываются в этико-культурный портрет, созданный историками. Доносы эти везли вполне конкретные люди — офицеры, а заслушивал их бывший военный министр А.Н. Куропаткин. Но историки, занимающиеся неформальными традициями дореволюционной военной школы, утверждают, что военный человек, даже терпя обиду, не склонен был писать жалобы или устно заявлять претензии{436}. Материал обороны Порт-Артура позволяет опровергнуть данное утверждение о неприятии этикой и неформальными традициями русской армии доноса. Более того, в каждом военном архиве значительное место в хранилищах занимают фонды, сформированные служебными доносами офицеров и военных чиновников{437}.

Возможный баланс сил был нарушен сначала тем, что А.М. Стессель получил орден святого Георгия 3-й степени и звание генерал-адъютанта. Наличие почетного титула генерал-адъютанта не увеличивало прав A.M. Стесселя в командном отношении, но в глазах защитников Порт-Артура такой шаг Николая II означал одобрение действий генерала. Подобная интерпретация награждений оттолкнула сторонников К.Н. Смирнова от его активной поддержки. Причем, действительно, речь шла о личном благоволении Николая II в пользу A.M. Стесселя, поскольку по случаю рождения наследника-цесаревича А.М. Стессель был упомянут, как потом выяснилось, среди претендентов на звание генерал-адъютанта только третьим на очереди в списке, уступая генералу от кавалерии Александру Александровичу Бильдерлингу и генерал-лейтенанту Николаю Платоновичу Зарубаеву{438}. Видимо, придется признать инициатором награждения орденом Св. Георгия 3-й степени исключительно монарха, ибо А.Н. Куропаткин оправдывался в ходе судебного разбирательства, что «представление о награде Георгием 3-й степени шло совершенно мимо меня»{439}. Следующим ударом по группе генерала К.Н. Смирнова стала гибель генерала Р.И. Кондратенко и всего его штаба на форту № 2. После смерти Кондратенко положение генерала К.Н. Смирнова, по образному выражению генерала Костенко, напоминало положение «зажатого в тиски»{440}. Действительно, мы считаем, что большинство генералов в крепости в силу опыта, полученного на момент боевых действий, образования и прочих причин, оказывали поддержку генералу А.М. Стесселю.

A.M. Стессель переподчинил себе начальников, входивших в подчинение коменданту в пределах крепости. Что означала череда переподчинений? На первый взгляд произвол, но произвол этот был очень выверенной цепочкой действий. Начальники, чьи должности по штату переподчинить было нельзя, отстранялись от командования. Так произошло с командующим левым флангом генерал-майором К.В. Церпицким, смещенным с должности{441}. Незаконность передачи военных инженеров из компетенции начальника инженерного управления крепости полковника А.А. Григоренко генералу Р.И. Кондратенко оговаривалась в разделе обвинительного акта: «подчинил инженерные войска генерал-майору Кондратенко»{442}. С другой стороны, быстрые кадровые перемещения следует рассматривать и как попытку поиска выхода из сложившейся кризисной ситуации.

Положение К.Н. Смирнова после искусного переподчинения крепостных командных должностей в компетенцию начальника укрепленного района напоминало положение шекспировского короля Лира. Триумфом A.M. Стесселя стал приказ представлять ему на утверждение журналы совета обороны крепости{443}. Поэтому даже если поверить в решимость генерала К.Н. Смирнова сместить А.М. Стесселя силовым путем или ограничить его полномочия, то следует признать, что у него просто не оказалось под рукой части, готовой решиться на такой рискованный поступок, и командира, согласного рисковать своим положением.

