Оборона Порт-Артура: «Сухопутные не признают моряков, моряки сухопутных, да еще и между собою вражда…»

А.В. Гущин

ОБОРОНА ПОРТ-АРТУРА

«Сухопутные не признают моряков, моряки сухопутных, да еще и между собою вражда…»

Посвящаю маме…

ВВЕДЕНИЕ

Последнее десятилетие обнажило острый интерес к Русско-японской войне 1904-1905 гг. До сих пор представление об этих событиях читатели составляют на основании литературных произведений А.Н. Степанова и А.С. Новикова-Прибоя. К сожалению, и профессиональные историки предпочитают цитировать известных авторов воспоминаний вроде капитана 2 ранга В.И. Семенова, хотя опубликовали свои мемуары почти 400 участников событий. В книге, которая находится у вас в руках, впервые делается попытка анализа событий Русско-японской войны на основании широкого круга источников личного происхождения. Автор привлекает материалы судебного процесса над порт-артурскими генералами и многочисленные документы военного делопроизводства. И, к большому удивлению читателя, не все эпизоды боевых действий в 1904-1905 гг. оказывались таким уж нелицеприятными для русской стороны, какими их старательно изображали советские историки и современные авторы. Строго говоря, научное осмысление проблем этой войны только начинает освобождаться от идеологических оценок советского периода. Читателю предоставляется возможность посмотреть на события осады крепости Порт-Артур глазами гарнизона. Перед вами развернется потрясающая реконструкция картины разногласий между военными моряками и их сухопутными коллегами. Автор развенчивает миф о преднамеренной сдаче крепости врагу и предлагает взамен реальную картину противодействия между двумя главными сухопутными начальниками — А.М. Стесселем и К.Н. Смирновым. Книга снабжена точными ссылками на все используемые источники и этим выгодно отличается от потока современной околонаучной литературы о событиях военной истории России, захватившей прилавки книжных магазинов.

Автор благодарит Вячеслава Данилова — создателя сайта, посвященного истории Русско-японской войны 1904-1905 гг. (http:// port-arthur.ucoz.ru/), за фотографии современных видов Порт-Артура.

Глава первая.

РОЛЬ ВЕДОМСТВЕННЫХ ПРОТИВОРЕЧИЙ ПРИ ОБОРОНЕ ПОРТ-АРТУРА

…современники Аустерлицкого сражения в нашем поражении винили генералов Пшебышевского и Лонжерона, историки же наши наших дней видят, что причины этой катастрофы лежали глубже{1}.

§1.

ИСТОРИОГРАФИЯ И НАУЧНАЯ ПОСТАНОВКА ВОПРОСА

Русско-японская война 1904-1905 гг. относится к числу достаточно изученных с позиций истории стратегии, тактики и хода боевых действий эпизодов военной истории. В рамках первой главы мы остановимся на проблеме взаимодействия и взаимной оценке сухопутной армии и сил военно-морского флота России, принимавших участие в этой войне.

В исторической литературе изучение падения Порт-Артура реконструируется в форме двух независимых подходов: либо как борьба на море{2}, либо как оборона полевой крепости{3}. Для понимания актуальности проблемы ведомственного конфликта между сухопутными и моряками при обороне крепости требуется остановиться подробнее на проблемных сюжетах, таких как оборона Цзиньчжоуского перешейка. На упомянутом перешейке имел место жестокий бой за проход к Порт-Артуру, в ходе которого русский флот не поддержал сухопутные части, что главным образом и повлияло на результат. В.А. Апушкин сравнивал положение генералов А.В. Фока и М.И. Засулича, бой на реке Ялу и перешейке Цзиньчжоу и сделал вывод, что виноваты в обоих случаях были генералы, неумело использовавшие резерв и далеко державшие его от позиции{4}. Даже в многотомном труде военно-исторической комиссии, без преувеличения поминутной «реконструкции» событий 1904-1905 гг., операции японцев против Порт-Артура рассматриваются не столько как блокирование морской базы, а скорее как полноценная крепостная война{5}. Риторика вышеуказанных работ такова: Порт-Артур — сухопутная крепость, основная тяжесть по ее защите должна была лежать на сухопутном гарнизоне, следовательно, и роль флота при обороне не могла быть значительной, хотя крепость и использовалась как морская база. Следовательно, основная ответственность за судьбу крепости лежала на коменданте, начальнике Квантунского укрепленного района и прочих сухопутных начальниках. Борьбе за Порт-Артур и осаде его с суши предшествовали небольшие сухопутные столкновения на подступах к крепости 3 мая 1904 г. в районе деревень Шисалитезы и Чафантаня{6}. Русские войска в количестве 6 батальонов и 26 орудий, согласно приказу A.M. Стесселя, заняли позиции на Цзиньчжоуском перешейке в 62 км от Порт-Артура и готовились к упорной обороне. Цзиньчжоу, Киньчжоу, Нанынань[1] — географические названия самого узкого места Ляодунского полуострова, доступного огню с моря, но защищенного с севера и имевшего узкие проходы с юга{7}. Силами 5-го Восточно-Сибирского стрелкового полка, возглавляемого полковником Н.А. Третьяковым, сапером по образованию, удалось укрепить позицию. Русские стянули к району битвы 4 дивизии генерала А.В. Фока. Комендант Порт-Артура A.M. Стессель рассчитывал задержать как можно дольше на Цзиньчжоу японцев, о чем и указывал неоднократно генерал-майору А.В. Фоку. 13 мая 1904 г. при поддержке орудий флота приблизительно 40 тысяч японских солдат{8}, превосходя 5-й Восточно-Сибирский стрелковый полк и приданные ему части в десять раз, атаковали горный перешеек Цзиньчжоу. Несмотря на то что противник сосредоточил на направлении удара 1-ю, 3-ю и 4-ю дивизии — всего около 36 батальонов пехоты, 3 саперных батальона, 9 эскадронов кавалерии и 216 полевых орудий 1-й артиллерийской бригады и 48 пулеметов{9}, — захватить с ходу позиции не удалось. Активные боевые действия закончились к ночи 13 мая. Японцы потеряли от 4 до 6 тысяч человек{10}, русские — 1087 человек{11}. Четвертая дивизия генерала А.В. Фока вместе с остатками 5-го полка отошла к крепости Порт-Артур. Японцы, отчасти вследствие громадных потерь, отчасти желая обезопасить себя со стороны южного авангарда русской Маньчжурской армии, временно приостановили наступление на Порт-Артур. Возобновить свое наступление японские войска смогли только с прибытием 11-й дивизии во главе с генералом Ноги 17 мая 1904 г.{12} Советские историки выработали стандартное объяснение оставления позиций на Цзиньчжоуском перешейке. Объяснение отступления с Цзиньчжоуского перешейка сводилось либо к поиску предателей, преступно открывших проход к Порт-Артуру для противника, либо же неудачный бой объясняли слабой подготовкой и скромными способностями царского генералитета. «Оборона Чинчжоу была поручена генералу Фоку, который был трус и предатель», — писал А.Л. Сидоров{13}. «Не вводя в бой основные силы, генерал Фок предательски отступил», — утверждал все тот же автор{14}. Вторит А.Л. Сидорову и А.И. Сорокин: «С Кинчжоу началась явно предательская деятельность Фока»{15}, а также подчеркивает, что «царские генералы Стессель, Фок и другие предали русских героев крепости, изменили русскому народу»{16}. Советские военные историки, такие как комдив Б. Колчигин, полковник Е. Разин, считали, что: «атаки японцев были бы отражены (имеется в виду под Цзиньчжоу. — А. Г.), и осада Порт-Артура была бы отсрочена до высадки крупных частей 3-й японской армии ген. Ноги»{17}, если бы генерал А.В. Фок своевременно поддержал 5-й полк силами 4-й дивизии. Для их исследования главным стал вывод о том, что бездеятельность генерала А.В. Фока под Цзиньчжоу значительно помогла японцам ускорить обложение крепости{18}. Аналогичные оценки причин неуспеха русской стороны находим и у В.П. Глухова: подавляющее превосходство противника и неправильные действия русского командования. Автор повторяет мысли своих предшественников о том, что А.В. Фок, командир 4-й дивизии, фактически устранился от управления боем, а основные силы его отряда не поддержали обороняющихся в районе Цзиньчжоу и оказались в роли пассивных зрителей{19}. Описание боя при Цзиньчжоу именно без участия флота для советской историографии стало очень важным элементом в хронологическом перечне событий обороны крепости, без которого сложно вывести «предательскую сдачу Артура». Тем более что к моменту написания вышеназванными историками исследований флот получил в советском обществе устойчивую репутацию «колыбели революции» и «кузницы революционеров» в рядах вооруженных сил и поэтому акцентирование внимания читателя на участии или неучастии моряков в Цзиньчжоуском бою было для советских историков нежелательным. Важно помнить еще и о том, что 1-я Тихоокеанская эскадра в отличие от 2-й и 3-й эскадр все-таки нанесла ущерб противнику[2] и не запятнала себя массовой сдачей в плен «без единого выстрела», как отряд контр-адмирала Н.И. Небогатова. Итак, и в дореволюционных, и в советских реконструкциях боя при Цзиньчжоу суда 1-й Тихоокеанской эскадры не фигурируют. И поэтому позиция, чьи фланги упирались в воды Желтого моря, описывается авторами как проход, скрытый со всех сторон неприступными горными массивами по аналогии с греческими Фермопилами, что, безусловно, не соответствовало действительности. Взаимодействие же моряков и сухопутных ускользало из фокуса исследователей. В своей работе Ф.И. Булгаков хотя и указывал на отдельные факты взаимодействия сухопутных и моряков при обороне Цзиньчжоу: «со стороны Дальнего показалась японская эскадра на том месте, где стояла наша канонерская лодка “Бобр”», но такие эпизодические упоминания мало что дают{20}. После прочтения основного историографического нарратива создается впечатление, будто бы речь шла о двух разных крепостях с одинаковыми названиями: один Порт-Артур защищали сухопутные, а из другого пыталась прорваться 1-я Тихоокеанская эскадра. Характерный пример: 22-страничная статья «Порт-Артур» в Военной энциклопедии под редакцией профессора Николаевской инженерной академии, генерал-лейтенанта К.И. Величко, изданная в Петербурге в 1915 г., разбивается авторами-составителями на две части: на сухопутные боевые действия и собственно «Морские операции»{21}. Все вышеперечисленные историки очень свободно оперируют при описании событий обороны крепости такими лингвистическими конструкциями, как «солдаты и моряки», «гарнизон и экипажи эскадры» и пр. Они практически не используют источники личного происхождения, и выходит, что мнение самих участников событий остается без должного внимания. Это объясняется существованием стандартных военно-исторических работ, где традиционно в фокусе внимания — передвижения частей и имена командующих. Кроме того, в работах советских историков вообще, и военных в особенности, проявлялось отношение к мемуарам как к источнику ненадежному из-за его «субъективности». Историки механически переносят ситуацию, возникшую в Севастополе во время Крымской войны, на оборону Порт-Артура. Здесь в полной мере сказался «культ» Севастопольской обороны. С другой стороны, не существует самостоятельных работ, выявляющих степень конкуренции сухопутных и моряков в условиях боевых действий, их взаимную оценку действий друг друга по обороне Порт-Артура. Поэтому задача данного исследования — попытаться взглянуть на привычную схему изображения обороны крепости как на борьбу ведомств и продемонстрировать рамки ведомственных противоречий, искусственно ограничивавших как начальствующий состав, так и основную массу офицеров и нижних чинов.

Источники личного происхождения, особенно если авторами являются сухопутные участники осады, прежде всего указывают на то, что армия и флот в пределах Ляодунского полуострова действовали не как дружные союзники. Хотя я считаю, что для дореволюционных публикаций вектор был задан порт-артурским судебным процессом, где главными обвиняемыми были сухопутные начальники крепости. Это вызвало ажиотаж и среди авторов военных статей, и среди потенциальных читателей и предопределило фокус рассмотрения действий по обороне Порт-Артура.

Если же мы обратимся к работам, посвященным проблемам истории развития вооруженных сил, то и в них, на наш взгляд, недостаточно внимания уделяется проблеме взаимоотношений как военного и сухопутного ведомств, так и взаимоотношениям различных родов войск и категорий военнослужащих. Характерный пример — монография А.П. Зайончковского «Самодержавие и русская армия на рубеже XIX-XX столетий. 1881-1903». Автор описывает проблему взаимоотношений различных родов войск императорской армии в категориях своеобразной отчужденности и даже розни между представителями отдельных родов оружия: «гвардейцы смотрели свысока на армию, кавалеристы относились презрительно к пехоте, между конной и пешей артиллерией существовала также неприязнь»{22}. Но, по его мнению, военный конфликт способен локализовать подобного рода проявления корпоративности так, чтобы они не влияли на ход боевых действий. «Однако вся эта рознь, — утверждает А.П. Зайончковскии, — даже рознь между гвардией и армией, была неглубока».{23} Такие важные проблемы нельзя описывать в указанных А.П. Зайончковским категориях. В мирное время степень развития противоречий и конфликтов в вооруженных силах оценить практически невозможно, и важно их наличие, а масштаб заслуживает специального исследования на материалах военного времени.

Все же перипетии взаимовосприятия двух основных родов войск — военных моряков и сухопутных — историками пока еще не раскрыты ни в рамках исследований войны 1904-1905 гг. с Японией, ни на материале других войн. В связи с этим изучение проблем, связанных с ведомственным конфликтом в течение осады Порт-Артура, является очень актуальным. Детально проблематикой ведомственного конфликта, как видно из краткого историографического обзора, никто всерьез не занимался. В свою очередь, огромное количество опубликованных источников личного происхождения по войне 1904-1905 гг. не использовалось исследователями в должной степени, ибо в рамках марксистской парадигмы исчерпывающая оценка и падению Порт-Артура, и войне с Японией была дана лидерами большевиков. Мы считаем, что наша книга поможет ответить еще и на ряд конкретных существенных вопросов обороны крепости, нашедших неадекватное отражение в историографии. Во-первых, насколько генерал А.В. Фок был ответственен за оставление Цзиньчжоу; во-вторых, насколько 1-я Тихоокеанская эскадра русского флота во время осады Порт-Артура выполнила возложенные на нее функции; в-третьих, успешно ли флот и сухопутные войска взаимодействовали, и, наконец, в-четвертых, насколько были виноваты сухопутные начальники в развязке порт-артурской драмы.

В дореволюционной России существовало традиционное соперничество флота и армии, причем до рубежа XIX-XX вв. отдавалось предпочтение армии. В1890-1900 гг. внимание правительства к флоту усилилось, что вызывало ревность и даже раздражение у представителей сухопутных сил. Очень характерно по поводу смены приоритетов в развитии родов войск в конце XIX — начале XX веков выразился один из участников войны 1904-1905 гг. командир 11-го Псковского пехотного полка М.В. Грулев: «Это искусственно выращенное чрезмерными заботами Императора Александра III оранжерейное растение погибнет при первом дуновении суровых требований войны»{24}. Но до событий Русско-японской войны таких высказываний публично и во всеуслышание сухопутные офицеры себе не позволяли. В современной российской армии также существует неформальное деление моряков и сухопутных, на солдатском сленге выражающееся в пренебрежении к «сапогам» или «поплавкам» соответственно.