Среди нижних чинов генерал А.М. Стессель также пользовался популярностью. Награждение и право награждать являлись на протяжении развития истории русских вооруженных сил неотъемлемой частью привилегий командующего армией, имеющей самостоятельное значение. Действительно, полководец, чьи обещания о наградах остаются только на бумаге и задерживаются во время представления по начальству, не всегда может рассчитывать на то, что подчиненные под его началом приложат максимальные усилия для победы. Как, видимо, и имя его не будет пользоваться популярностью у подчиненных. Поэтому во время покорения Кавказского края для М.С. Воронцова был крайне важен приказ Николая I о наделении генерала правами командующего отдельной армией (отрешение от должности, предание суду, награждение золотым оружием, орденами Св. Георгия, Св. Владимира, Св. Анны, Св. Станислава младших степеней){444}. Генерал A.M. Стессель очень хорошо понимал солдатскую психологию, поэтому на самых опасных участках обороны практиковалось немедленное награждение. Это было адекватной мерой в изменившихся условиях войны, войны нового типа. Обычно награждение нижних чинов зависело от ротного командира, который сам мог выйти из строя по болезни, ранению или смерти. В этом случае даже проявивший себя с наилучшей стороны солдат мог оказаться без заслуженной награды, так как ротный командир по указанным причинам не был в состоянии сразу подать рапорт по команде, или же по прошествии времени обнаруживалось отсутствие заслужившего поощрение солдата, которого могли убить, взять в плен и пр. Человеческая память очень несовершенный конструкт, офицер мог что-то забыть, что-то упустить из виду и т. д. Раздача солдатских знаков отличия по горячим следам боя позволяла отметить действительно отличившихся в бою нижних чинов. Более того, генерал Р.И. Кондратенко использовал такую форму поощрения нижних чинов с разрешения А.М. Стесселя и получил от него партию крестов для раздачи по своему усмотрению на поле боя{445}. В оценках офицеров Стессель поступал правильно, раздавая награды без процедуры официальных представлений. О таком эпизоде из боевых будней 5-го стрелкового полка полковник Н.А. Третьяков писал следующее: «17 ноября три стрелка 9-й роты, раненные в этот день, после перевязки возвращались на позицию к своей роте; их встретил генерал Стессель и каждому дал по Георгиевскому кресту. Это были единственные награды, говорил штаб-ротмистр Сиротко, которые рота заслужила за 9-дневный, почти непрерывный бой»{446}. В дневниковых записях сестры милосердия О.А. Баумгартен от 7 ноября говорится об одной из акций, которую по современным меркам можно трактовать как популистскую: «Сегодня вечером получен приказ ген.-адъютанта Стесселя, в котором объявлено, что все зауряд-прапорщики, произведенные из солдат, по окончании войны сохранят свой чин и будут продолжать свою военную карьеру»{447}. Это был очень важный приказ. Из-за огромной убыли в офицерском составе ротами командовали зауряд-прапорщики, произведенные за отличия из нижних чинов. В русской армии после окончания боевых действий зауряд-прапорщики теряли свое звание, но, как правило, направлялись в школы подпоручиков и пр. Начальство старалось не терять их из виду и по возможности представить к первому офицерскому чину, подготовить к поступлению в юнкерское училище и пр. Генерал А.М. Стессель, по сути, своим приказом сокращал «заурядам» (так неформально их принято было именовать в императорской армии. — А. Г.) путь к погонам подпоручика или прапорщика. Следовательно, не стоит сомневаться в лояльности по отношению к генералу Стесселю данной категории военнослужащих. В порт-артурских госпиталях у умерших от ран рядовых стрелков находили в одежде письма к А.М. Стесселю, в которых содержались просьбы и обращения{448}. Несмотря на его грубые манеры и несдержанность, следует отметить, что мемуаристам запомнилась все же готовность генерала А.М. Стесселя принимать просителей, жен убитых офицеров и пр.{449} Вряд ли бы солдат стал писать обращение к генералу, который не пользовался доверием гарнизона, как, впрочем, и вдовы погибших офицеров не стали бы обращаться к нему за поддержкой. 11 месяцев осады не сделали генерала К.Н. Смирнова таким популярным среди гарнизона, как A.M. Стесселя, так как, по словам очевидцев: «Когда японцы, после сдачи, принимали гарнизон у 5-го форта, приехал туда генерал К.Н. Смирнов и стал здороваться с солдатами. На приветствие его: “Здорово, родные” одни кричали: “Откуда ты, родненький, прибыл?” а другие спрашивали своих офицеров: “Кто этот генерал?”»{450}. Этот обидный для генерала К.Н. Смирнова факт подтвердился на судебном процессе в ходе допроса свидетелей.

Единственным настоящим союзником К.Н. Смирнова оказалось в осажденной японцами крепости морское командование 1-й Тихоокеанской эскадры, поддерживавшее К.Н. Смирнова в пику генералу А.М. Стесселю. Причем если офицерам Генерального штаба морское командование для передачи сообщений в Маньчжурскую армию предоставляло миноносцы{451}, то стрелковые поручики преодолевали морскую блокаду на китайских джонках (лодки){452}. В связи с этим отметим, что обращение К.Н. Смирнова к морскому начальству не могло прибавить последнему доброжелателей среди командного состава и нижних чинов гарнизона ввиду состояния перманентного конфликта между моряками 1-й Тихоокеанской эскадры и сухопутным гарнизоном крепости Порт-Артур. Такой шаг К.Н. Смирнова — обращение к морякам из-за отсутствия влиятельных союзников, — вполне понятный самому генералу, расценивался в русле ведомственного конфликта как предательство интересов сухопутных родов войск в угоду морякам[25]. Таким образом, и в этом вопросе генерал A.M. Стессель для основной массы сухопутных участников выглядел предпочтительнее генерала К.Н. Смирнова.

§7.

ВЛИЯНИЕ КОНФЛИКТОВ СРЕДИ ВЫСШИХ ОФИЦЕРОВ НА ОБОРОНОСПОСОБНОСТЬ КРЕПОСТИ ПОРТ-АРТУР

Большинство мемуаристов считало разногласия и конфликты между Артурскими начальниками негативным фактором, серьезно ослаблявшим шансы гарнизона успешно дождаться выручки: «Положение наше в Артуре ужасно главным образом потому, что начальники отдельных частей на ножах друг с другом. Сухопутные не признают моряков, моряки сухопутных, да еще и между собою вражда, одним словом, Артур и во время войны такой же, каким он был всегда и в мирное время»{453}.

Одной из тяжелейших проблем для гарнизона во время осады стала острая нехватка продовольствия. В качестве превентивной меры по концентрации продовольственных припасов в крепости, пока она еще не была блокирована с суши и с моря, был приказ коменданта крепости генерала К.Н. Смирнова, запрещавший вывозить продукты питания и фураж за пределы Артура{454}. 16 апреля 1904 г. в крепость Порт-Артур для закупки продовольствия прибыл артиллерийский капитан. Закупка была произведена в объеме небольшого товарного состава, но вывезти по железной дороге продукты питания не позволяло распоряжение генерал-лейтенанта К.Н. Смирнова. Прекрасно зная о том, что распоряжения К.Н. Смирнова генерал-лейтенант А.М. Стессель воспринимал не как исходящие от должностного лица, а как от личности, притом личности, к которой А.М. Стессель относился враждебно, офицер решил использовать этот конфликт двух генералов в своих целях. Обратившись к A.M. Стесселю, капитан получил от последнего резолюцию, разрешавшую вывоз закупленных продуктов вопреки приказу коменданта крепости{455}. Начальник штаба крепости, недоумевая по поводу такого незаконного разрешения, направил офицера вместе с бумагами и резолюцией А.М. Стесселя к генералу К.Н. Смирнову.

Капитан, видимо, понимая и прогнозируя реакцию коменданта крепости, предпочел вернуться к генералу А.М. Стесселю с жалобой на генерала К.Н. Смирнова. Последовало гневное резкое письмо Стесселя в адрес Смирнова. В итоге крепость буквально за месяц до полной блокады лишилась крупной партии продовольствия, исчисляемой несколькими вагонами{456}. Этот факт был подробно рассмотрен в ходе судебного процесса, и, по мнению стороны обвинения, крайне отрицательно влиял на обороноспособность крепости, почему и был включен в качестве одного из обвинений в адрес А.М. Стесселя в официальное дело о сдаче крепости Порт-Артур: «Разрешение им, генералом А.М. Стесселем, вопреки распоряжениям коменданта, вывоза из крепости продуктов»{457}.

Конфликт главных сухопутных начальников привел к тому, что еще до начала осады крепость лишилась немалой части продовольственных запасов.