Еще до войны 1904-1905 гг. русских мирных городских обывателей, прибывших в Порт-Артур, поражала внутренняя атмосфера крепости, а именно «что здесь два, совершенно разных, военных элемента живут разрозненно и в разных условиях»{25}. Но не только в Порт-Артуре, как это может показаться, существовала некая отчужденность: там, где служба сводила моряков и сухопутных (Кронштадт, Севастополь, Петербург, Владивосток, Сахалин{26}), представители двух основных родов войск стремились дистанцироваться друг от друга. Это выражалось в том, что в праздники и в выходные моряки и сухопутные собирались отдельно. В сухопутных собраниях Петербурга обсуждение моряков и морского ведомства являлось, по выражению Н.Д. Бутовского, излюбленной темой «для многих лиц, не принадлежавших к морскому ведомству»: «После ужина общество разбилось на несколько кружков… горячо спорили о конструкции флота»{27}. Ф.П. Купчинский, прибыв в Порт-Артур в качестве военного журналиста, имел возможность достаточно непредвзято взглянуть со стороны на взаимоотношения представителей разных военных профессий. Военный корреспондент «Руси», а впоследствии и «Нового времени», Ф.П. Купчинский отмечал, что с самого начала блокады проявлялось недовольство сухопутными войсками Квантуна флотом{28}. А флот, согласно воспоминаниям все того же Ф.П. Купчинского, в свою очередь питал к сухопутным какую-то смертную, необъяснимую вражду{29}. Оборона Порт-Артура была взаимодействием двух основных родов войск только на бумаге. Достаточно в качестве примера привести эпизод с отказом в высылке судов контр-адмиралом М.Ф. Лощинским в бухту Талиенвань для борьбы с японскими батареями{30} и, как следствие, захват русских позиций на Цзиньчжоуском перешейке, или отказ контр-адмирала В.К. Витгефта разгласить сведения о наличии запасов продуктов питания на судах 1-й Тихоокеанской эскадры и порта, что означало отказ поделиться с сухопутным гарнизоном в условиях острого дефицита продуктов питания и блокады Порт-Артура{31}, и множество других подобных казусов. Так, например, морское начальство отправило миноносец «Расторопный» из осажденной крепости без предупреждения сухопутного командования в ноябре 1904 г. Генерал-лейтенанту А.М. Стесселю, как руководителю обороны Порт-Артура в тяжелых условиях борьбы с превосходящим противником, было что сообщить главнокомандующему. Основная версия, объясняющая тайную отправку судна, в мемуарах участников обороны выглядит как спасение командованием 1-й Тихоокеанской эскадры лишенного A.M. Стесселем аккредитации военного корреспондента Е.К. Ножина с целью досадить сухопутному начальству{32}. В течение двух недель военные моряки скрывали его на своих судах от жандармов, действовавших по распоряжению генерала Стесселя, а потом вывезли из крепости, пожертвовав одним из самых боеспособных и скоростных миноносцев эскадры. Как писал впоследствии в своих воспоминаниях генерал А.М. Стессель об эвакуации корреспондента, «для моего очернения и обеления всех остальных героев»{33}. Действительно, миноносец «Расторопный» прорвал блокаду 3 ноября 1904 г., командир судна лейтенант П.М. Плен получил приказ после успешной доставки Е.К. Ножина в Чифу подорвать корабль, что он и сделал. Таким образом, миноносец прорвался из осажденной крепости, но вместо важных сведений он доставил военного корреспондента, которого сухопутное командование обвиняло в разглашении информации (шпионаже в пользу Японии) и пыталось привлечь к ответственности. Генералу А.М. Стесселю оставалось только негодовать, морскому начальству праздновать пиррову победу над комендантом ценой в одно боевое судно стоимостью 1 млн. рублей. Пожалуй, самый яркий пример того, как постороннее лицо (корреспондент Ножин) воспользовалось ведомственным конфликтом в своих личных целях.

Высшие офицеры обращались к отправлявшимся на войну с пожеланием «тесного единения армии с флотом, для того чтобы дать дружный отпор вероломному врагу»{34}. Анализ источников личного происхождения, как морских офицеров, так и их сухопутных коллег, свидетельствует об отсутствии этого желанного единения. В дневнике штабс-капитана М.И. Лилье от 30 мая 1904 г.{35}, воспоминаниях генерал-майора М.И. Костенко{36} и других приводится полный текст так называемой «Повести о белых зайчиках». Авторы, поместившие в свои дневники и мемуары «повесть», характеризуют ее как «известную всем артурцам»{37}. Об авторе точных сведений в известных нам источниках не сохранилось{38}, хотя ряд авторов, таких как капитан М.И. Лилье, указывают на то, что повесть первоначально была подана в газету «Новый край» и не была принята к публикации{39}. Считаем необходимым привести ее полный текст: «Бык наседает, собаки до изнеможения сил грызутся, алая кровь потоками льется, а в это время в лесу по горам зайцы чистенькие да беленькие, в воротничках да манжетах, со златокудрыми сиренами под ручки стройно разгуливают и приятные разговоры разговаривают… Пусть де собаки грызутся, пусть шерсть с них летит, пусть брызжет кровь — нам горя мало. Отгрызутся, а потом мы, как более прыткие, поскачем с вестью, что быка загрызли… А за это нас покормят лавровыми листиками… а мы их очень любим. Вдруг видят, что бык показался, — тут зайцы врассыпную и попрятались под собачьи хвосты. Когда же дело дошло до смертной схватки, зайцы не выдержали и в кильватерной колонне засверкали пятками, взяв направление на норд-ост, с предводителем во главе, старым, седым и самым трусливым зайцем. Смрад от этого пошел невозможный… Но так как зайцы дальше своего лесочка никуда не ходили, то скоро сбились и заблудились… Картина меняется. От быка только клочья остались, собаки его разнесли, а тут в железной лодке появляется дедушка Мазай. Видит, зайцы кто где: какой на камне сидит, какой на берег выпрыгнул, у многих одни уши торчат. Стал их Мазай подбирать: “Как-то вы, — говорит, — зайцы, тягу дали и нет, чтобы собакам помочь”. — “Э, дедушка, — отвечают зайцы, — собачья-то шкурка не ценная, а наши шкурки-то дорого стоят, вот и спасались”. — “Эх вы, зайцы, трусы нерассудительные, что толку в том, что шкурку спасали, когда вся-то она у вас загажена”. — И давай их Мазай палкой тузить да уму-разуму учить. Многие из них не выжили, а другие прощения запросили. Тут я и проснулся…»{40}

Приведенная «повесть» вовсе не является феноменом военно-полевого фольклора, скорее наоборот — очень типичной формой выражения настроений сухопутного офицерства. Дело в том, что традиционно система военного образования в дореволюционной России всех ступеней от кадетского корпуса и до военного училища предполагала наличие своего рода ритуала — сочинения песни «Звериады»{41}. В «Звериаде» выпускники военного учебного заведения высмеивали порядки, негативные стороны действительности, отрицательные черты поведения офицеров-воспитателей и преподавателей. Причем в годы императора Николая I «Звериада» носила нелегальный характер, так как под «зверями» понималось корпусное начальство и воспитательный персонал{42}. Впоследствии понятие «звери» расширилось и слилось со вторым словом, а шутливые куплеты песенки кадетам разрешили вносить в выпускную книгу, имевшую официальный статус и даже немалую статью расходов для выпускников{43}. Начальство признало ее существование, и более того, наличие своей фирменной «Звериады» порой отражало весь комплекс стереотипов мышления, связанных с традициями каждого конкретного военного учебного заведения, и отвечало своеобразной системе этических координат офицерского корпуса{44}. Таким образом, русский сухопутный офицер с кадетской скамьи был приучен к рефлексии над своим бытом, повседневностью в рамках четверостиший, шутливых фельетонов, песенок. На протяжении офицерской службы эта традиция жила в рамках мирного времени уже в виде полковой песни, так называемого «журавля». Подытоживая все сказанное о военно-полевом фольклоре, нам остается только согласиться с тем, что «Повесть о белых зайчиках» является ценным источником оценок сухопутными участниками обороны Порт-Артура вклада моряков в борьбу с японцами. Мемуарный комплекс, отражающий события осады и капитуляцию крепости, принадлежащий сухопутным участникам обороны, вполне четко указывает на коллег в морских мундирах как на главных виновников неудачного для русской стороны хода боевых действий.

§2.

ВЗГЛЯД СУХОПУТНЫХ УЧАСТНИКОВ ОБОРОНЫ ПОРТ-АРТУРА НА ПРОБЛЕМЫ ФЛОТА И 1-й ТИХООКЕАНСКОЙ ЭСКАДРЫ

Моряки 1-й Тихоокеанской эскадры предстают на страницах повести в образе «белых зайчиков»{45}. Зайчики потому, что к моменту появления повести прошло четыре месяца осады, но к решительным действиям флот так и не приступил. «Флот наш остается верен себе и по-прежнему ограничивается ролью пассивного и хладнокровного зрителя», — писал в дневнике штабс-капитан М.И. Лилье{46}. «Наши моряки умеют только топить свои суда, а в особенности в виду неприятеля, чтобы избежать с ним столкновения», — вспоминал генерал-майор М.И. Костенко{47}. Белыми же зайчиками названы моряки по одной из разновидностей форменной одежды военных моряков, так называемой «вне строя». Как свидетельствовал в своих воспоминаниях один из порт-артурских мирных обывателей: «В садиках, ресторанах и т. п.; они одеты всегда в безукоризненно белые костюмы; видно также, что они не стесняются в средствах»{48}.

Далее в тексте повести говорится о златокудрых сиренах и не случайно. В тот момент, когда среди гарнизона Порт-Артура свирепствовали цинга, дизентерия вследствие употребления нижними чинами и офицерами пищевых суррогатов, морские офицеры позволяли себе отдых в кафешантанах «Звездочка» и «Variete». «Многие из них (моряков. — А. Г.) имели содержанок и мало кто стеснялся обнявшись кататься с ними по улице, быть в цирке, театре…» — писал в своих воспоминаниях один из участников обороны{49}. Штабс-капитан М.И. Лилье, всякий раз возвращаясь поздно ночью со службы, замечал в городе яркий свет, хотя в целях светомаскировки окна завешивались, но на ресторан «Звездочка» это правило не распространялось, так как именно там, согласно его дневнику, «кутят наши морские офицеры»{50}. В своих показаниях в следственной комиссии о бое 28 июля 1904 г. лейтенант Н.Л. Максимов с броненосца «Пересвет» свидетельствовал о нахождении на броненосцах дам и лиц, считавших поход во Владивосток лишь пассажирским рейсом{51}. А дальнейшие события в его показаниях выглядели таким образом: «Главное надо добраться во Владивосток; если все будут сражаться, — никто не дойдет туда, поэтому часть должна сражаться, а другая будет уходить. О неприятеле заботы нет»{52}.

В показаниях младшего флагмана, принявшего на себя командование в бою 28 июля после гибели контр-адмирал В.К. Витгефта, контр-адмирала князя П.П. Ухтомского дамы превращались в «дам морских офицеров». Не жены, не сестры, а именно «дамы»{53}. Обычно в мемуарах было принято употреблять выражение «дамы полусвета», и всем становилось понятно, о ком шла речь. Поразительно и их нахождение на кораблях и шокирующее признание контр-адмирала в том, что «присутствие дам на кораблях нигде не произвело отступления от исполнения боевых обязанностей офицерами»{54}. Князь П.П. Ухтомский в своих показаниях по делу о бое в Желтом море сообщал, что находились они на эскадре якобы с разрешения адмирала В.К. Витгефта, и тем самым, на наш взгляд, перекладывал всю степень ответственности за падение дисциплины на погибшего флагмана{55}. Сухопутные офицеры знали о сложившейся ситуации. В дневнике офицера 14-го Восточно-Сибирского полка А.Н. Голицынского содержалась ремарка, смысл которой в том, что едва ли женщины на судах могли воодушевлять моряков во время боя{56}. Дневник сестры милосердия О.А. Баумгартен демонстрирует то, как быстро новости о таком странном усилении 1-й Тихоокеанской эскадры облетели гарнизон: «Рассказывают еще, будто бы на судах находились женщины, преимущественно на “Пересвете”. Во время боя они попадали в обморок, и наши моряки, забыв дело, стали за ними ухаживать»{57}.

На наш взгляд, отрывок повести: «Когда же дело дошло до смертной схватки, зайцы не выдержали и в кильватерной колонне засверкали пятками, взяв направление на норд-ост…» относится именно к неудачной попытке прорыва из Порт-Артура во Владивосток 28 июля 1904 г. 1-й Тихоокеанской эскадры. Прорыв был предпринят после получения категорического повеления императора Николая II. 28 июля эскадра вышла в море с целью прорваться во Владивосток, встретилась в море с японским флотом и приняла бой. Японцы, верные своему принципу концентрации огня на головном флагмане, обрушили всю мощь своих орудий на эскадренный броненосец «Цесаревич». После гибели контр-адмирал В.К. Витгефта и повреждения флагмана в первой фазе боя части судов удалось прорваться, другая же часть вместе с младшим флагманом 1-й Тихоокеанской эскадры контр-адмиралом князем П.П. Ухтомским вернулась в Порт-Артур. Тем не менее известно, как из описаний боя дореволюционных историков, так и советских и современных, что во время битвы в Желтом море обе эскадры не потеряли ни одного корабля{58}. Причем контр-адмирал П.П. Ухтомский якобы из-за незначительных повреждений на броненосце «Пересвет» поднял сигнал на поручнях мостика «Следовать за мной»{59}. Но на других кораблях эскадры этот сигнал не смогли разобрать. И то, что русская эскадра не управлялась должным образом, как и то, что не желала исполнить приказ о прорыве, остается фактом. Из состава эскадры, вышедшей в море 28 июля, на следующее утро в Порт-Артур вернулись броненосцы «Пересвет», «Ретвизан», «Победа», «Севастополь», «Полтава», а также крейсер «Паллада», миноносцы «Властный», «Выносливый» и «Бойкий» и госпитальное судно эскадры пароход «Монголия». Получивший тяжелые повреждения флагман, 3 крейсера и 5 лучших миноносцев, исполняя приказ В.К. Витгефта, прорвались и интернировались в нейтральных портах. Согласно воспоминаниям японского офицера, непосредственного участника боя 28 июля в Желтом море лейтенанта Т. Сакуры: «Наши суда пострадали весьма серьезно, — не было ни одного, которое не имело бы пробоин с последствиями крена»{60}. Косвенно тяжелые потери японской эскадры подтверждаются тем, что после боя 28 июля 1904 г. морская блокада Порт-Артура была недействительна в течение нескольких недель. Всегда инициативные японцы не преследовали ни броненосец «Цесаревич», ни крейсер «Новик», ни другие суда{61}. Также известно, что очень осторожный адмирал Того приказал своему штабу готовить сигнал об отступлении к военно-морской базе японского флота Сасебо[3], но, к удивлению японцев, русские сами поспешили вернуться в Артур{62}. После возвращения на базу вступивший в командование эскадрой контр-адмирал П.П. Ухтомский, как и большинство морских офицеров, считал, что эскадра, ослабленная прорвавшимися судами, не сможет более повторить организованных попыток прорыва блокады или дать сражение японскому флоту в открытом море. Служба флота была сведена к тралению и охране рейда, а также помощи гарнизону в виде десантов, установке орудий и пр.

Фрагмент «о старом седом и самом трусливом зайце» был адресован, скорее всего, высшим морским офицерам. К моменту появления повести вице-адмирал С.О. Макаров погиб и контр-адмирал В.К. Витгефт был назначен командиром 1-й Тихоокеанской эскадры. Причем обстоятельства гибели контр-адмирала В.К. Витгефта 28 июля 1904 г. в ходе боя в Желтом море позволяют предположить, что сами моряки были также знакомы с текстом «Повести о белых зайчиках». Во время боя, находясь на головном броненосце, адмирал В.К. Витгефт не захотел занять свое место в боевой бронированной рубке, а остался с чинами своего штаба на мостике. Видимо, стремление адмирала умереть подчеркнуто бесстрашно, демонстративно, объясняется желанием остаться героем в памяти современников (и артурцев в том числе). Наше предположение о том, что военным морякам 1-й Тихоокеанской эскадры был известен текст «Повести о белых зайчиках», находит подтверждение в ведомственном сборнике документов о действиях флота{63}. Составители предполагали не подвергать материалы сборника разглашению вплоть до 1933 г. В сборнике приведены показания всех выживших офицеров эскадры, но только лейтенант Н.Л. Максимов с броненосца «Пересвет» в своих показаниях свидетельствовал о том, что 13 мая во время боя на перешейке близ Цзиньчжоу эскадра не оказала достаточной поддержки армии, «выслав одну лодку “Бобр”, и тем восстановила против себя мнение сухопутных, следствием чего были появившиеся на эскадре письма и стихи, где морских офицеров называли трусливыми зайцами»{64}.

Следующий интересный сюжет в тексте повести отражал степень подготовки флота: «зайцы дальше своего лесочка никуда не ходили». Этот фрагмент повести указывал на отношение сухопутных офицеров к существовавшей в то время на флоте системе морского ценза. Морским цензом называлась совокупность условий, требуемых от офицеров флота для производства в чины и назначения на строевые должности. Положение о морском цензе издано в 1885 г. (Собр. узак. 1885 г. № 26) и внесено в VIII книгу Свода Морских постановлений. Первоначально положение о морском цензе имело целью уменьшить сверхкомплект флотских офицеров, состоявший преимущественно из лиц, уже много лет не плававших и фактически не несших строевой службы. Эта цель в связи с изданными одновременно правилами о предельном возрасте скоро была достигнута. Морской ценз приобретался как плаваниями на военных судах, так и командованием судами, отрядами и эскадрами. Все плавания исчислялись для каждого офицера отдельно, по месяцам, полным числом дней, без различия якорных дней от ходовых. Строевые офицеры должны были в рамках рассматриваемой системы плавать: кадетами, гардемаринами морского корпуса и мичманами — 40 месяцев, лейтенантами — 58, капитанами 2 ранга — 24 (12 месяцев в должности старшего офицера и 12 — командира судна 2-го ранга и т. д.). Необходимым дополнением положения о морском цензе служили правила о предельном возрасте. Для каждого чина был установлен особый возрастной срок, по достижении которого нельзя было оставаться на действительной службе. Для мичмана ограничения составляли 10 лет в чине; для лейтенанта — 47 лет от роду; для капитана 2 ранга — 51 год; для капитана 1 ранга — 55 лет; для контр-адмирала — 60 лет; для вице-адмирала — 65 лет. Не успевшие в срок выполнить требований морского ценза с достижением предельного возраста увольнялись от службы без права прошений и представлений. Первоначально, согласно VIII книге Свода Морских постановлений, правила о предельном возрасте были установлены лишь для флотских офицеров. Но затем такие же правила были введены для упразднявшихся корпусов флотских штурманов и морской артиллерии. Для инженеров-механиков флота требования морского ценза были несколько понижены и введено условие, чтобы машины судна были определенного размера. Для корабельных инженеров морской ценз был установлен в виде участия в определенных судостроительных работах, получении от морского технического комитета свидетельства о самостоятельном составлении чертежа боевого судна по утвержденной программе и участия в постройке или капитальном исправлении судовых механизмов. Для инженеров и техников морской строительной части также был установлен особый ценз ввиду необходимости получения от морского технического комитета свидетельств об удовлетворительном выполнении порученных им работ, самостоятельном составлении планов и заведовании постройками. Введение морского ценза не оправдало надежд, возлагавшихся на эту меру морским министерством адмирала И.А. Шестакова. Особенно неудачно мера эта отразилась на строевых офицерах флота. Хотя главная цель — освобождение морского ведомства от большого числа «береговых» офицеров — и была достигнута, но к началу войны 1904-1905 гг. флот скорее пострадал от введения морского ценза, чем выиграл. Ведь до введения системы можно было точно определить, кого действительно следует считать военным моряком, а кого канцелярским чиновником в морском мундире, и для боевых действий укомплектовать эскадру действительно лучшим составом. После введения морского ценза формально на бумаге все морские офицеры являлись знатоками строевой службы. Необходимость выполнения ценза вызывала постоянные перемещения офицеров с одной должности на другую, не считаясь с требованиями службы: «Очередные назначения оф-ров в загранич. плавание, а также смена командиров судов производятся с таким расчетом, чтобы каждый оф-р, приблизительно ко времени производства в след. чин, мог выполнить требования морского ценза» (ст. 137, кн. VIII Свода Морских постановлений, изд. 1899 г.){65}. В результате офицер, у которого не хватало для производства в следующий чин нескольких месяцев плаванья, получал самые ответственные назначения на эти несколько месяцев, по окончании которых высшее начальство спешило его сменить, чтобы очистить вакансию для нового кандидата, нередко такого же вольного или невольного «гастролера». Усовершенствование техники и развитие судостроения сделали невозможным успешное освоение судовых механизмов офицерами в срок, отводимый цензом. Бюрократическая машина в лице Главного морского штаба сумела выработать своего рода механизмы, позволявшие компенсировать, свести на нет все положительные стороны требований морского ценза. В итоге уже через несколько лет после введения положения о морском цензе выдвигались не талантливые и способные, а успевшие своевременно (в силу связей, случая, дачи взятки, успешного знакомства и пр.) исполнить требования морского ценза. Парадокс ситуации в том, что карьера строевых офицеров зависела от береговой военной бюрократии, которая назначала в плавание. Эпоху 1885-1904 гг., предшествовавшую разгрому флота в войне с Японией, справедливо называют эпохой морского ценза. Русско-японская война продемонстрировала нехватку командиров при множестве офицеров с огромным багажом морского ценза. Сознание серьезного вреда, принесенного флоту морским цензом, подтолкнуло монарха высочайшим рескриптом от 18 сентября 1905 г. на имя морского министра пересмотреть «Положение о морском цензе». Об эффективности отбора офицеров в рамках системы морского ценза красноречиво свидетельствует анекдот, приписываемый адмиралу М.П. Лазареву: «Мой сундук сделал со мной семь кругосветных походов, но так сундуком и остался»{66}. Полковник К.И. Дружинин вспоминал о системе ценза следующее: «Так обыкновенно вырабатывали свои цензы в Балтийском море, где плавание обращалось в пикники», или «Любили еще плавать в Средиземном море, где наслаждались поэтической Ривьерой и гостеприимством французов»{67}.

Генерал-майор М.И. Костенко высказывал в своих воспоминаниях аналогичные мысли: «Командирами судов состояли люди… мало знакомые не только с боевой обстановкой, но даже вообще с морской службой»{68}. Но и таких кадров 1-й Тихоокеанской эскадре не хватало в полном объеме для заполнения штата. За два года до войны начальник 1-й Тихоокеанской эскадры доносил об огромном некомплекте в личном составе. Недоставало обер-офицеров от 16,5 до 39%, инженеров-механиков от 25 до 29%.{69}Некомплект этот так и не был пополнен к началу кампании. Так, на легендарном крейсере «Варяг», входившем в состав 1-й Порт-Артурской эскадры, половину всех офицеров составляли только начавшие службу мичманы{70}. А из-за цензовой системы за два года полностью сменился весь офицерский состав, включая командира и старшего офицера{71}.

Ближе к концу «Повести о белых зайчиках» мы узнаем о том, что какой-то заяц, то есть корабль, «на камне сидит, какой-то на берег выпрыгнул, у многих одни уши торчат». К моменту появления повести небоевые потери флота были настоящим бедствием. Например, 13 мая 1904 г. два морских минных катера, увидев на горизонте японцев, повернули в направлении к городу Дальнему, «сами себя подорвали, а команды во главе с офицерами вернулись пешком в Артур»{72}. Крейсер «Боярин» был брошен командой, но «в течение 3 дней носился по воле волн», после чего наскочил еще на 2 мины и был выброшен на камни{73}. Суд, проходивший по этому эпизоду еще во время осады, признал капитана 2 ранга В.Ф. Сарычева виновным лишь в поспешном снятии экипажа с крейсера «Боярин», но не обвинил его в неумелом или неосторожном управлении кораблем{74}.

Достаточно обратиться к «Перечню военных действий флота», составленному на основании флагманских и вахтенных журналов, и перед нами откроется поразительная картина: «Гибель минного транспорта “Енисей” в Талиенванской бухте от взрыва мин им же поставленного заграждения», «миноносец “Грозовой”, при выходе из гавани ставший на мель»{75}, или столкновение двух миноносцев II отряда после осмотра ими 29 мая островов Мяо-той (в источнике: Miao-toy. — А.Г.), причем один получил пробоину, другой же «свернул» нос{76}. Возмущало военно-сухопутное общество даже не наличие множественных аварий, ослаблявших боеспособность, а реакция на них морского начальства. Так как, по мнению командира 11-го Пехотного полка М.В. Грулева, они «оставались постоянно совершенно безнаказанными; а затем еще хуже то, что эта безнаказанность организована законом»{77}. В данном случае оценки действий флота в воспоминаниях командира пехотного полка, действовавшего в Маньчжурии, а не в Порт-Артуре, очень интересны и нуждаются в пояснении. При авариях и подобного рода происшествиях в русском флоте и в мирное, и в военное время отдавался специальный приказ о назначении суда. Так как разобраться в правильности действий командира и членов экипажа могут только специалисты с соответствующей подготовкой, то в качестве судей, как правило, приглашались командиры судов и начальствующие лица той же эскадры или того же соединения. Таким образом, совершенно законно создавались условия для круговой поруки, ибо подсудимый или подсудимые являлись одновременно если не близкими друзьями судьям, то, во всяком случае, сослуживцами. В свою очередь, любой морской офицер понимал, что не сегодня-завтра сам может оказаться на месте подсудимого в составе крейсерского отряда или эскадры и ему самому потребуется снисходительность товарища. Так, командиры канонерских лодок «Гремящий» и «Отважный» капитаны П.Е. Николаев и А.В. Лебедев, отказавшиеся вовремя выйти из гавани для выполнения боевой задачи, были всего лишь отстранены от командования. «Посмотрели бы мы, как в подобном случае поступили бы с командирами сухопутных сил, очевидно, расстреляли бы, не задумываясь ни на минуту», — вынужден был констатировать в своем дневнике инженер С.А. Рашевский{78}. На пятом заседании дела о сдаче Порт-Артура японским войскам контр-адмирал М.Ф. Лощинский свидетельствовал, что 25 апреля на собрании флагманов и генералов, происходившем на броненосце «Севастополь», капитан 2 ранга А.В. Лебедев, командир канонерской лодки «Отважный», заявил о том, что откажется исполнять приказ о выходе в Цзиньчжоускую бухту{79}. Мотивировал он свой отказ тем, что «он хочет с пользою умереть за отечество… А там будет смерть бесполезная»{80}. Отдавая должное мужеству капитана А.В. Лебедева, отметим, что он погиб на сухопутном фронте 9 августа 1904 г. при отражении атаки японцев на редут № 1 у форта № 3, возглавляя 5-й десантный батальон{81}. Но, пожалуй, самый яркий случай, характеризующий особенности расследования аварий 1-й Тихоокеанской эскадры, отмеченный сухопутными мемуаристами, относится к действиям миноносца «Внимательный» 12 мая 1904 г. «Внимательный» сел на камни во время рейда отряда миноносцев. Начальник отряда капитан 2 ранга Е.П. Елисеев при появлении «на горизонте проблесков электрических фонарей»{82}, показавшихся опасными, приказал уничтожить миноносец. Пятьдесят три матроса под началом четырех офицеров вернулись в крепость пешком. Миноносец команда бросила. Китайцы-рыбаки, найдя его недалеко от берега, начали понемногу разворовывать оставленное на корабле имущество{83}. Узнав об этом, туда отправились офицеры 28-го Восточно-Сибирского стрелкового полка и нашли на брошенном миноносце ружья, кортики, шинели, судовой журнал, Андреевский флаг и портрет государя с его собственноручной подписью. Согласно дневнику капитана М.И. Лилье, у рыбаков удалось отобрать секретную книгу сигналов, подаваемых с помощью флагов{84}. Командир миноносца лейтенант А.В. Стеценко в своих показаниях заявил, что спасение судового журнала и секретных книг не являлось в тех условиях задачей первостепенной важности{85}. Вещи, найденные чинами 28-го полка, были отправлены «по команде» начальнику Ляотешанского отряда, который и переправил их морскому начальству{86}. Генерал А.М. Стессель, в свою очередь, имел «удовольствие» указать адмиралу В.К. Витгефту на очередное «отличие» моряков. Информация источников личного происхождения полностью подтверждается как показаниями мичмана В.Ф. Дудкина{87}, так и донесением поручика 26-го Восточно-Сибирского стрелкового полка С. Ендрживского{88}. И тем не менее комиссия, созданная по делу о гибели миноносца, признала действия и командира миноносца, и начальника отряда, в который входил этот корабль, правильными{89}.

При наличии современных для той эпохи кораблей Россия не имела экономической возможности поддерживать навыки и умения личного состава флота на должном уровне. Эскадра требовала постоянных выходов в море, что означало траты на дорогой импортный уголь, который приходилось покупать за валюту. Все машины и механизмы имели ограниченный ресурс и требовали постоянной замены после учебных плаваний, что также было накладно. И зачастую «соломоновым решением» в такой ситуации для морского ведомства являлась строгая экономия{90}. Совместные плавания всей эскадры в организованном боевом порядке почти не практиковались, и вообще на протяжении нескольких лет, предшествующих войне, 1-я Тихоокеанская эскадра была в сборе не более двух месяцев ежегодно{91}. На миноносце «Расторопный», одном из двух миноносцев, несших так халатно службу по охране рейда в ночь с 26 по 27 января 1904 г., не успели к началу войны даже испытать машины миноносца на наибольшую скорость. Из четырех командиров налицо был один, из двух трюмных начальников — также один, сигнальщиком был простой матрос, «не умевший разобрать ни одного сигнала»{92}; машинную и кочегарную команду составляли частью ученики, взятые с других судов эскадры, частью рядовые матросы{93}. На эволюции выходили суда эскадры поодиночке и по жребию, стреляли редко, зачастую при помощи «стволиковых» стрельб. В этом случае канонир отрабатывал навыки наводки не с боевыми снарядами, а винтовкой, вставленной в канал орудия. Специальное устройство позволяло производить выстрел ружейной пулей. Считалось, что это не ослабляло подготовки комендора, так как якобы сам навык наведения артиллерийского орудия на цель оставался тем же, но зато происходила существенная экономия средств за счет подмены снаряда пулей. Такая методика применялась повсеместно, но она должна была служить только первым этапом подготовки. В Российском флоте «стволиковые» стрельбы, наоборот, составляли главную часть учений. Трудно судить, но и в известных нам эпизодах борьбы на море русские комендоры не справлялись со своей задачей, а артиллерийские офицеры не умели руководить артиллерийским огнем. В рапорте командира крейсера «Варяг» о бое в Чемульпо 27 января 1904 г. приводится расход боеприпасов: 152-мм — 425 шт., 75-мм — 470 шт., 47-мм —210 шт., всего 1105{94}. Мы можем проследить судьбу всех японских кораблей, участвовавших в бою с «Варягом», но ни одна единица японского флота в этом бою не была уничтожена или серьезно повреждена{95}, что свидетельствует о низком проценте попаданий. Аналогичные проблемы возникли у русских моряков Отдельного отряда крейсеров 1-й эскадры флота Тихого океана контр-адмирала К.П. Иессена в бою 1 августа 1904 г. Согласно «Описанию военных действий на море в 37-38 гг. Мейдзи», русские добились в общей сложности 30 попаданий (снарядов){96}. Процент попаданий русской стороны с учетом данных о всех выпущенных снарядах — 1%. Так же как и с «Варягом», количество выпущенных снарядов сравнительно велико, а процент попаданий относительно низок. Приведенные факты скорее свидетельствуют о том, что «стволиковые» стрельбы, видимо, являлись хотя и дешевой, но не равноценной заменой настоящим учебным стрельбам с использованием унитарных артиллерийских боезапасов. Чтобы как-то выделять лучших и не распускать команду, использовали шлюпочное учение и учения по эвакуации экипажа, гребные гонки на тех же веслах. Матрос крейсера «Рюрик», входившего в Отдельный отряд крейсеров 1-й эскадры флота Тихого океана контр-адмирала К.П. Иессена, М. Сливкин вспоминал, как одного из офицеров списали на берег после не очень удачного выполнения командой под его руководством шлюпочного учения{97}. Логика военно-морского ведомства была ясна — гребные гонки и шлюпочные учения ничего не стоят для казны, экипажи в то же время не расслабляются, офицеры отрабатывают навыки командования нижними чинами. В итоге действительно некоторые морские офицеры, как командир уже упоминавшегося мною крейсера «Боярин», при виде неприятеля, как бы это трагикомично ни звучало, вспоминали блестяще отработанные навыки образцовой эвакуации команды с боевого корабля и успешно ими пользовались. Ожидать от командиров судов 1-й Тихоокеанской эскадры инициативных действий в боевой обстановке было наивным. Дело в том, что инициативу в командирах подавляли всячески. Доходило до того, что на 1-й Тихоокеанской эскадре к починке вещей команды приступали только после специального указания адмирала О.В. Старка{98}.

Попытки моряков после целого ряда происшествий и аварийных ситуаций списать пассивный характер действий на море ожиданием починки всех судов эскадры, в том числе и пострадавших после внезапной атаки японцами рейда в ночь на 27 января, привели к появлению в гарнизоне ироничных поговорок. По крепости циркулировали многочисленные каламбуры про моряков: говорили, что они оттого не выходят в море, что ждут «победы»: «победы Куропаткина, а никак не готовности броненосца “Победа”», — писал в своем дневнике от 30 мая подполковник С.А. Рашевский. Броненосец «Победа» действительно получил повреждения (небольшую пробоину), наскочив на японскую мину во время выхода эскадры на внешний рейд 31 марта 1904 г. А для ставшего после гибели адмирала С.О. Макарова командующим 1-й Тихоокеанской эскадрой адмирала В.К. Витгефта ожидание починки и исправления судов являлось долгое время основным аргументом на постоянные требования как генерала А.М. Стесселя, так и главнокомандующего о выходе эскадры из гавани для дачи сражения. Необходимо пояснить, что исправление повреждений судов эскадры было достаточно сложной технической задачей даже для имевшихся в Порт-Артуре командированных Путиловским заводом рабочих. Так, из поврежденных в ночном бою 27 января судов только крейсер «Паллада» закончил свои исправления к 3 апреля{99}. А исправление броненосца, такого как «Победа», являлось еще более длительным и трудоемким процессом. После долгих ожиданий даже попытка прорыва русской Тихоокеанской эскадры во Владивосток 28 июля 1904 г. совершалась не в полном составе, без крейсера «Баян», не успевшего заделать пробоины.