Когда Порт-Артур был отрезан, комендант, желая избежать эпидемий, приказал сосредоточить всех больных тифом, дизентерией в одном 5-м подвижном госпитале, расположенном в районе Тигровки (полное название местности Тигровые горы, но в воспоминаниях встречается чаще упрощенное Тигровка. — А. Г.){458}. Против такого нужного мероприятия восстал генерал А.В. Фок, боясь, что выделенное в этот госпиталь из лазаретов его дивизии имущество будет заражено. А.М. Стессель принял сторону соратника и отменил распоряжение коменданта. После этого инфекция распространилась по всем госпиталям крепости Порт-Артур{459}. Ослабленные ранениями пациенты госпиталей легко подвергались эпидемиям. Только когда число заболевших достигло 1200 человек, генерал А.М. Стессель разрешил сосредоточить всех больных тифом и дизентерией на Тигровке. То есть так, как первоначально и предлагал комендант. Этот случай демонстрирует нам не только то, как разногласия влияли на обороноспособность крепости, но и насколько высоко ставил заботу о своей дивизии генерал А.В. Фок. Безусловно, порой это приносило ущерб общему ходу дела, но поддержание благополучия и забота о своей «семье» — части являлась исключительной характеристикой императорской армии.

Для ремонта и укрепления сухопутных позиций крепости привлекались все возможные ресурсы, но основной рабочей силой было местное китайское население. После того как прервалось сообщение с действующей армией, в Русско-китайском банке не оказалось денег. Поэтому находившийся в нем кредит обороны в 200000 рублей не мог быть доступным для использования в течение какого-то времени{460}. Но в казначействе 3-го Сибирского корпуса, командиром которого состоял генерал A.M. Стессель, наличными деньгами насчитывалось 1 миллион 20 тысяч рублей. С рабочими, занятыми на исправлении укреплений, необходимо было производить расчет ежедневно, и комендант направил начальника инженеров полковника А.А. Григоренко к A.M. Стесселю с просьбой ссудить крепости временно 50 тысяч рублей на укрепление позиций. Взамен предлагалось сделать на эту сумму перевод в банке на счет 3-го Сибирского корпуса, куда деньги должны были поступить через две недели. Но ждать две недели противник бы не стал. А генерал А.М. Стессель решительно отказал в этом не только полковнику А.А. Григоренко, но и лично обратившемуся к нему коменданту крепости{461}. Отказ сопровождался только тем мотивом, что деньги корпуса должны были находиться при самом корпусе. Невольно создалось впечатление, что К.Н. Смирнов просил в долг для себя лично, а не для обороны крепости. На замечание генерала К.Н. Смирнова, что в случае отказа выделить деньги он прекратит работы по ремонту укреплений, А.М. Стессель ответил, что это не его дело{462}. Поборов в себе обиду, комендант немедленно вызвал с позиций генерала Р.И. Кондратенко, которому предлагал стать посредником при переговорах со А.М. Стесселем. Неизвестно каким образом, но Р.И. Кондратенко удалось выпросить 15 тысяч рублей, и работы не были остановлены{463}. Гибель Кондратенко на форту № 2 отняла главного координатора общих усилий, и генерал Смирнов, оказавшись в изоляции, не смог должным образом самостоятельно координировать действия отдельных начальников в целом и препятствовать решению о сдаче крепости. Беспомощность К.Н. Смирнова и его сложности при вступлении в должность объяснялись поддержкой личности A.M. Стесселя определенными кругами офицеров осажденного гарнизона или хотя бы их лояльным отношением к генералу.