И собственно последние претензии сухопутных офицеров к военным морякам получили следующее оформление в повести: «наши шкурки-то дорого стоят — вот и спасались». Действительно, постройка и содержание флота стоили дорого. Для сравнения: средний душевой доход от сельского хозяйства равнялся в 1901 г. 30 рублям в год, а одна 12-дюймовая пушка на боевом судне стоила порядка 200 тысяч, а каждый выстрел из нее — 700 рублей{100}. И, как уже отмечалось, не последнюю роль играл вопрос финансирования. В воспоминаниях генерал-майора М.И. Костенко находим: «Флот! К сожалению, с этим маленьким словом соединена только трата громаднейших средств»{101}. Когда командование решило усилить оборону сухопутного участка крепости морскими орудиями, то «все морские офицеры, принимающие участие в работах по доставке или установке орудий флота на батареях, получили, кроме своего морского большого содержания, почему-то еще и суточные деньги», — отмечал в дневнике М.И. Лилье{102}. Разница в денежном довольствии привела к тому, что сухопутные офицеры стали публично обвинять моряков в том, что «они, при своем постоянном безделии в самый горячий момент компании, поощряют исполнение своих прямых обязанностей денежной наградой»{103}. У многих высших офицеров сухопутной армии, таких как Михаил Иванович Костенко (во время войны 1904-1905 гг. председатель военного суда крепости. — А.Г.), за годы службы, предшествовавшей войне, было сформировано определенное отношение к военным морякам. Разрыв в жалованьи был достаточно веской предпосылкой для взаимного неприятия. Мичман, только что сошедший со скамьи училища, получал в месяц 300-400 рублей содержания, «которые получает далеко не всякий генерал сухопутной армии», — возмущался в своих воспоминаниях генерал-майор М.И. Костенко{104}. Для нас важны оценки генерала М.И. Костенко как представителя сухопутной армии, но необходимо все-таки обратиться и к официальным сведениям о довольствии чинов армии и флота. В русской армии существовало три основных вида выплат сухопутным офицерам: жалованье (в зависимости от чина), столовые деньги (в зависимости от занимаемой офицером должности) и квартирные (в зависимости от чина, места службы и семейного положения). Конечно, на первый взгляд данные о выплатах жалованья сухопутных офицеров уступают морякам, но следует учесть ряд факторов. Во-первых, годовое жалованье моряков зависело от отнесения к разрядам. Жалованье на Балтике и Черном море, составлявшим 1-й разряд, даже порой выглядело скромнее обычного оклада сухопутного жалованья: мичман получал 504 рубля (меньше сухопутного младшего офицера), капитан 2 ранга меньше командира батальона — 900 рублей{105}. С другой стороны, во время Русско-японской войны сухопутные чины получали, согласно приказу Главного штаба, усиленный оклад жалованья, отличавшийся от обычного. В свою очередь, размер столовых денег сухопутного ведомства, за исключением полковников на должности полкового командира, уступал столовым выплатам и так называемым месячным окладам офицеров флота{106}. За счет того, что сухопутные издерживались на оплату квартиры[4], и даже часть столовых уходила на содержание квартиры, то в итоге получалось, что действительно моряк получал примерно в 1,5 раза больше по сравнению с обычным довольствием сухопутного, но усиленный оклад нивелировал эту разницу до 1,1 раза. Следует сделать оговорку, что разница особо была заметна на обеспечении младших офицеров — подпоручики, прапорщики сухопутных родов войск столовых выплат не получали, а вот мичманы флота получали. Поэтому морская молодежь имела денежные средства для походов в ресторан, веселого времяпрепровождения в кафешантанах и пр. Недаром в письме к сыну от 7 июля, гардемарину Морского корпуса, командир броненосца «Севастополь» писал о нравах морской молодежи: «Зная, что в корпусе, да и между молодыми офицерами, мало внушается чувство долга, то, что тебе не даст среда, то ты должен сам в себе воспитать и помнить…»{107} Но неформально сухопутные офицеры в условиях боевых действий могли пополнить бюджет за счет денег, отпускаемых на офицерских лошадей, которые присутствовали в действительности лишь в отчетных документах, и прочих «злоупотреблениях». Подпоручики и поручики изыскать возможность получить казенную прибавку к содержанию, как правило, в отличие от ротных командиров, не имели, и их положение на фоне довольствия, жалованья, столовых и отдельной каюты мичманов, начинавших службу во флоте, было очень незавидным. По воспоминаниям мирных жителей Порт-Артура, даже извозчики, ожидавшие вечером у ворот порта выхода морских офицеров, брали весьма неохотно сухопутного или просто частного пассажира, причем заявляли без особого стеснения, что моряки расплачивались намного щедрее сухопутных армейцев или обывателей{108}.

§3.

ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ РАЗВИТИЯ ВЕДОМСТВЕННЫХ КОНФЛИКТОВ В ОСАЖДЕННОМ ПОРТ-АРТУРЕ И ПОПЫТКИ ИХ ПРЕОДОЛЕНИЯ

Попытки разрешить проблему несогласованности действий флота и армии выразились в созыве двух совещаний командного состава. Причем обсуждали планы совместных боевых операций генералы и другие сухопутные начальники отдельно от флагманов эскадры и командиров кораблей{109}. Военно-морские офицеры собрались только после того, как состоялось совещание сухопутных высших и старших офицеров. А на имя старшего флагмана поступили многочисленные официальные запросы от генерала А.М. Стесселя, содержавшие настоятельные просьбы о незамедлительном выходе флота из гавани и начале каких-нибудь активных действий{110}. Генерал А.М. Стессель считал, что активные действия флота должны были выражаться в постоянных атаках морских коммуникаций неприятеля для воспрепятствования высадке и подвозу запасов, а при подходе основных русских сил, по его мнению, — в содействии движению армии генерал-адъютанта А.Н. Куропаткина к Порт-Артуру, чтобы облегчить ему подход и операцию по снятию осады крепости через обстрел Цзиньчжоуской позиции с моря{111}. Генерал К.Н. Смирнов полагал необходимым послать эскадру во Владивосток на соединение с крейсерским отрядом, чтобы затем перейти к решительным действиям{112}. Генерал-майор А.В. Фок высказался за выход флота для действий в Желтом море, причем указывал на значение, которые имели для флота горы Угловая и Высокая, с которых противник мог, по его мнению, потопить небронированные суда, а с бронированных сбить все трубы. Ремарка генерала А.В. Фока о том, что с бронированных судов неприятель мог сбить все трубы, отражала непонимание сухопутными генералами, в частности в лице генерала А.В. Фока, технической стороны вопроса. Ведь броневой пояс кораблей рассчитывался для ведения боевых действий на море, а не для противоборства с тяжелыми осадными орудиями японской сухопутной армии. При совместных и согласованных действиях, считал А.В. Фок, можно было продержаться до октября, то есть до прихода 2-й Тихоокеанской эскадры{113}. Генерал Р.И. Кондратенко полагал, что ввиду направления главного удара японских войск на Порт-Артур для сохранения крепости необходима была самая энергичная активная деятельность флота, дабы задержать высадку неприятельских войск и облегчить трудную задачу генералу А.Н. Куропаткину{114}. Генерал-лейтенант В.Н. Никитин указывал на окончание починок флота, заставляющих эскадру находиться на внутреннем рейде и, хотя оказывающих содействие сухопутным войскам, но, по мнению В.Н. Никитина, только пассивным образом — под видом установок прожекторов, боевых фонарей, телефонов, частичной передачи орудий. В целом генерал В.Н. Никитин считал необходимым перейти эскадре к активному образу действий{115}. Генерал-майор В.Ф. Белый, командовавший Квантунской крепостной артиллерией, придавал большое значение той помощи, которую оказывала крепости перекидная стрельба судов из орудий большого калибра{116}. Начальник штаба укрепленного района полковник В.А. Рейс полагал, что 1-я Тихоокеанская эскадра, оставаясь в гавани, могла принести пользу обороне Порт-Артура. Но эта польза, по его мнению, не соответствовала бы ценности флота и могла бы лишь несколько увеличить продолжительность сопротивления крепости, а выход эскадры в море позволил бы действовать на сообщениях высадившейся на Ляодунском полуострове японской армии{117}. В свою очередь, флагманы и командиры кораблей на заседании 4 июля 1904 г. на борту эскадренного броненосца «Цесаревич» в гавани Порт-Артура пришли к единому заключению, что, оставаясь в Порт-Артуре, флот усиливал оборону крепости и давал возможность ей выдержать осаду. Пройти во Владивосток без боя эскадра, по мнению моряков, не могла, обладая меньшим ходом, чем неприятель{118}. В протоколе собрания подписи контр-адмиралов князя П.П. Ухтомского, М.Ф. Лощинского, И.К. Григоровича, Н.А. Матусевича и командиров кораблей капитанов 1 ранга Н.К. Рейценштейна, Э.Н. Щенсовича, В.М. Задаренного, В.А. Бойсмана, Н.М. Иванова, В.С. Сарнавского, И.П. Успенского, К.А. Грамматчикова, И.О. Эссена, Р.Н. Вирена, капитанов 2 ранга: князя А.А. Ливена, М.Ф. Шульца, лейтенантов: В.Л. Кузьмина-Караваева, А.С. Максимова{119}. Таким образом, писал контр-адмирал В.К. Витгефт в своем рапорте, крепость требовала от флота защиты и его активных действий в море{120}. Но моряки считали гавань Порт-Артура защитой и убежищем от эскадры японского адмирала Того. Как видно из вышеизложенного, сухопутные и военно-морские начальники занимали принципиально противоположные позиции по вопросу совместных боевых действий сухопутных соединений Квантунского укрепленного района и 1-й Тихоокеанской эскадры. И, по мнению очевидцев: «Вражда эта росла с каждой неделей осады»{121}. В продолжение артурской драмы диаметрально противоположные представления о задачах флота и роли гарнизона способствовали развитию личной неприязни во взаимоотношениях среди высших начальников. Безусловно, создавалась парадоксальная ситуация, когда просьба, исходящая от сухопутного генерала, воспринималась не в контексте действий по обороне Порт-Артура, а как личная просьба генерала N. В своих воспоминаниях генерал A.M. Стессель возмущался, что, будучи в полной блокаде, его вполне законная просьба, адресованная контр-адмиралу В.К. Витгефту, разгласить сведения о продовольственных запасах, артиллерийских снарядах и строительных материалах, находившихся в порту и на судах 1-й Тихоокеанской эскадры, осталась без ответа{122}. Поэтому, чтобы усилить сухопутный участок обороны крепости Порт-Артур артиллерийскими орудиями с поврежденных судов, которые уже не могли выйти в море, A.M. Стесселю приходилось обращаться к наместнику на Дальнем Востоке генерал-адъютанту адмиралу Е.И. Алексееву за помощью. Тот, рассмотрев просьбу, должен был издать особый приказ на имя командующего эскадрой адмирала В.К. Витгефта{123}. А наместник как моряк был более восприимчив к рапортам, исходящим от командиров Тихоокеанской эскадры, чем от аналогичных отношений, прошений и прочих бумаг и документов, исходивших от сухопутного командования.

Генерал-лейтенант А.М. Стессель считал, что «роковым образом влияло на успешность обороны, так это полное бездействие флота и отсутствие дисциплины в высших флотских начальниках»{124}. У сухопутных генералов были все основания для подобного рода оценок. Не секрет, что японцы высадились мирно в районе Бицзыво, практически на глазах 1-й Тихоокеанской эскадры, которая и не пыталась препятствовать десантированию армии противника. Или, к примеру, бои 12-13 мая, происходившие на подступах к Порт-Артуру, когда 5-й Восточно-Сибирский полк отступил с позиции на Цзиньчжоуском перешейке только после того, как японские миноносцы и канонерские лодки стали безнаказанно уничтожать целые стрелковые роты на левом фланге. Условия самой позиции и имевшиеся в резерве сухопутные стрелковые части при поддержке их флотом могли надолго отсрочить полную блокаду крепости. Генерал-лейтенант А.М. Стессель в своих воспоминаниях свидетельствовал, что если бы адмирал М.Ф. Лощинский исполнил свой долг более добросовестно и не ограничился бы высылкой в залив Талиенвань только одной канонерской лодки «Бобр» и двух миноносцев, то японцы надолго бы задержались на подступах к крепости{125}. Фланги позиции не укреплялись, так как сухопутные начальники считали, что флот сможет их поддержать высылкой отряда миноносцев и канонерок. Планы сухопутного и морского командования согласовывались на предмет совместных действий, но в нужную минуту адмирал отказал в высылке судов. Адмирал В.К. Витгефт отмечал в рапорте наместнику, что до войны он указывал сухопутному начальству на вероятную опасность для флангов Цзиньчжоуской позиции быть обстрелянными канонерками соперника{126}. В.К. Витгефт считал, что сухопутное начальство должно было в мирное время устроить на Цзиньчжоуской позиции долговременную батарею с орудиями крупного калибра и таким образом обезопасить фланги позиции{127}. Военно-историческая комиссия выяснила, что в 5 ч 40 мин из штаба 4-й дивизии послано было приказание: канонерке «Бобр» немедленно идти из Дальнего к Талиенваню. Однако «Бобр» вошел в бухту Хунуэза и открыл огонь только около 10 ч{128}. Около 11 ч, когда начался отлив, «Бобр» уже прекратил стрельбу и ушел обратно в г. Дальний. Таким образом, русская канонерка стреляла немногим более часа, выпустив за это время всего 171 снаряд{129}. Как по продолжительности стрельбы, так и по числу выпущенных снарядов видно, что «Бобр» оказал сравнительно небольшую поддержку защитникам позиции{130}. Согласно же рапорту командира канонерской лодки «Бобр» на имя командующего эскадрой Тихого океана контр-адмирала В.К. Витгефта лодка прекратила огонь и, «исполнив задачу»{131}, отправилась в Дальний за дальнейшими инструкциями. Потерь русские моряки во время боя у Цзиньчжоу не понесли, а последующее развитие событий в рапорте командира «Бобра» выглядит как уже знакомое нам по историческим трудам описание оставления позиций генералом Фоком{132}. Японцы в своей опубликованной официальной хронике событий признавали, что 3-я дивизия, наступавшая на левый фланг позиций 5-го полка, после появления двух русских миноносцев и канонерской лодки, открывших «огонь по нашему левому флангу и в тыл», «очутилась в очень опасном положении»{133}. Японский флот поддержал атаку сухопутных соединений на Цзиньчжоуском перешейке. Канонерские лодки «Акачи», «Чиокай» и миноносцы спешили на выручку атакующим войскам по непротраленному фарватеру (то есть неочищенному от мин. — А. Г.){134}. Причем, находясь в огневом контакте с русской полевой артиллерией, японский военный флот, согласно описанию японского генерального штаба, понес ощутимые потери; так, на канонерской лодке «Чиокай» убыль составила половину офицерского состава{135}. В свою очередь, нераспорядительность командования русского флота и расстрел флангов 5-го полка японскими канонерками вынудили генерала А.В. Фока, командира 4-й дивизии, в которую входил полк, оборонявший Цзиньчжоу, согласовав свои действия с комендантом Порт-Артура, не высылать резервы и отойти в крепость. Позиция, которую считали неприступной, была взята японцами благодаря своевременной поддержке сухопутных японских отрядов судами эскадры адмирала Того. При этом сам адмирал В.К. Витгефт искренне считал, что русский флот выполнил все, что мог, в бою за Цзиньчжоу. В рапорте наместнику на Дальнем Востоке Е.И. Алексееву он сообщил о том, как 31 мая ездил «благодарить команды “Бобра”, “Бурного” и “Бойкого” за поход в Талиенвань и их успех»{136}. В рапорте от 21 июня 1904 г. на имя наместника адмирал В.К. Витгефт пояснял невозможность выйти для поддержки атакованных русских флангов при Цзиньчжоу тем, «что канонерки не дойдут, их не допустят крейсирующие в виду японские крейсера и броненосцы», а наши крейсера и броненосцы не могли выйти, по его мнению, из-за «непротраленного прохода, рейда и неполной воды»{137}.

Чтобы разобраться в ведомственном конфликте, нам необходимо обратиться к предыстории появления в составе Российской империи Квантунской области. По Симоносекскому договору (1895), Порт-Артур отошел к Японии, но под давлением России, Германии и Франции Квантунская область и крепость были возвращены обратно Китаю. 15 марта 1898 г. в Пекине состоялось подписание уполномоченными России и Китая особого соглашения, в силу которого часть Ляодунского полуострова с Порт-Артуром и Талиенванем и с прилегающими островами уступались России в арендное пользование на 25 лет. Если мы обратим внимание на тех, кому подчинялся Порт-Артур до войны 1904-1905 гг., то станет ясно, что приоритет в его освоении и использовании его географического положения должен был оставаться за флотом. Действительно, первым начальником Квантунской области был назначен контр-адмирал Ф.В. Дубасов, а впоследствии 30 августа 1903 г. Квантунская область вместе с Приамурским генерал-губернаторством вошла в состав наместничества на Дальнем Востоке, во главе которого был поставлен главный начальник Квантунской области адмирал Е.И. Алексеев. Именно поэтому наместнику непосредственно подчинялись командующий войсками области генерал-лейтенант В.С. Волков, строитель крепости генерал-майор П.Е. Базилевский, комендант крепости генерал-лейтенант А.М. Стессель. Содержание классической сухопутной крепости, затерянной в Китае, было бы пустой тратой денежных средств, но в условиях дефицита морских военных баз в распоряжении Российской империи в начале XX в. на Востоке незамерзающий Порт-Артур явился находкой для военного флота. На него смотрели как на опору флота, чем и следует объяснить почти полное отсутствие здесь сухопутных укреплений — на длительную оборону он не был рассчитан. К началу Русско-японской войны на береговом фронте протяженностью 20 с лишним километров{138} построили только 9 долговременных батарей, то есть укрепленных, имеющих относительно надежные закрытия для прислуги, пороховые погреба, и 12 временных, а также закончили в так называемом черновом варианте только 4 форта. Чтобы отбить внезапную атаку с сухопутного фронта, должно было хватить и этих средств обороны при 42 тысячах сухопутного гарнизона. Угрозу же длительной осады флот, базировавшийся в крепости, должен был не допустить, установив господство на море, что сделало бы невозможной высадку десанта противника. Крепость для флота или флот для крепости? Крепость сама по себе не представляла ценности; в свою очередь, флот в лице 1-й Тихоокеанской эскадры должен был выполнять самостоятельные функции как защитник интересов империи на Дальнем Востоке. Нерационально с позиции финансовых затрат звучало требование защиты флота крепостным гарнизоном: даже крейсер, не говоря уже о тяжелых эскадренных броненосцах, стоил дороже всех сухопутных укреплений вместе взятых[5].