Конфликты среди генералитета осажденной крепости Порт-Артур объясняются, с одной стороны, отсутствием нормативной базы, регламентировавшей взаимоотношения и степень подчинения начальников в равных чинах и состоявших в равных должностях; с другой стороны, ситуацией, когда неформальные традиции приходили в соприкосновение с нормами, изложенными в военных постановлениях, и пр. Поэтому недопустимо при анализе событий военной истории пренебрежение рассмотрением человеческих «слабостей», увлечений, особенностей мировоззрения. Конфликт генералов сводился к полноте власти в изолированной крепости. Традиционный набор средств в этой борьбе, таких как старшинство в чине, старшинство по пребыванию в должности, не давали преимуществ ни A.M. Стесселю, ни К.Н. Смирнову. И обе стороны конфликта использовали вполне «гражданские» способы отстранения конкурента от должности: патронатные связи, виртуальный капитал близости к монарху, попытки заручиться поддержкой у гарнизона, написание доносов, жалоб, обращений в прессу и пр. Безусловно, ущерб от таких «местнических» споров подчас очень трудно конвертировать, но и отрицать их негативное влияние не приходится. В данном случае вооруженные силы только отражали ситуацию в обществе и государстве. Ибо борьба «партий» существовала практически в любой сфере Российской империи, и зачастую эта борьба была направлена на получение выгоды. Генерал А.М. Стессель не стал подчиняться положению о крепостях, но и судебный процесс по делу о сдаче крепости Порт-Артур происходил с нарушениями норм действовавшего на тот момент законодательства. Судебное решение о падении любой крепости выносилось в начале XX в. на основании высочайше утвержденной инструкции о крепостях. Для каждой крепости существовала своя инструкция, в которой указывалось значение крепости, ее конкретная роль в случае открытия боевых действий и сроки вероятного сопротивления противнику. Для коменданта крепости Порт-Артур такой инструкции разработано не было{464}, более того, еще до осады не могли решить, к какому уровню крепостей относится Порт-Артур[26]. Генерал-адъютант А.Н. Куропаткин во время судебных слушаний на вопрос защитника генерала В.А. Рейса присяжного поверенного Нечаева о стратегическом значении Порт-Артура как крепости ответил: «Мы так не готовы в Порт-Артуре, что самое лучшее было бы передать его китайцам».{465}. Поэтому ситуация, в которой оказались сухопутные начальники крепости на судебном процессе, также проецирует ситуацию, бытовавшую в сфере правового регулирования в России начала XX в. Осуждение или оправдание зависело не столько от положений закона или его трактовки, сколько от совокупности иных факторов. И как показал порт-артурский процесс, перед правовым произволом того времени беззащитной могла оказаться даже такая значимая фигура, как генерал-адъютант, не говоря уже о простых крестьянах, мастеровых и пр. В то же время в русском обществе накопились претензии к военной элите[27], и поэтому образованное население империи судебный процесс о сдаче крепости Порт-Артур восприняло с высокой степенью энтузиазма. Общество легко последовало за приманкой, предлагаемой государством, и четыре генерала приняли на себя основной удар за неудачи на войне, забастовки, революционные события 1905-1907 гг. и пр.

В источниковедческом плане материал второй главы нашей книги демонстрирует, насколько использование официальных документов без параллельного изучения мемуарного наследия может искажать представления исследователя о реалиях того или иного события русской военной истории. Согласно официально изданным Генеральным штабом «Спискам генералитета по старшинству», комендантом крепости Порт-Артур являлся генерал К.Н. Смирнов; согласно списку чинов Маньчжурской армии, он также руководил обороной крепости, но реальным верховным распорядителем оказался все-таки генерал Стессель.

Заканчивая книгу, хотелось бы сказать несколько слов о судьбах офицеров-артурцев. Генерал А.М. Стессель шесть месяцев находился в тюрьме, откуда был освобожден по личному указу императора. Генерал А.В. Фок, считая себя оскорбленным, подал в отставку и под чужими флагами воевал на Балканах. Генералы В.Н. Горбатовский и Н.А. Третьяков приняли участие в Первой мировой войне. Генерал К.Н. Смирнов в 1908 г. вышел в отставку, умер 9 ноября 1930 г. от воспаления легких в Панчево (недалеко от Белграда).

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Русско-японская война продемонстрировала очевидность ряда проблем, существовавших в русской армии в начале XX в. Тем не менее мы можем и должны оценивать оборону Порт-Артура как самоотверженный подвиг гарнизона. Преобладающее в литературе мнение о преждевременной сдаче Порт-Артура подлежит объяснению с точки зрения взаимоотношений сухопутных родов оружия и военных моряков. Конечно, отсутствие взаимопонимания среди высших сухопутных начальников, таких как генерал A.M. Стессель и генерал-лейтенант К.Н. Смирнов, сыграло роковую роль при решении оперативных вопросов обороны Порт-Артура, но речь шла не о предательстве, как принято было считать в советской историографии, а о конфликтах, оказавших негативное влияние на ход боевых действий под Порт-Артуром.

Русско-японская война оказалась важным элементом памяти разных сил, государств и поколений. Поэтому до сих пор на главные события 1904-1905 гг. историки смотрят сквозь наследство «маленькой победоносной войны», «капитуляции царизма» и прочих стереотипов.