Моряки в своих воспоминаниях указывали на то, что Порт-Артур продержался так долго во многом благодаря огромным усилиям флота{139}. В частности, Ф.Ф. Рейнгард отмечал, что орудия флота усилили батареи сухопутных фортов крепости. Конечно, передача орудий с кораблей сыграла определенную роль в деле усиления ее недостаточного вооружения. Снятие орудий началось еще в феврале — марте, а с апреля приняло массовый характер. Всего к 1 мая было передано крепости 188 орудий различных калибров (от 37- до 152-мм) и до 20 прожекторов{140}. И более того, были сформированы отдельные морские батареи, которыми командовали морские офицеры, и обслуживались орудия на таких батареях нижними чинами из состава экипажей 1-й Тихоокеанской эскадры. Упомянутый мною командир крейсера «Боярин» после суда как раз командовал маленькой морской батарейкой у подножия Электрического утеса{141}. Среди сухопутного гарнизона крепости по поводу того, с каким удовольствием флот отдавал свои орудия на сушу, ходил стишок на мотив «Pas de quatre», занесенный подполковником С.А. Рашевским в дневник 30 мая 1904 г.:

Возьмите у нас все пушки, Из них мы не будем стрелять. Спешит Куропаткин-душка, Нас выручать{142}.

Сарказм неизвестного автора имел под собой основания — морские орудия стоили во много раз дороже сухопутных аналогов. И саморазоружение флота в данном случае высмеивалось как недостойное и нерациональное поведение; более того, долгое время традиционно в русской армии потеря артиллерии означала поражение на поле боя, все равно как если бы армейцы перед боем сами добровольно уступили врагу свои орудия без единого выстрела. И подобные действия моряков без попыток дачи генерального сражения воспринимались как предательство интересов родины. Надежда же на выручку со стороны войск генерала А.Н. Куропаткина, справедливости ради, не покидала не только моряков, как может показаться из строк фельетона, но и многих сухопутных участников обороны вплоть до самых последних дней осады. Конечно, специфические знания морских офицеров были востребованы, особенно при закладке фугасов, установке прожекторов. Многим сухопутным из числа участников обороны, например, запомнились умелые действия моряков под руководством лейтенанта Н.Л. Подгурского по спуску метательных мин в японские окопы. «Много штурмов было отбито исключительно морскими командами», — указывал в своих воспоминаниях один из морских офицеров, непосредственно участвовавших в сухопутной обороне{143}. Существовали в воспоминаниях военных моряков и ссылки на то, что якобы «матросы в большинстве случаев посылались в рукопашный бой»{144}. Лейтенант И.И. Ренгартен в своих воспоминаниях описывал оборону редута Китайской стены матросами с «Паллады» во главе с лейтенантом Л.Н. Зельгеймом, а также участие моряков в обороне такой важной позиции, как гора Высокая{145}. Отдавая должное мужеству моряков, необходимо указать на то, что объективно матросы уступали в боеспособности стрелкам на сухопутных позициях. По воспоминаниям полковника Н.А. Третьякова, моряки становились легкими жертвами японских ночных атак из-за неумения правильно организовать боевое охранение. Так, согласно его воспоминаниям, в ночь с 9 на 10 августа позиции на Мертвой сопке (окопы на Мертвой сопке позволяли захватить важную стратегическую высоту: гору Длинную. — А.Г.), обороняемой полуротой моряков, противнику удалось взять без потерь и без единого выстрела. «Японцы, — по словам Н.А. Третьякова, — заметивши оплошность, в небольшом количестве, подкрались к дремавшим дневальным, сняли их и бросились в окоп»{146}. Во время сентябрьских штурмов горы Высокой — ключевой порт-артурской твердыни — моряки очистили редут, прикрывавший весь левый фланг позиции, не оставив даже часовых. На вопросы недоумевавшего коменданта моряки удивленно отвечали, что настало время обеда и потому в том, что они покинули позицию без разрешения начальства, нарушения нет{147}. Как выразился мемуарист: «Ужасно много было возни с моряками. То у них нет котлов для варки пищи, то нет теплой одежды, и им приходится давать из полка, то они устали и требуют отдыха и т. д».{148}. На сегодняшний момент трудно назвать точное число морского десанта. Дореволюционные историки говорили о так называемых десантных ротах моряков на передовой линии обороны{149}, но точные цифры ими не назывались. Советская историография приводила достаточно завышенные данные о моряках, участвовавших в обороне сухопутных позиций. Так, Н.А. Левицкий приводит цифру, равную численности всей 1-й Тихоокеанской эскадры, то есть 17 000 моряков, чего, конечно, не могло быть на самом деле, ибо основная часть команд находилась на судах и, так или иначе, участвовала в боевых действиях в составе экипажей до самого последнего дня, не говоря о прорвавшихся и интернированных судах{150}. Для П.Д. Быкова десант состоял из «7 рот в количестве 2300 человек»{151}. У А.И. Сорокина эта цифра возрастала до десяти рот моряков Квантунского флотского экипажа, державших фронт «в разных местах от бухты Тахэ до Ляотешаня»{152}. Современные историки оценивают вклад 1-й Тихоокеанской эскадры в категориях «много», «достаточно»: «Большое количество матросов и офицеров флота было переведено с кораблей на сушу для пополнения сил защитников крепости»{153}. В опубликованном отчете о деятельности порт-артурского крепостного интендантства за время осады крепости с 27 января по 20 декабря 1904 г. фигурируют морские десанты, но не указывается их точное число и количество амуничных вещей, им выданных для действий на суше{154}. Разномасштабные количественные показатели присутствия моряков на сухопутном фронте, приводимые в работах историков от нескольких рот до десятков тысяч человек, для нас не являются вопросом принципиальной важности. Ведь вклад моряков в сухопутную оборону крепости несопоставим по значимости с тем, какое значение для хода боевых действий принесли бы умелые и слаженные действия кораблей 1-й Тихоокеанской эскадры на море.

В свою очередь, утверждать, что флот, усиливая оборону крепости, как считали флагманы в уже упомянутом протоколе собрания за № 377, вместе с тем влиял вообще на ход боевых действий в Русско-японскую войну, было бы ошибкой и преувеличением. На ход боевых действий падение Порт-Артура не могло повлиять (да и не повлияло), так как он располагался в глубине Квантунского полуострова на значительном удалении от основного Маньчжурского театра военных действий. Более того, Порт-Артур без флота не представлял интереса для противника: взятие его не стоило ни тех потерь и сил, ни того времени, затраченных японской осадной армией на четыре изнурительных штурма. Условно принято считать, что число японских солдат, павших в боях, составило не менее 110 тысяч человек{155}. Гораздо удобнее было бы блокировать Артур с суши в районе Цзиньчжоуского перешейка, где в силу гористых условий местности и при том, что фланги упирались в естественную преграду — воды Желтого моря, достаточно было выставить надежный заслон в количестве не более трех полков, после чего никакой помощи русским маньчжурским армиям артурцы оказать бы не смогли. Но и размещать вдали от основной массы воинских формирований в естественной мышеловке — Квантунском полуострове — сухопутный 42-тысячный гарнизон, чья боеспособность могла бы быть поставлена под угрозу впятеро меньшим противником при условии занятия им перешейка, никто бы не решился. Такой рискованный шаг могла оправдать только необходимость защищать базу флота от внезапного нападения. Да, конечно, Порт-Артур был взят в аренду для флота, но этот факт не должен был освобождать моряков от необходимых действий по обороне крепости. Как, впрочем, и то, что Порт-Артур должен был играть роль прежде всего базы, обеспечивающей боеспособность флота, а не его сохранение и консервацию. Поэтому некорректно рассматривать оборону Артура как классическую осаду полевой крепости. Отсюда и аргументы военно-морского командования казались сухопутным участникам обороны неубедительными. А отсылка моряков к невозможности принять эскадренный бой или прорваться во Владивосток казалась сухопутному начальству шаткой в силу того, что эпизодически даже парусные шаланды китайцев и коммерческие пароходы («Король Артур»)[6] прорывали блокаду за высокое вознаграждение. Например, самые яркие эпизоды прорыва блокады Порт-Артура — это проход через японское охранение и благополучный приход в Чифу 2 декабря парусной десятки с «Бобра» под руководством капитана 2 ранга А.К. Цвингмана: «Сегодня вечером на восьмерке под парусами ушел в Чифу капитан 2 ранга Цвингман, чтобы дать знать о положении дел в Артуре»{156}. О его поступке Военная энциклопедия издания типографии И.Д. Сытина пишет: «совершившего вдвойне опасный переход под парусами, в свежую погоду»{157}. Подобное подвижничество, скорее подходящее эпохе парусного флота, повторил 17 декабря бот под парусами с парохода «Казань» под руководством капитана 2 ранга Е.П. Елисеева. Накануне развязки порт-артурской драмы еще 5 миноносцев и 4 паровых катера смогли вырваться без потерь из японского кольца и интернироваться в нейтральных портах. Приходится признать, что на тот момент моряки воспитывались и обучались, по сути, на основании морского устава 1853 г., пересмотренного и дополненного в 1870 г.{158}Но поскольку этот устав явно устарел, командованию флотов предоставлялось право самостоятельно разрабатывать формы тактической подготовки, отвечающие требованиям службы на флоте. Единственными теоретиками и разработчиками тактических указаний на тот момент явились адмирал Г.И. Бутаков и его «Правила пароходной тактики» и адмирал С.О. Макаров («Рассуждения по вопросам морской тактики»){159}. Морское ведомство хотя и отдавало должное взглядам Г.И. Бутакова и С.О. Макарова, однако не торопилось закреплять главные положения передовых разработок по вопросам морской тактики в уставе{160}. Отсюда и стремление чинов флота на сухопутный фронт, и мышление флагманов в рамках категорий, больше соответствующих эпохе парусного флота.

Особую роль в закреплении негативного образа за военными моряками у сухопутных сыграли продовольственные трудности в условиях блокады Порт-Артура. Морское начальство, как уже было отмечено, в лице контр-адмирала В.К. Витгефта отказалось разгласить сведения о наличии и количестве продовольственных припасов 1-й Тихоокеанской эскадры{161}. Самым непонятным остался тот факт, почему вопрос о том, были переданы или не были переданы средства флота в распоряжение сухопутных властей с уничтожением эскадры, как это надлежало сделать, не был выяснен даже на процессе по делу о сдаче Порт-Артура{162}. На процессе по делу о сдаче крепости собственно этот вопрос не поднимался, хотя в своих свидетельских показаниях контр-адмирал М.Ф. Лощинский не забыл указать на то, что порт якобы уделил для сухопутных войск 6 тысяч пудов масла, 3,5 тысячи пудов сахару{163}. Дневник батальонного командира А.Н. Голицынского свидетельствует о том, что в июле 1904 г. для пехоты запасы мяса и солонины закончились{164}. Гарнизон перевели на конину, которую, согласно воспоминаниям И. Щеголева, выдавали только два раза в неделю, в остальное время нижние чины ограничивались рисовым супом и 1,5 фунтами хлеба (1 фунт равнялся 409,6 г, значит, солдат получал 614 г хлеба. — А. Г.){165}. К концу осады нормы снабжения для нижних чинов сухопутного гарнизона снизили до 1 фунта, то есть 400 г{166}. Основу рациона сухопутных офицеров составлял суп из китайских бобов и уксуса{167}. Но воспоминания морских офицеров по-иному рисуют быт защитников Порт-Артура. В дневнике лейтенанта Андрея Петровича Штера, вахтенного начальника крейсера «Новик», упоминается о стаде коров, которое охраняли матросы-пастухи{168}. Кроме того, штук «полтораста кур постоянно неслись, снабжая нас свежими яйцами», — вспоминал А.П. Штер{169}. Но этим морские офицеры не ограничились и держали свиней, баранов, гусей, уток и два огорода, где росли картофель, лук и др.{170} Даже находясь в одних и тех же окопах, моряки и стрелки получали пищу разного качества. Морские офицеры имели возможность с позиций сухопутного фронта посылать за провизией на свои суда. Но не всем морским офицерам это удавалось, мичману Федору Федоровичу Рейнгарду не повезло: практически всю осаду пробыл на сухопутных позициях, причем, как он указывал в своих воспоминаниях, посылать на родную канонерскую лодку «Отважный» за обедом было невозможно — судно находилось очень уж далеко{171}. Дело в том, что в марте 1904 г. прибывший в Порт-Артур на смену адмирала О.В. Старка вице-адмирал С.О. Макаров назначил И.К. Григоровича командиром порта в Порт-Артуре и представил его к производству в контр-адмиралы. И.К. Григорович вполне оправдал доверие С.О. Макарова. Предвидя бомбардировки во время осады, он устроил в горах, прилегающих к гавани, тоннельные и пещерные погреба для хранения запасов, благодаря чему в течение всей десятимесячной осады суда флота бесперебойно получали все снабжение{172}. Понятно, что сухопутные офицеры просто были не в состоянии укреплять так называемую хозяйственную часть. Все свободные люди с начала осады активно участвовали либо в ремонте и укреплении позиций, либо в отражении штурмов. Действительно, многим участникам обороны запомнились не активные действия флота, а морские инженерные сооружения. Так, с завистью, находясь под ежедневным обстрелом японских орудий[7], писала сестра милосердия О.А. Баумгартен: «Блиндаж у начальника порта образцовый: второго, говорят, во всем Порт-Артуре не найдешь такого! Построен он на дачных местах. Строили его 150 человек матросов в продолжение целого месяца. Вышина этого блиндажа равняется десяти саженям. Миллион 12-дюймовок (автор имеет в виду орудия калибром 304 мм, на тот момент основные и самые тяжелые в вооружении флота. — А. Г.) его не пробьет!»{173}

Острым ребром ведомственных противоречий в продолжение обороны крепости оставался вопрос о боевых наградах. После усиления позиций сухопутной линии обороны Порт-Артура морскими командами к морякам прикомандировывались опытные стрелки для исполнения обязанностей инструкторов и унтер-офицеров{174}. Стрелки шли в морские команды крайне неохотно и искали возможностей для возвращения в свои подразделения. Штабс-капитан М.И. Лилье в дневнике отразил сцену, пассивным свидетелем которой он оказался. Солдат 9-й роты 27-го Восточно-Сибирского стрелкового полка жаловался своему ротному командиру капитану Беденко и просился обратно в роту, хотя при моряках исполнял должность унтер-офицера. Основанием для недовольства солдата являлось отношение морских офицеров, которые, по его словам, «дают награды исключительно своим матросам»{175}. Получение отличия на зависть, условно говоря, конкуренту воспринималось как своеобразная победа в соревновании. Подобное соревнование являлось составной частью такого важного для русского солдата конструкта, как забота о чести корпорации, будь то род войск, полк, батальон или рота. Необходимо пояснить читателю, что наградные споры являются спутниками любой воюющей армии. При отправлении частей к месту боевых действий офицеры, особенно молодые, как правило, дебатируют вопросы вероятных награждений и повышений в чине. Подполковник С.А. Рашевский отмечал в своем дневнике несправедливость начальства и легкую раздачу наград морякам. «Сегодня в 1 час дня приехал наместник, как говорят, привез массу наград за 27 января, главным образом, конечно, для моряков», — писал 18 марта 1904 г. под впечатлением прожитого мемуарист{176}. Порт-артурская газета «Новый край» опубликовала приказ наместника Алексеева от 2 февраля № 87, крайне интересный по существу. В нем перечислялись все суда и их командиры, которые участвовали в бою 27 января, высказывалась всем морякам благодарность и объявлялось число Георгиевских крестов, пожалованных нижним чинам. Так, на суда 1-го ранга и 2-го ранга, имевшие более 200 человек команды, было пожаловано по 6 знаков отличия на каждую роту; на остальные суда 2-го ранга — по 4 знака на роту, на миноносцы — по одному знаку, и сигнальной станции достался 1 знак{177}. Подобные награждения возмущали сухопутных, так как в действительности стоявший в полной беспечности и без сетевого заграждения в ночь на 27 января 1904 г. на внешнем рейде флот был безнаказанно атакован японцами[8]. В итоге в первые же часы войны русская эскадра понесла ощутимые потери в виде эскадренных броненосцев «Ретвизан», «Цесаревич» и бронепалубного крейсера «Паллада». Неготовность русского военно-морского флота к внезапному нападению непонятна еще и потому, что на практических занятиях в Николаевской морской академии зимой 1902-1903 гг. военные моряки рассматривали вариант войны с Японией. Причем, согласно рабочей легенде учений, японцы открывали боевые действия с помощью внезапной ночной минной атаки{178}. Но, пожалуй, самым известным прецедентом спора из-за получения отличия между моряками и сухопутными стал случай с одним из лучших порт-артурских артиллеристов Н.А. Вамензоном. Многие порт-артурцы внесли в свои мемуары, дневники и воспоминания эпизод о действиях сухопутных артиллеристов против японского минного транспорта и миноносца в ночь с 25 на 26 мая{179}. Дело в том, что японские корабли подошли очень близко к укреплению «Белый Волк» и занимались установкой мин. 22-я батарея открыла огонь и уничтожила один из японских кораблей. Как гласит запись в дневнике полковника С.А. Рашевского от 26 мая, «батарея № 22 потопила минный транспорт — это все мы видели собственными глазами»{180}. Командир батареи капитан Квантунской крепостной артиллерии А.Н. Вамензон был представлен за удачные действия к Георгиевскому кресту. В ответ командиры двух миноносцев, дежуривших в ту ночь в бухте Тахэ, доложили начальству: один — что выпустил мину, а другой — что не только выпустил, но этой миной попал в транспорт и потопил его. И что при этом командир батареи, освещая их прожектором, мешал им атаковать неприятеля{181}. Командир батареи действительно их освещал, чтобы по ошибке не стрелять по своим, и открыл огонь по транспорту только тогда, когда убедился, «что наши доблестные (миноносцы. — А. Г.) стоят, оба прижавшись как можно ближе к берегу»{182}. Подобный поступок моряков, по выражению мемуариста из числа сухопутных, глубоко всех возмутил. В итоге всего через несколько дней после описываемого события, послужившего очередным «яблоком раздора» для представителей двух основных родов войск, застава от 12-й роты 25-го полка нашла в бухте Тахэ мину Уайтхеда, прибитую волнами к берегу. Выяснилось, что это та самая, которую моряки выпустили в японцев[9]. Морские офицеры вынуждены были отозвать свои рапорты, а гарнизон снова усомнился в компетентности экипажей эскадры.