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННЫХ ИСТОЧНИКОВ

Газета

Русское слово

Источники личного происхождения

N.S. Из дневника артурца. Блокада. Осада. Сдача. Уфа: Тип. В.В. Михайлова, 1906.164 с.

Баженов В.П. Японская компания (Дневник полкового врача) / В.П. Баженов. Тула: 1-я тип. Тулпечати, 1926.100 с.

Баумгартен О.А. В осажденном Порт-Артуре. Дневник сестры милосердия О.А. фон-Баумгартен / О.А. Баумгартен. СПб.: Тип. Суворина, 1906.310 с.

Бубнов М.В. Порт-Артур. Воспоминания о деятельности Первой Тихоокеанской эскадры и морских команд на берегу во время осады Порт-Артура в 1904 г. / М.В. Бубнов. СПб.: Типография Морского Министерства, 1907. 294 с.

Голицынский А.Н. На позициях Порт-Артура: Из дневника ротного и батальонного командира / А.Н. Голицынский. СПб.: Изд. Березовского, 1907. 94 с.

Григорович И.К. Воспоминания бывшего морского министра. 1853-1917 / И.К. Григорович. Кронштадт: Морская газета; М.: Кучково поле, 2005. 320 с.

Грулев М.В. В штабах и на полях Дальнего Востока. Воспоминания офицера Генерального штаба и командира полка о русско-японской войне: В 2 ч. Ч. 1 /М.В. Грулев. СПб.: Изд. Березовский, 1908. 368 с.

Грулев М.В. В штабах и на полях Дальнего Востока. Воспоминания офицера Генерального штаба и командира полка о русско-японской войне: В 2 ч. Ч. 2 / М.В. Грулев. СПб.: Изд. Березовский, 1909.444 с.

[Деливрон В. К.] Из писем с «Баяна» / В.К. Деливрон. [Б. м.], 1904. 22 с.

Дружинин К.И. Воспоминания о русско-японской войне 1904-1905 гг. участника-добровольца / К.И. Дружинин. 2-е изд. СПб.: Рус. скоропечатня, 1912. 504 с.

Дылевский П. Дневник. Порт-Артур, 1904 год // Нева. 1990. № 3. С. 193-205.

Из истории русско-японской войны 1904-1905 гг. Порт-Артур. Том II: Воспоминания участников / Под ред. В.П. Козлова; сост. И.В. Карпеев и др. М.: Древлехранилище, 2008. 850 с.

Корсаков В.В. Странные дни. Дневник-хроника русской жизни в Китае за время русско-японской войны / В.В. Корсаков. М.: Т-во «Печатня С.П. Яковлева», 1912. 212 с.

Карамышев Л.М. Последний день Порт-Артура. Воспоминания участника шт.-капитана Карамышева (Командира Курганной батареи) / Л.М. Карамышев. СПб.: Изд. Е. К., 1907.16 с.

Колчак А.В. Порт-Артурский дневник лейтенанта Колчака / А.В. Колчак; предисл. С.В. Волкова // Советские архивы. 1990. № 5. С 62-74.

Костенко М.И. Осада и сдача крепости Порт-Артур: Мои впечатления / М.И. Костенко. 2-е изд. Киев: Тип. окр. штаба, 1907. 328 с.

Купчинский Ф.П. Порт-Артурские «герои». К процессу генерала Стесселя, Фока, Смирнова, Рейса и др. / Ф.П. Купчинский. М.: Тип. А.П. Поплавского, 1907. 240 с.

Ларенко П. Страдные дни Порт-Артура. Хроника военных событий и жизни в осажденной крепости с 26-го января 1904 г. по 9-е января 1905 г. По дневнику мирного жителя и рассказам защитников крепости: В 2 ч. Ч. I / П. Ларенко. СПб.: Типолит. Шредера, 1906. 356 с.

Ларенко П. Страдные дни Порт-Артура. Хроника военных событий и жизни в осажденной крепости с 26-го января 1904 г. по 9-е января 1905 г. По дневнику мирного жителя и рассказам защитников крепости: В 2 ч. Ч. II / П. Ларенко. СПб.: Типолит. Шредера, 1906. 357 с.