Трагедия внутри осажденной крепости в своем развитии губительно сказывалась на нижних чинах. Рядовые участники осады страдали не только вследствие борьбы сухопутного и морского ведомств. Сестра милосердия в своем дневнике от 9 мая писала: «В то время как идет война между нами и японцами, то в самом Порт-Артуре возникла война между военным ведомством и Красным Крестом». Красный Крест имел, по мнению мемуаристки, большие запасы перевязочных средств и медикаментов; военное ведомство имело, напротив, недостаток во всем и требовало того, в чем нуждалось, от Красного Креста. Последний помогал, насколько он находил возможным. Что касается морского ведомства, то, по мнению сестры милосердия, оно имело прекрасные запасы и оборудование, но все оставляло исключительно для своих собственных нужд. В итоге сложилась парадоксальная ситуация, когда «Военные госпитали решили принимать исключительно военных, морской госпиталь исключительно моряков; Красный Крест и военных, и моряков, и вольных»{183}. Конечно, такая система была оправдана практикой мирного времени, когда каждое ведомство должно было самостоятельно выделять деньги на содержание своих лечебных учреждений. Но вести раненых с позиций не в ближайший госпиталь, а в ведомственный, или не в тот, где были медикаменты, а куда позволит начальство на основании ведомственной принадлежности — более чем странно. Учитывая, что каждый метр для раненого вызывал боль в потревоженных ранах и отнимал силы, остается только догадываться, скольких не донесли до своего «родного» госпиталя. Не говоря уже про то, что военно-полевая хирургия в силу своей специфики требовала экстренной помощи, ведь японские осколки и шрапнели при выборе новой жертвы не учитывали сложных отношений в русском лагере.

Порой ведомственный конфликт приобретал форму взаимных оскорблений не только между офицерами, но и между рядовыми стрелками и матросами. Показательна следующая сцена: «Унтер-офицер разносил матроса за не отдание ему чести: не видя меня (генерал М.И. Костенко. — А.Г.), он вошел в азарт: “Вы, моряки, не только пр… ваш флот, но даже воинской дисциплины не знаете”»{184}. Порой дело доходило до рукопашных схваток между офицерами эскадры и их сухопутными коллегами: так, в порт-артурском мемуарном комплексе упоминается различными авторами эпизод с нападением на подполковника А.И. Вершинина{185}. Суть инцидента состояла в том, лейтенант М.В. Иванов с двумя сообщниками напали на подполковника Вершинина ночью в спальне его собственной квартиры. Не ожидавшего нападения полусонного офицера спасли вбежавшие на шум доктор Ястребов и уполномоченный Красного Креста С.В. Александровский, случайно заночевавшие на квартире Вершинина. Более того, совершались нападения и на моряков{186}.

Ведомственный конфликт имел продолжение и в лагерях для военнопленных, и по пути в Россию после окончания боевых действий. Зауряд-прапорщик Ф.И. Шикуц, находясь в японском плену в г. Фукуяме, где совместно содержались матросы и сухопутные нижние чины, описывал частые конфликтные ситуации. В качестве причины драк в дневнике Ф.И. Шикуца называлось нетерпимое отношение сухопутных нижних чинов, которые ставили в вину морякам то, что «флот чуть не без бою покорился японцам»{187}. Благодаря необоснованно щедрому материальному обеспечению матросы обладали неплохими личными деньгами, это в свою очередь позволяло сухопутным предполагать, что моряки после затопления судов Порт-Артурской эскадры «набили карманы казенным добром»{188}. Зачастую по вине зачинщиков беспорядков из числа матросов 1-й Тихоокеанской эскадры русским военнопленным ужесточали условия содержания, что только прибавляло негативные краски к образу военного моряка{189}. При этом флотские офицеры упрекали сухопутных в том, что они не могли «драться на суше и отдавали позицию за позицией»{190}. Если верить дневниковым записям зауряд-прапорщика Ф.И. Шикуца, то «баталия с установлением фонарей под глазами и прочими атрибутами» случались раз в несколько суток{191}. И после двух месяцев плена «мы (сухопутные офицеры. — А. Г.) привыкли к подобным происшествиям»{192}. Совместное возвращение из плена не привело к улучшению взаимоотношений между двумя основными родами войск, а только способствовало укреплению в сознании сухопутных офицеров и нижних чинов негативного образа военного моряка. Поручик запаса князь В.В. Оболенский, не кадровый сухопутный офицер, имел возможность составить непосредственное представление о моряках, уже возвращаясь с войны. Вопреки графику движения матросы требовали пропустить их эшелон вне очереди{193}. Начальник сухопутного эшелона посчитал справедливым строго придерживаться графика движения{194}. Матросы попытались убить офицера, за которого заступились солдаты его роты{195}. Так как морские офицеры, «ни разу не выглянувшие на творившиеся безобразия», самоустранились и не предприняли мер по удержанию матросов, дело обернулось побоищем{196}. Матросы «взломали контрольный аппарат и, имея на паровозе собственных механиков, укатили дальше»{197}. Записки поручика В.В. Оболенского заканчивались описанием пути следования эшелонов по Сибири, где на каждой крупной станции походный дневник поручика пополнялся сведениями о бесчинствах возвращавшихся матросов.

Участник Русско-японской войны капитан 2 ранга В. Семенов считал, что в формировании негативного образа военного моряка и даже откровенно враждебных настроений были виноваты высшие начальники, так как «упорно внушали сухопутным мысль, что в промахах флота виноваты не высшие начальники, а негодный материал (команда и офицеры), бывший в их распоряжении!»{198} Генерал-майор М.И. Костенко также указывал на высшее начальство, но в ином ракурсе: «моряков он (наместник Е.И. Алексеев. — А. Г.) стремился поставить на первом плане и дать им преимущественное положение перед армией…»{199} В письме жене от 14 декабря из осажденного Порт-Артура капитан 2 ранга Н.О. Эссен писал, предвидя дальнейшую реакцию сухопутных участников событий Русско-японской войны: «К тому же нас всех, моряков, вероятно, будут все бранить, не разбирая, что каждому из нас пришлось вынести за эту войну, в которой мы, благодаря высшим начальникам, были поставлены в самое неблагоприятное и даже безвыходное положение»{200}. Офицеры флота, такие как А.П. Штер и Н. Максимов, перекладывали ответственность на командиров 1-й Тихоокеанской эскадры, чьи более чем осторожные действия подавали повод к обвинениям моряков в бездействии{201}. Лейтенант А.П. Штер, вахтенный начальник крейсера 2-го ранга «Новик», был, на наш взгляд, достаточно объективен в оценках своих действий и вклада коллег в обороноспособность крепости. Он указывал в своих воспоминаниях на то, что деятельность флота сводилась к сторожевой службе миноносцев да отражению атак японских брандеров{202}. Лейтенант А.П. Штер считал, что виноваты в пассивном характере действий 1-й Тихоокеанской эскадры были не офицеры и нижние чины флота, а командование эскадры. По его мнению, начальство ни разу не решилось на серьезное дело. Согласно воспоминаниям А.П. Штер, выступало «желание сохранить как можно больше кораблей и людей и свою собственную жизнь в придачу»{203}.

Основываясь на анализе как многочисленных источников личного происхождения, так и материалов военного делопроизводства, можно с уверенностью утверждать, что в глазах представителей сухопутного гарнизона Порт-Артура сформировался достаточно негативный образ офицера флота и военного моряка. Но на фоне обобщенного образа в тех же офицерских воспоминаниях фигурировали в виде исключений конкретные личности офицеров флота, о которых авторы отзывались достаточно положительно. В воспоминаниях генерала А.М. Стесселя — С.О. Макаров, генерала М.И. Костенко — командиры кораблей Н.О. Эссен и М.Ф. Шульц, командовавшего батальоном А.Н. Голицынского — лейтенант Н.Л. Подгурский. Наличие в источниках личного происхождения на фоне общего явно негативного образа военного моряка конкретных офицеров флота, которых авторы мемуаров аттестовали исключительно положительно, свидетельствует о возможности сглаживания разногласий и преодоления ведомственных конфликтов.

После знакомства с разногласиями, возникшими при обороне крепости между сухопутными и моряками, возникает некое ощущение того, что морские офицеры volens-nolens согласны были превратить Порт-Артур в сплошной редут, как во времена Севастопольской обороны. Адмиралы не были против того, чтобы свезти все орудия на берег, а команды влить в число стрелков, как это происходило в Крымскую войну 1853-1854 гг. Сложившаяся в тот момент ситуация и технические возможности флота в начале XX в. позволяют сравнить тягу чинов флота к сухопутному театру боевых действий с разжиганием костра тысячными денежными купюрами.

Подведем итоги первой главы. Расположенный на оконечности узкого полуострова, подвергавшегося нападениям неприятельского флота, и изолированный от главного театра военных действий, Порт-Артур, конечно, не мог служить опорой или базой для широких операций полевых войск русской армии в Маньчжурии. Поэтому рассматриваемый как сухопутная крепость Порт-Артур не представлял никакой стратегической ценности для русских маньчжурских армий, действовавших на севере. В ситуации отказа 1-й Тихоокеанской эскадры от активных боевых действий сухопутное командование считало вполне уместным поднимать на рассмотрение вопрос о прекращении обороны. Но следствие по делу о сдаче Артура оказалось направленным на сухопутных начальников в лице генералов A.M. Стесселя, К.Н. Смирнова, А.В. Фока и др., совершенно забывая о том, что Порт-Артур первоначально был взят в аренду как незамерзающая база флота. Сухопутный гарнизон выполнял, по сути, функции защиты 1-й Тихоокеанской эскадры от возможного внезапного нападения со стороны суши, пока та находилась в гавани, и не более того. Видимо, на многих мемуаристов из числа сухопутных защитников Порт-Артура оказала влияние эта несправедливость порт-артурского процесса, и потому острые полемические сюжеты о роли флота и военных моряков 1-й Тихоокеанской эскадры занимали в их мемуарном наследии не последнее место.

Подробная реконструкция событий, связанных с обороной Цзиньчжоу, позволяет опровергнуть устоявшуюся в историографии точку зрения о том, что генерал-лейтенант А.В. Фок предал 5-й полк, гарнизон крепости или даже Россию. Просто он, как никто другой, понимал, что без поддержки флота части 4-й стрелковой дивизии превратились бы в прямом смысле в безответные мишени для японских военных кораблей. И рядовые, и офицеры расстреливались бы как на учении, а враг не нес бы потерь, что, собственно, и произошло с 5-м полком при отступлении с позиций на Цзиньчжоу. Видимо, основной части военных историков, которые являлись теоретиками, далекими от понимания контекста изучаемого события, сложно восстановить, что чувствовал в тот момент генерал. В свою очередь, советские историки и военные, приученные опытом Гражданской, Зимней (финской), а потом и Великой Отечественной войны к мысли о необходимости выполнения приказа, не считаясь ни с какими людскими потерями, никак не могли согласиться с тем, что генерал мог, заботясь о нижних чинах, отвести с позиций целую дивизию. Высокий уровень корпоративной культуры полков и соединений императорской армии игнорировался указанными авторами, поэтому и сберегавший «родную» 4-ю дивизию А.В. Фок изображался карикатурным предателем, хотя таковым не являлся.

Сопоставление конкретных фактов из истории Русско-японской войны с образом военного моряка, отображенного в воспоминаниях представителей сухопутной армии, позволяет утверждать, что в основе возникновения негативного образа лежало нарушение моряками традиционных для офицерского корпуса русской армии представлений о военно-профессиональной этике.

Конфликт между представителями сухопутной армии и военно-морского флота выходил за рамки личных взаимоотношений высших офицеров, так как источники личного происхождения демонстрируют развитие конфликтных ситуаций, начиная с нижних чинов до высших офицеров включительно. Это позволяет нам сделать вывод о разногласиях по вопросу обороны Порт-Артура как ведомственном конфликте. Противоречия между представителями двух военных ведомств, имевшиеся в мирное время, уже во время войны привели к множеству конфликтных ситуаций, мешавших успешному ведению боевых действий.

Состояние перманентного конфликта внутри крепости, рискующее перерасти в открытое боевое столкновение, также должно учитываться теми многочисленными историками, которые считают, что не все ресурсы к сопротивлению русским гарнизоном крепости были использованы.

Судебное разбирательство по делу о сдаче Порт-Артура шло по пути особых условий для моряков. Изъятие адмиралов из числа начальников, преданных суду по порт-артурскому делу, поставило их в выгодное, с точки зрения сухопутных участников обороны, положение свидетелей. Это придало всему процессу характер некоторой односторонности. Действия флота, по существу своему тесно связанные с обороной крепости, не подвергались рассмотрению на судебном процессе даже в таких случаях, когда они непосредственно влияли на те или другие распоряжения сухопутных начальников{204}. Например, отказ от поддержки 5-го Восточно-Сибирского стрелкового полка при обороне так называемой Цзиньчжоуской позиции, на подступах к Порт-Артуру и пр. Моряков не обвиняли в преступном по своей халатности затоплении судов на мелководье во внутреннем бассейне гавани Порт-Артур. Но официальное следствие со слов адмиралов Р.Н. Вирена и И.К. Григоровича приняло каноническую точку зрения, будто бы моряки все сделали так, как того требовали интересы службы и долга. На процессе адмирал Вирен показал как свидетель, что уже после взятия горы Высокой японцами моряки, страдая от попаданий 11-дюймовых осадных тяжелых орудий, готовились к уничтожению кораблей и движимого имущества. Советом всех командиров судов, флаг-инженера-механика, корабельного инженера и минных офицеров под председательством контр-адмирала Вирена решено было употребить для вывода из строя судов мины Уайтхеда, разместив их по две под кормой и по возможности под башнями больших орудий, а также в машинном и котельном отделениях. Вся подготовительная работа была поручена минным офицерам под общим наблюдением командира броненосца «Полтава» капитана 1 ранга Успенского. А каждый командир судна должен был проверить успешность степени выполнения работ по подрыву судов эскадры. Контр-адмирал Р.Н. Вирен указывал следствию и на тот факт, что он приказал также портить и орудия, подрывая их небольшими зарядами или наливая в канал кислоты. Командир порта Порт-Артур контр-адмирал И.К. Григорович засвидетельствовал суду об отдаче им распоряжения потопить портовые суда, плавучие средства и уничтожить склады минного городка, мастерские, орудия, флаги и документы. На самом деле большинство кораблей 1-й Тихоокеанской эскадры были затоплены в гавани Порт-Артура, как и в случае с легендарным «Варягом», так, что основные узлы и механизмы не были повреждены или уничтожены. Характерные примеры: броненосец «Ретвизан» был успешно поднят японцами в сентябре 1905 г. и под именем «Хизен» прослужил до 1922 г.{205} Броненосцы «Пересвет» и «Победа» также введены в строй как броненосцы береговой обороны: «Сагами» и «Суво»[10]. «Сагами», повторяя судьбу «Варяга», был выкуплен Россией у Японии во время Первой мировой войны и под прежним названием по пути на север подорвался на мине и затонул{206}. Эскадренный броненосец «Полтава» был поднят японцами в июле 1905 г. и в 1907 г. введен в строй под именем «Танго» как броненосец береговой обороны. Минные крейсера «Всадник» и «Гайдамак» подняты японцами и названы «Макигумо» и «Сикинами»{207}.

Во многом конфликт сухопутного гарнизона и моряков в Порт-Артуре сводился к вопросу о том, какую роль призвана была играть эскадра в тех условиях. Адмирал Е.И. Алексеев, поставленный до начала войны во главе всех вооруженных сил на Дальнем Востоке, признавал море главным театром военных действий в случае столкновения с Японией{208}. В свою очередь, вице-адмирал С.О. Макаров, ратовавший за активные действия флота, после своего назначения в Порт-Артур требовал подчинения коменданта крепости командующему флотом, пока эскадра оставалась в Порт-Артуре{209}. Во время судебного процесса была оглашена переписка наместника, согласившегося с мнением Макарова, и военного министра А.Н. Куропаткина. Генерал А.Н. Куропаткин высказался на подобное предложение отрицательно. Телеграммой от 29 февраля 1904 г. за № 609 он ответил наместнику, что считает неудобным подчинение начальника сухопутных войск командующему флотом{210}. Мотивировал свой отказ А.Н. Куропаткин тем, что последний, будучи моряком, не сможет быть в достаточной степени ознакомлен с техникой ведения военных действий на сухопутном театре войны. Генерал-адъютант А.Н. Куропаткин в итоге способствовал нарушению единоначалия. В итоге Порт-Артур встретил врага, имея двух самостоятельных начальников в лице командующего флотом и начальника крепостного района. Весь драматизм ситуации в том, что после китайской кампании, в которую флот занимался переброской сухопутных соединений, а также сам высаживал десанты, выяснились все возможные недостатки плохой координации. Адмирал Е.И. Алексеев в своем рапорте отмечал, что «опыт настоящей кампании (китайской 1900-1901 гг. — А. Г.) указал всю целесообразность объединенного командования морскими и сухопутными силами, так как успех действий обеих сил тесно связан между собою и взаимно дополняет друг друга»{211}. Интрига состояла еще и в том, что командир Тихоокеанской эскадры подчинялся в командном отношении на тот момент главнокомандующему адмиралу Е.И. Алексееву, а комендант Порт-Артура — командующему Маньчжурской армией А.Н. Куропаткину. Между штабами наместника и Куропаткина в свою очередь сложились недружелюбные отношения, мешавшие успешному взаимодействию и достижению желанной победы. Но взаимоотношения наместника адмирала Е.И. Алексеева и генерала А.Н. Куропаткина — это уже предмет изучения для отдельной книги.

* * *

Ведомственный конфликт очевидно противоречил интересам России. Военные действия способны как в определенных случаях свести к минимуму ведомственные противоречия, так и, наоборот, способствовать их обострению. Война 1904-1905 гг. дала мощный толчок для выплеска наружу взаимных претензий морского и сухопутного ведомств, накопившихся к началу XX в. Обусловлено это было тем, что в условиях «неудачи» обостряется поиск виноватого. За ведомством, как и за учреждением или министерством, стоят, прежде всего, многочисленные фигуры вполне конкретных людей. В свою очередь, высокий уровень корпоративной культуры дореволюционных вооруженных сил в конкретных исторических условиях войны 1904-1905 гг. привел к довольно жесткому обострению ведомственных противоречий. Оборона Порт-Артура служит ярким примером того, как ведомственный конфликт мог влиять на ход боевых действий.

Глава вторая.

ОБОРОНА КРЕПОСТИ ПОРТ-АРТУР В КОНТЕКСТЕ РАЗНОГЛАСИЙ СРЕДИ ВЫСШЕГО КОМАНДНОГО СОСТАВА РУССКОГО ГАРНИЗОНА

…здесь много человеческого, слишком человеческого, освободиться от которого трудно[11].

Главная цель этой главы — взглянуть объективно на события обороны крепости Порт-Артур и попытаться раскрыть внутренний контекст этих событий, избегая устоявшихся оценок. Огромное значение мы придаем попытке очертить ситуацию некоей «особой вежливости». Именно в таком положении оказались два генерал-лейтенанта (A.M. Стессель и К.Н. Смирнов), находившееся в одинаковых чинах, что сделало возможным для них апелляцию к неформальным способам удержания командных полномочий.

Приступая к анализу конфликтов и взаимоотношений среди высших офицеров в Порт-Артуре, мы считаем необходимым обратить внимание читателя на особенности определения роли персонажа в военной истории. В военной истории немало случаев, когда полководец получает оценку своих действий, подчас несопоставимую с его реальными достижениями на поле боя. Явление «назначения» героя характеризует уровень исследовательской проработки темы, ибо, как правило, означает в той или иной степени уход от анализа объективных причин явления. Проигранные или неудачные военные кампании обостряют поиск виновного и потому очень быстро формируют список героев и антигероев. Основанием для причисления к категории «спаситель Отечества» или «предатель» служили чаще всего факторы, лежавшие вне сферы профессиональных навыков и умений, то есть военных заслуг как таковых. Говоря о ситуации назначения на должность героя или антигероя во время Русско-японской войны, следует учитывать возросшую по сравнению с предыдущими войнами роль прессы, которая к тому времени приобрела значительный потенциал для формирования общественных настроений. Влияние газет хорошо прослеживается на эпизоде, известном как «подвиг “Варяга”». Бой при Чемульпо описывался журналистами как героический подвиг моряков, заметный вклад в русскую военную историю. Возвращение варяжцев на родину превратилось в помпезное шоу{212}. Причем различные варианты песен о «Варяге» занимали все потенциальные ниши аудиовосприятия: от официальных морских парадов до народных гуляний. Сам того не желая, капитан 1 ранга В.Ф. Руднев, командир крейсера «Варяг», был «определен» в герои, но корпорация морских офицеров его «подвига» не приняла, и он вынужден был выйти в отставку. Известно, что сын В.Ф. Руднева также покинул Морской корпус из-за отношения своих товарищей к бою «Варяга»{213}. Юношу изводили постоянными вопросами о том, почему «Варяг» был поднят японцами и пр. Но сын генерала А.М. Стесселя — Александр Анатольевич Стессель сделал успешную военную карьеру и в Первую мировую войну достиг чина генерал-лейтенанта, что, видимо, позволяет нам говорить о том, что его отца как предателя военная среда не воспринимала. Волна ангажированных лубочных публикаций, не превышающих объем 10-15 страниц каждая, подняла генерала П.И. Мищенко на постамент героя{214}. Хотя профессиональные военные{215}, участники боевых действий в Маньчжурии{216}, и дореволюционные историки{217}оценивали его самостоятельную операцию против железнодорожной станции Инкоу как полный провал, среди участников Русско-японской войны эта операция обозначалась ироничным словосочетанием «наполз на Инкоу». С сухопутными порт-артурскими начальниками произошел тот же эффект, но с обратным знаком. Генерал А.В. Фок, усмирявший во Владивостоке солдатские выступления в 1905 г.{218} и имевший до Русско-японской войны опыт службы в жандармском корпусе{219}, не мог стать «удобным» героем в условиях захлестнувшей общество антиправительственной критики и пр. Генералы A.M. Стессель и А.В. Фок стали антигероями, в рамках концепции преждевременной сдачи крепости Порт-Артур. Оборона крепости конструировалась государством и определенными политическими силами как преждевременная, а потому и позорная сдача врагу. С другой стороны, сами военные оценивали оборону Порт-Артура как самоотверженный подвиг гарнизона. Порт-артурцы не считали недостатки A.M. Стесселя, проявленные в руководстве обороной крепости, основной причиной ее падения{220}.

Канонизированный государством, публицистикой, прессой и историографией{221} образ генерала Р.И. Кондратенко подвергался критике на страницах воспоминаний участников борьбы за крепость Порт-Артур{222}. Но уже в 1905 г., вскоре после окончания войны, прах Романа Исидоровича Кондратенко был перевезен в Санкт-Петербург и торжественно захоронен в Александро-Невской лавре, средства на сооружение часовни на могиле Кондратенко были отпущены по высочайшему повелению{223}. В честь генерала был установлен обелиск в Николаевском инженерном училище. Именем Кондратенко были сразу названы корабль Балтийского флота и 25-й Восточно-Сибирский стрелковый полк, который после войны дислоцировался в Иркутске. На карте Владивостока появился полуостров Кондратенко.

Было бы несправедливым упущением считать, что только порт-артурцы оценивали боевые действия на Квантунском полуострове как подвиг. Так, в краткой полковой истории воевавшего в Маньчжурии 140-го пехотного Зарайского полка события осады крепости оцениваются как пример мужества и доблести: «20 декабря 1904 г., как известно, пал осажденный японцами Порт-Артур. Храбрые защитники его 8 месяцев отбивали 100-тысячную враждебную армию, но силы их иссякли: и для героев есть невозможное»{224}. Анализ мемуарного наследия воевавших в составе маньчжурских армий русских офицеров указывает на то, что падение Порт-Артура воспринималось ими как явление, объясняющееся объективными законами военного искусства{225}. На страницах самого авторитетного военного периодического издания того времени, «Русского инвалида», всерьез ставился вопрос о замене в публикациях, посвященных обороне Порт-Артура, термина «сдача» более адекватным, по мнению профессиональных военных, термином «падение».

§1.

К ПОСТАНОВКЕ ПРОБЛЕМЫ: ИСТОРИОГРАФИЯ ОБОРОНЫ ПОРТ-АРТУРА

Дореволюционные историки были ограничены жесткими рамками судебных решений дела о сдаче крепости Порт-Артур. Поэтому обвинительный акт громкого процесса о сдаче Порт-Артура не позволил им непредвзято относиться к оценке вклада в оборону крепости A.M. Стесселя, А.В. Фока, К.Н. Смирнова и др. Уже тогда была выработана определенная схема описания событий обороны крепости. Основу этой схемы составляет концепция преждевременной сдачи крепости Порт-Артур японским войскам. Виновными в этой преждевременной сдаче были определены генерал A.M. Стессель и генерал А.В. Фок. Причем цепь логических выводов и рассуждений о стратегической значимости Порт-Артура и его преждевременной сдачи врагу заканчивалась поражением русских войск в ходе Мукденской битвы{226}. Гипертрофированное представление о значении крепости Порт-Артур объяснялось во многом желанием сравнить оборону Севастополя в Крымскую войну с обороной крепости Порт-Артур в Русско-японскую{227}. Описание обороны Порт-Артура в представлениях дореволюционных историков предлагало два основных способа подачи и изложения материала.

1) Вследствие гибели талантливого начальника сухопутной обороны крепости Р.И. Кондратенко{228} оборону Порт-Артура возглавили не очень талантливые генералы (А.В. Фок и A.M. Стессель), чьи профессиональные навыки, продемонстрированные в ходе оборонительных операций, позволяли исследователям заявить об их якобы полной некомпетентности в вопросах обороны крепостей. Собственно, это и послужило основной причиной преждевременной сдачи крепости Порт-Артур{229}. В этом варианте описания обороны Порт-Артура генералу К.Н. Смирнову отводится роль одаренного, но нерешительного генерала, после гибели Р.И. Кондратенко потерявшего возможность влиять на принятие решений{230}. Конфликт среди порт-артурских военачальников реконструируется как конфликт способного и неспособных генералов{231}.

2) Отправной точкой второго варианта, так же как и первого, являлась внезапная гибель генерала-патриота Р.И. Кондратенко, развязавшая руки предателям в лице генералов А.В. Фока и А.М. Стесселя{232}. Конфликтные взаимоотношения в рамках данной вариации не что иное, как борьба верного чувству долга генерала ( К.Н. Смирнов) и генералов-предателей (А.В. Фок, А.М. Стессель). Мотив предательства сторонники данной интерпретации взаимоотношений высших офицеров крепости не приводят, ссылки на источники, подтверждающие факт измены со стороны А.В. Фока и A.M. Стесселя, отсутствуют. Но описание измены руководства крепости в лице генералов A.M. Стесселя и А.В. Фока закрепилось в работах в качестве универсальной аксиомы. Такой подход также характеризовало полное пренебрежение контекстом изучаемого события. В.А. Апушкин считал, что «решение Стесселя сдаться явилось полною неожиданностью» для защищавшихся и для атакующих{233}. Приведем еще одну очень характерную цитату из работы преподавателя военной истории и тактики Киевского военного училища В.А. Черемисова: «Вопрос о том, могла или не могла крепость держаться долее с этими средствами, бесполезен: для всякого военного, считающего себя достойным носить мундир своей армии, решение могло быть только одно — обороняться до последнего сухаря и до последней капли крови»{234}. Систематическим анализом воспоминаний самих участников обороны исследователи не занимались, но при этом позволяли себе высказывания от их лица.

В советский период обе интерпретации были объединены. Историки в контексте изучения «поражения царизма» предлагали читателю, подготовленному официальной пропагандой, образ бездарных военачальников либо поднимали на щит лозунг измены Родине со стороны сухопутных начальников (кроме генерала Р.И. Кондратенко). Причем мотив измены со стороны «царских сатрапов», как, впрочем, и источник, послуживший основой для подобной оценки, нельзя найти ни в одной научной работе по Русско-японской войне 1904-1905 гг., вышедшей в СССР{235}.[12] Зато в литературном произведении А.Н. Степанова указывается на прямой подкуп как на причину сдачи крепости Порт-Артур: «Господин Шубин, ставший майором Тодзима, вел деловой разговор с Фоком, который, как всегда, ничего не пил, кроме воды. Попросив разрешения встать, они отправились в кабинет. “Имею честь передать вашему превосходительству чек на обусловленную сумму на японский банк. На нем вы увидите подпись самого принца Коноэ, члена нашей божественной императорской фамилии”, — протянул он листок, исписанный иероглифами. “Хотя бы небольшой аванс наличными”, — попросил генерал (генерал-лейтенант Фок. — А.Г.). “В счет аванса мы засчитали те золотые вещи, которые хранились в Артуре после китайского похода и которые сейчас упакованы вместе с вещами генерала Стесселя”, — бесстрастно ответил японец»{236}. Для формирования «коллективного» представления о событиях и персонажах литературное произведение, визуальные образы, созданные художниками и пр., имеют гораздо большее значение, чем научные труды. И более того, влияют и на сами научные труды в той или иной степени. Под влиянием скульптурной композиции в память о подвиге миноносца «Стерегущий» во время Русско-японской войны, изображающей открытие клапанов затопления уцелевшими матросами, в серьезные труды по военно-морской истории попадет соответствующее описание изобретенного подвига. И только потом историки флота осознают, что на миноносце той модели клапаны затопления не были предусмотрены конструкцией.

Отметим, что тема предателей и шпионов была очень острой в 1930-е гг. в СССР. Впервые в работе А. Вотинова появился целый раздел, посвященный проблеме предательства в Русско-японскую войну{237}. Автор не приводил аргументов или источников, подтверждавших измену со стороны генералов, участников войны. Но тем не менее маркер «царский генерал — обязательно предатель» прочно вошел в построения большинства советских военных историков, писавших об этой войне. Постепенно генералы А.В. Фок и А.М. Стессель на страницах работ советских историков оказались не просто предателями{238}, они был еще и плохо образованы, обучены, трусливы{239}. Единственное исключение в осажденном Порт-Артуре, по мнению советских исследователей, составляли генерал Р.И. Кондратенко и его верные помощники: генералы В.Ф. Белый и В.Н. Гор-батовский{240}. Основным источником для таких выводов у советских историков служили воспоминания английского корреспондента «Daily Mail» Б.В. Норригарда, находившегося при 3-й японской армии генерала Ноги{241}. На наш взгляд, мнение журналиста, который находился вне русского гарнизона, не могло отражать объективно боевых заслуг того или иного русского генерала. Итак, продолжительность обороны крепости связывалась с продолжительностью жизни одного лица — генерала Р.И. Кондратенко{242}. Генерал Кондратенко был вписан в народную память советскими историками и публицистами как герой по целому ряду причин. С одной стороны, Кондратенко объективно был одним из немногих способных генералов, внесших заметный вклад в оборону крепости (но далеко не самым выдающимся). С другой стороны, в советское время саперы и военные инженеры — а генерал Кондратенко закончил в свое время Николаевскую инженерную академию — воспринимались как наиболее передовые проводники большевистских идей в вооруженных силах после «гордости и красы революции» — военных моряков. Якобы именно поэтому, по мнению советских военных историков, «инженерные войска, укомплектованные главным образом из слоев промышленного пролетариата, шли в авангарде революционного движения в армии…»{243}. Объективно немалое число военных инженеров из бывших царских офицеров приняло сторону большевиков, например, известный в связи с событиями Великой Отечественной войны генерал-лейтенант Советской армии Д.М. Карбышев, он же военный инженер, подполковник старой русской армии. Для «великого» казачьего генерала П.И. Мищенко в советском пантеоне памяти места уже не нашлось, ибо в отличие от военных инженеров казачьи войска традиционно использовались в дореволюционной России для усмирения внутренних беспорядков. Но мифу о «Варяге» повезло больше, чем мифу о взятии П.И. Мищенко станции Инкоу. Часть матросов с «Варяга» участвовала в беспорядках на броненосце «Потемкин», а офицеры приняли советскую власть и занимали важные посты. Так, Е.А. Беренс, бывший штурманский офицер крейсера «Варяг», получил первоначально должность морского атташе Рабоче-Крестьянского Красного Флота в Англии, а потом стал первым советским начальником Морского генерального штаба{244}. Старший артиллерист крейсера «Варяг» С.В. Зарубаев с 1919 г. служил инспектором в Высшей военно-морской инспекции{245} и т. д. Поэтому подвиг экипажа крейсера «Варяг» в советское время получил, образно выражаясь, «второе дыхание», обрел новую жизнь на страницах исследований по истории Русско-японской войны.