Лилье М.И. Дневник осады Порт-Артура / М.И. Лилье. М.: ЗАО «Центр-полиграф», 2002. 366 с.

Лепко В.И. Порт-Артурский дневник / В.И. Лепко. СПб.: Остров, 2008. 176 с, 16 с. вкл.

Линевич Н.П. Дневник 1904-1905 // Русско-японская война. Из дневников А.Н. Куропаткина и Н.П. Линевича / Предисл. М.Н. Покровского. Л.: Государственное издательство, 1928. С. 55-179.

Макаров Ю.В. Моя служба в старой гвардии. 1905-1907. Мирное время и война / Ю.В. Макаров. Буэнос-Айрес: [Б.и.], 1951. 382 с.

Незнамов А.А. Из опыта русско-японской войны (Заметки офицера Генерального Штаба) / А.А. Незнамов. 2-е изд. СПб.: Тип. т-ва п./ф. «Электротип. Н.Я. Стойковой», 1906.132 с.

Нодо Л. Они не знали… Письма военного корреспондента газеты «Le Journal» о русской армии в кампанию 1904 г. / Людвиг Нодо. М.: Т-во типо-лит. И.М. Машистова, 1905. 30 с.

Ножин Е.К. Правда о Порт-Артуре: В 3 ч. Ч. 1 / Е.К. Ножин. СПб.: Изд. Артемьева, 1906. 444 с.

Ножин Е.К. Правда о Порт-Артуре: В 3 ч. Ч. 2 / Е.К. Ножин. СПб.: Изд. Артемьева, 1907. 518 с.

Ножин Е.К. Конец осады Порт-Артура: В 3 ч. Ч. 3 / Е.К. Ножин. СПб., 1907. 487 с.

Оболенский В.В. Записки о войне офицера запаса / В.В. Оболенский. М.: Тип. Т-ва Сытина, 1912.151 с.

Отчет о деятельности Порт-Артурского крепостного интендантства за время осады крепости с 27-го Января по 20-е Декабря 1904 г. СПб.: Военная типография, 1906. 226 с.

Письма из Порт-Артура генерала Стесселя и его супруги. М.: Максимов, 1904.1с.

Побилевский Н.М. Дневник артурца. 27 января — 23 декабря 1904 г. / Н.М. Побилевский. СПб.: Тип. Гл. упр. уделов, 1910.103 с.

Продовольствие, вещевое довольствие и отчетность войск в военное время. Харбин: Типография Окружного Штаба Военно-окружных управлений Маньчжурской Армии, 1904.162 с.

[Рашевский С. А.] Дневник полковника С.А. Рашевского (Порт-Артур, 1904) / Ред. А.Л. Сидоров; сост. А.А. Брегман, П.В. Виноградов. М.; Л., 1954.111 с.

Рейнгард Ф.Ф. Мало прожито — много пережито. Впечатления молодого офицера о войне и плене: В 2 ч. Ч. 1: В Осаде Порт-Артура / Ф.Ф. Рейнгард. СПб.: Типография СПб. Т-ва «Труд», 1907. 352 с.

Рейнгард Ф.Ф. Мало прожито — много пережито. Впечатления молодого офицера о войне и плене: В 2 ч. Ч. 2: В японском плену / Ф.Ф. Рейнгард. СПб.: Типография СПб. Т-ва «Труд», 1907. 254 с.

Ренгартен И.И. Воспоминания порт-артурца / И.И. Ренгартен. СПб.: Комис. по заведыванию капиталом им. графа Строганова, 1910. 257 с.

Рябинин А.А. На войне в 1904-1905 гг. Из записок офицера действующей армии / А.А. Рябинин. Одесса: Тип. Акц. южно-рус. о-ва печ. дела, 1909.224 с.

Семенов В.И. Расплата. Ч. 1-2 / В.И. Семенов. СПб.: Тип. т-ва М.О. Вольф, 1907. 420 с.

Сливкин М. Из прошлого. Воспоминания старого рабочего / М. Сливкин. М.: Профиздат, 1938. 64 с.

Соловьев Л. 3. Указания опыта текущей войны на боевые действия пехоты. Впечатления ротного командира / Л.З. Соловьев. СПб.: О-во ревнителей воен. знаний, 1905. 48 с.

Сребрянский М.В. Дневник из времен Русско-японской войны священника 51-го драгунского (позднее 17-го гусарского) Черниговского Ее Императорского Высочества Великой Княгини Елизаветы Федоровны полка Митрофана Васильевича Сребрянского с момента отправления полка в Маньчжурию 11-го июня 1904 г. и по день возвращения его в г. Орел 2-го июня 1906 г. / М.В. Сребрянский. 2-е изд. М.: Печатня Снегиревой, 1912.321 с.

Стессель A.M. Моим врагам: (отповедь генерала A.M. Стесселя) / A.M. Стессель. СПб.: Изд. Е., 1907. 72 с.

Третьяков Н.А. 5-й Восточно-Сибирский стрелковый полк на Кинджоу и в Порт-Артуре / Н.А. Третьяков. СПб.: Тип. Гл. упр. уделов, 1909. 225 с.

Третьяков Н.А. Мои опровержения и пояснения на статью генерала Фока «Кинджоусский бой», помещенную в журнале «Русская старина». 1909-1910. Киев: Тип. Штаба Киев воен. округа, 1910. 53 с.

Фок А.В. Капитан фон Шварц в Киньчжоуском бою / А.В. Фок. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1910. 53 с.

Фок А.В. Ответ на докладную записку генерал-лейтенанта Смирнова / А.В. Фок. СПб.: Тип. А.Ф. Штольценбурга [1906]. 14 с.

Фок А. Сдача порт-артурского форта № 2 / А.В. Фок. СПб.: Тип. Тренке и Фюсно, 1907.11 с.

Холмогоров А. В осаде. Воспоминания Порт-Артурца / А. Холмогоров. СПб.: Типолит. Комарова, 1905. 72 с.

Шикуц Ф.И. Дневник солдата в русско-японскую войну: В 2 ч. Ч. 2: В плену у японцев / Ф.И. Шикуц; ред. В.И. Пржевалинский. СПб.: Сенат, тип., 1909. 223 с.

[Штер А. П.] На крейсере «Новик»: Дневник лейтенанта А.П. Штер / А.П. Штер. СПб.: Тип. «Сев. Печатня», 1908. 96 с.

Щеголев И. Воспоминания порт-артурца, 1903-1904 гг. / И. Щеголев. Одесса: Тип. Южно-Рус. о-ва печ. дела, 1905.208 с.

[Эссен Н. О.] «Это не война, а какая-то адская затея…» Письма Н.О. Эссена родным / Подгот. В.А. Петров // Отечественные архивы. 1996. № 3. С. 44-73.

Материалы делопроизводства

Алфавитный указатель приказов по военному ведомству и циркуляров главного штаба за 1890 год. СПб.: Военная типография, 1891. 347 с.

Диспозиция крепости Порт-Артур № 2 // Русско-японская война 1904-1905 гг.: ВIX т. Т. VIII: Оборона Квантуна и Порт-Артура. Ч. 2: От начала тесного обложения до конца осады (17 июля — 20 декабря 1904 г.) / Работа военно-исторической комиссии по описанию русско-японской войны. СПб.: Типография И. Шурухт, 1910. С. 8-10.

Копия телеграммы г.-ад. Куропаткина на имя генерала Стесселя от 5 июля 1904 г. за № 759 // Русско-японская война 1904-1905 гг.: В IX т. Т. VIII: Оборона Квантуна и Порт-Артура. Ч. I: От начала войны до тесного обложения крепости (17 июля 1904 — 20 декабря 1904 г.) / Работа военно-исторической комиссии по описанию русско-японской войны. СПб.: Типография Т-ва А.Ф. Маркс, 1910. Приложение № 65. С. 202-203.

Копия телеграммы г.-ад. Куропаткина на имя генерала Смирнова от 5 июля 1904 г. за № 760 // Русско-японская война 1904-1905 гг.: В IX т. Т. VIII: Оборона Квантуна и Порт-Артура. Ч. I: От начала войны до тесного обложения крепости (17 июля 1904 — 20 декабря 1904 г.) / Работа военно-исторической комиссии по описанию русско-японской войны. СПб.: Типография Т-ва А.Ф. Маркс, 1910. Приложение № 65. С. 203.