Источниками, подтверждающими преждевременность сдачи крепости, дореволюционная схема изучения обороны Порт-Артура в советский период обогащена не была. Все это оказалось возможным благодаря ленинским оценкам падения Порт-Артура и Русско-японской войны как таковой.

Современные работы не смогли избежать схематизации в описании событий обороны крепости Порт-Артур и выйти за рамки модели, сформированной предшественниками. Современной историографии Русско-японской войны по большому счету не существует, но имеются работы, претендующие в некоторой степени на научность. В них уже далеко не каждый исследователь позволяет себе говорить об измене в среде высших офицеров крепости[13], но необходимо признать, что фактор бесталанности высших сухопутных начальников гарнизона Порт-Артура доминирует в качестве основной причины падения крепости в работах современных исследователей{246}.

Итак, концепция преждевременной сдачи крепости является доминирующей на всех этапах развития изучения Русско-японской войны 1904-1905 гг. С помощью освободившихся после падения Артура 100 тысячах солдат генерал Ноги в описании всех вышеперечисленных историков играет решающую роль в победе японцев в Мукденском сражении{247}. Кроме того, авторы единодушно указывают на якобы огромное моральное значение обороны крепости: «ибо она давала глубокое удовлетворение стране (России. — А.Г.), оскорбленной в своей национальной гордости неудачами войны»{248}. Объективно Мукденская операция[14] планировалась японским командованием без расчета на силы порт-артурской осадной армии, а сразу японскому командованию удалось перебросить в Маньчжурию только гвардейскую резервную бригаду (20 тысяч человек), оставшиеся части конвоировали пленных и укрепляли разрушенный Порт-Артур{249}. Единственная работа, которая выделяется на фоне стандартного объяснения причин капитуляции Порт-Артура, была подготовлена во Франции в 30-е гг. XX в. русским эмигрантом А.А. Керсновским. Пресс официального судебного решения по делу о сдаче крепости Порт-Артур к тому моменту потерял свою силу, а работы лидеров партии большевиков также не могли повлиять на автора. А.А. Керсновский считал, что общественное мнение и соратники «сурово отнеслись к генералу Стесселю»{250} и неадекватно оценили вклад порт-артурцев в борьбу с Японией. А.А. Керсновский подчеркивал, что дальнейшее сопротивление крепости не могло серьезно повлиять на основной ход боевых действий в Маньчжурии{251}. Кроме того, он единственный исследователь обороны Порт-Артура, обративший внимание на такую важную вещь, как контекст боевых действий: «Прежде всего, генерал Стессель командовал не автоматами, а живыми людьми. Физические и моральные силы этих живых людей достигли в декабре предела, поставленного им природой»{252}. В качестве главного аргумента в пользу невозможности успешной обороны крепости Порт-Артур А.А. Керсновский называл серьезные разрушения оборонительных укреплений, оставшихся в руках защитников, и занятие японскими войсками ключевых высот (г. Высокая) и оборонительных линий (так называемые первая и вторая){253}. Основная вина генерала Стесселя, согласно реконструкции событий обороны крепости А.А. Керсновским, заключалась в преждевременном отступлении войск в крепостной район[15].

Западные историки не были подвержены прессингу ни со стороны общественного мнения, ни со стороны судебного процесса о сдаче крепости Порт-Артур. Полковник французской армии Клеман-де-Грандпре очень тонко подметил: «Немного нужно было, чтобы обратить Стесселя в козла отпущения за все сделанные ошибки. Забывают, что ответственность Стесселя, как полновластного начальника, по справедливости, требует уделить ему и главную часть славы, заслуженной гарнизоном в течение долгих месяцев осады»{254}. В целом европейские историки считали, что Порт-Артур как приморская крепость свою функцию в Русско-японскую войну выполнила, а ее падение связывали с объективными причинами, то есть с численным превосходством японцев, наличием у противника осадных орудий крупного калибра и пр.{255} Работы иностранцев по Русско-японской войне, выходившие в советское время{256}, а также написанные современными авторами{257}, к сожалению, полностью повторяют концепцию преждевременной сдачи крепости Порт-Артур в рамках схемы, предложенной отечественной историографией без ссылок на соответствующие источники. Генералы А.М. Стессель и А.В. Фок представляются как необразованные и бесталанные офицеры, генералы Р.И. Кондратенко и К.Н. Смирнов — как главные защитники крепости.

На наш взгляд, основная проблема заключается в том, что осада Порт-Артура рассматривается под давлением стереотипов, сформированных в разное время. Ни один из 120 допрошенных в ходе процесса о сдаче крепости Порт-Артур свидетелей не говорил о предательстве или измене Родине со стороны подсудимых генералов А.М. Стесселя, А.В. Фока, В.А. Рейса и др. В свою очередь, мемуарно-публицистическая дуэль бывших сослуживцев проходила в поле оценок профессиональных качеств, умений и навыков, но не в поиске предателей{258}. А поведение трех главных фигурантов процесса вообще не укладывается в образы, созданные историографией. Главный «трус» генерал А.В. Фок отправился добровольцем воевать на Балканы. Самый нерешительный из трех обвиняемых, генерал К.Н. Смирнов, дерется на дуэли, получает ранение в живот[16].

Карьера всех трех главных «виновников» якобы провальной обороны крепости также не соответствует ни логике обвинительного акта и процесса по делу о сдаче крепости Порт-Артур, ни огромному массиву литературы, посвященной обороне крепости. В Русско-турецкую войну А.М. Стессель и А.В. Фок, исполняя должности младших офицеров, удивляли своей храбростью сослуживцев. Фок, по словам А.Н. Куропаткина, был известен всему Дунайскому отряду русской армии{259}. Генералы А.В. Фок и A.M. Стессель, оба из семей офицеров, после Русско-турецкой войны подавляли боксерское восстание, Стессель участвовал в операции по деблокированию европейских посольств в Пекине. И вдруг осада Порт-Артура превратила одного боевого офицера в предателя, другого — в труса. Генерал К.Н. Смирнов, главной положительной чертой которого до войны, по мнению начальства, была твердость характера, не смог вступить в должность в соответствии с законом и положениями о крепостях, в связи с чем возникает закономерный вопрос: как разобраться в сложившейся ситуации? Подход, демонстрируемый нашими предшественниками, игнорирует контекст событий, на оборону крепости Порт-Артур смотрят через систему формального старшинства чинов, уставы, положения о крепостях и пр. При этом имевший место конфликт генералов К.Н. Смирнова и А.М. Стесселя оценивается либо как личный, хотя до Русско-японской войны оба генерала не были знакомы, либо как конфликт генерала-предателя ( А.М. Стессель) и честного, но не очень решительного офицера (К.Н. Смирнов).

§2.

КРИТИКА КОНЦЕПЦИИ ПРЕЖДЕВРЕМЕННОЙ СДАЧИ КРЕПОСТИ ПОРТ-АРТУР

Комендант-предатель по логике вещей должен был остаться в плену и просить убежища у японцев. Так, например, сделал комендант Новогеоргиевской крепости в 1915 г., сдавшись немцам после первой недели сопротивления. А.М. Стессель же, наоборот, стремился быстрее добраться в Россию. Широкие слои населения устраивали генералу А.М. Стесселю на пути его следования к Петербургу шумные овации, военный министр выехал навстречу и публично, по христианскому обряду, расцеловал. Старочеркасская станица области Войска Донского поднесла ему звание почетного казака этой станицы, а женское взаимно-благотворительное общество в Петербурге устроило торжественное заседание в честь госпожи В.А. Стессель{260}. Причем если художественная литература предлагала массовому читателю образ не знавшей забот «генеральши»{261}, то на страницах воспоминаний указывается на ее благотворительную работу для нужд раненых в порт-артурских госпиталях{262}. Более того, супруга генерала А.М. Стесселя, Вера Алексеевна Стессель, обращалась при помощи писем к состоятельным знакомым и друзьям для сбора средств в пользу порт-артурских инвалидов{263}. В литературных произведениях образ Веры Анатольевны Стессель преподносится как фигура «серого кардинала», постоянно влиявшего на принятие генералом A.M. Стесселем решений{264}. Мемуаристы же указывают на то, что она организовала во время осады швейную мастерскую для изготовления белья для нижних чинов, устроила также прачечную для мытья солдатского белья{265}. И видимо, такие поступки положительно оценивались гарнизоном и скорее склоняли симпатии нижних чинов на сторону генерала А.М. Стесселя.

В «Биржевых ведомостях» был опубликован женский адрес на имя генерал-лейтенанта А.М. Стесселя, вызвавший, однако, неоднозначную реакцию: «Вы, Анатолий Михайлович, нескольким десяткам тысяч спасли жизнь… вы не дали им бессмысленно, бесцельно погибнуть, ведь все равно Артур пал бы. Теперь все эти люди, спасенные вами, могут царю и Родине еще раз принести свою жизнь так же, как оставшиеся их товарищи в порт-артурских братских могилах. Анатолий Михайлович, подумайте, сколько жен, матерей и детей молятся за вас и благословляют вас, и поверьте, что славный артурский гарнизон в вас грязью не бросает…»{266} Действительно, А.М. Стесселя благодарили за недопущение резни в Порт-Артуре, притом что такой опыт у японской армии уже был. Во время японо-китайской войны 1894 г. японские войска после взятия крепости, тогда принадлежавшей китайцам, отличились жестоким отношением к населению, применением пыток и убийствами мирных жителей{267}. Осажденные не могли об этом не знать. В дневнике О.А. Баумгартен от 26 ноября приводится подробное описание того, как медицинский персонал одного из госпиталей крепости Порт-Артур с ужасом ожидал уличной резни: «…Настроение же наше далеко не праздничное: все предвидят близкий конец! Но какой конец? Что же теперь с нами будет? Крепость, если помощи не дождемся, предполагают взорвать, но вдруг японцы ворвутся: женщин они не пощадят; начнут издеваться над нами… Но нет, этого мы не допустим; мы заблаговременно отравимся! “Знаете что, сестра, — говорит за обедом сестра Маршнер, — я уже говорила с Вильгельмом Петровичем; он нам приготовит сильный яд, чтобы отравиться, в случае если ворвутся японцы; теперь мы можем ожидать это с минуту на минуту”»{268}.

Почти через месяц после возвращения А.М. Стесселя из Порт-Артура военный министр генерал-адъютант В.В. Сахаров, оказавший первоначально такой радушный прием главному руководителю крепости, 13 марта, во исполнение высочайшего повеления, вынужден был «образовать для рассмотрения дела о сдаче крепости Порт-Артур японским войскам следственную комиссию»{269}. И если после окончания Крымской войны на процесс по делу о сдаче крепости Бомарзунд публика и журналисты не допускались, то порт-артурский процесс был открытым. Видимо, публичность судебных слушаний должна была отвлекать внимание широких слоев общественности от последствий революционных брожений, а консервативно настроенной части общества предлагались персонифицированные виновники неудачной войны, чей исход способствовал распространению революции. Кроме того, устраивая гласный формально непредвзятый судебный процесс, власть демонстрировала тем самым некую приверженность букве закона даже вопреки должностям и званиям подсудимых, а ведь такое требование равного суда уже звучало на страницах либеральной периодической печати не один год. С другой стороны, судебный процесс, видимо, должен был приостановить масштабы обличительной военной мемуаристики со стороны бывших участников событий на Дальнем Востоке.

Стержнем критики и обвинений сухопутных начальников является концепция преждевременной или досрочной сдачи, которая вошла в дореволюционную, получила новый импульс развития в советской и остается доминирующей в современной историографии Русско-японской войны. На наш взгляд, она не выдерживает формальной критики. 100 тысяч японских солдат, погибших у стен укреплений крепости Порт-Артур, слишком высокая цена для купленной победы. В осажденном Порт-Артуре находились немецкие военные наблюдатели, в осаждавшей японской армии — английские военные агенты, но ни в английской, ни в немецкой военной печати не ставился и не обсуждался вопрос о том, что среди русского руководства крепости могли находиться предатели, заинтересованные в преждевременном прекращении осады. Английские, французские и немецкие военные специалисты рассуждают о сугубо военно-профессиональных аспектах обороны: особенностях инженерной борьбы, способах использования артиллерийского огня и т. п.{270}

Вообще поражает наличие некоего дуализма в оценках событий обороны крепости Российским государством. С одной стороны, ввели нагрудный знак для участников обороны Порт-Артура и разрешили публиковать материалы стенографического отчета слушаний дела о сдаче крепости Порт-Артур с формулировкой: «Помимо обстоятельств, соприкасающихся с деятельностью указанных четырех генералов, на суде выяснились весьма многие подробности героической борьбы за Порт-Артур»{271}. В то же время выносится довольно жесткий приговор главному руководителю обороны крепости. На наш взгляд, сухопутные начальники крепости Порт-Артур оказались заложниками «победного» нарратива русской военной истории. Так, за всю историю русской сухопутной регулярной армии до Русско-японской войны был только один случай добровольной капитуляции крепости. Такой крепостью были Бомарзундские укрепления на Аландских островах, капитулировавшие перед англо-французскими войсками во время Крымской войны в 1854 г. Во многом ситуация с осадой Порт-Артура напоминает оборону крепости Бомарзунд. Как и в Порт-Артуре, укрепления на Аландских островах не были достроены{272}, а противник обладал кроме численного превосходства более мощной артиллерий, позволявшей безнаказанно разрушать форты и уничтожать обороняющихся на дальней дистанции и не нести при этом потерь{273}. Ресурсы к сопротивлению крепости Бомарзунд имелись, как, впрочем, и в Порт-Артуре, но Я.А. Бодиско, комендант крепости Бомарзунд, посчитал дальнейшее сопротивление хотя и возможным, но бесполезным. Собственно, генерал А.М. Стессель обосновывал капитуляцию крепости Порт-Артур нежеланием бесполезного истребления защитников.

В 1855 г. была произведена проверка действий Аландского гарнизона. Выяснилось, что генерал-майор Бодиско сдал неприятелю Аландские укрепления, когда в главном форте не было сделано ни одной бреши и когда гарнизон форта не выдержал ни одного приступа{274}. Такая сдача формально на основании ст. 89 Инструкции комендантам крепостей считалась преступлением и, согласно Своду Военных постановлений, каралась смертною казнью. Вследствие этого высочайше учреждена была в Гельсингфорсе особая комиссия для расследования дела. Комиссия допросила всех офицеров и чиновников Аландского гарнизона, устраивала очные ставки для выяснения противоречий и пришла к выводам, что гарнизон форта по поводу решения военного совета сдаться неприятелю не выразил негодования; об этом негодовании ходили слухи, которые, однако, не подтвердились. Все офицеры единогласно утверждали, что гарнизон «хотя мог сопротивляться еще лишь самое короткое время, но это бездейственное сопротивление его имело бы последствием совершенное истребление гарнизона без всякого вреда неприятеля»{275}. Наконец, следственная комиссия нашла, что «участь, постигшая Аландские укрепления, была неизбежна», так как укрепления не были достроены и лишь в некоторых частях представляли крайне незначительную совокупную оборону. Главным выводом стало утверждение, что сдача Аландских укреплений одним днем раньше не могла причинить государственной безопасности никакого вреда, между тем как сдача одним днем позже могла привести к бесполезному истреблению нескольких сотен храбрых верноподданных воинов{276}. Таким образом, на основании ст. 84 и 98 Общей инструкции комендантам были освобождены от ответственности все чины Аландского гарнизона, «так как все они, при обороне укреплений, соблюдали обязанности по долгу чести и присяги»{277}.

Суд признал доказанным обвинения А.М. Стесселя в том, что он сдал крепость японцам, не употребив всех средств к ее дальнейшей обороне, в бездействии власти и дисциплинарном проступке. Из приложенных к показаниям генерал-майора В.Н. Горбатовского и полковника А.М. Хвостова ведомостей видно, что с 23 по 25 декабря 1904 г. сдались японцам в плен: 747 офицеров, чиновников и зауряд-прапорщиков и 23 131 нижний чин. Из них: стрелков — 12 035, артиллеристов — 4410, матросов — 5818, саперов — 626, казаков — 177 и принадлежавших к различным штабам — 65. Ко дню капитуляции крепости Порт-Артур, то есть к 20 декабря, насчитывалось больных и раненых во всех врачебных учреждениях крепости 8336 человек, в околодках (врачебный пункт при воинской части. — А. Г.) и слабосильных командах — 5313 человек, всего 13 649 человек{278}. Если к этому числу присоединить цифру больных и раненых, поступивших в команды и околодки после сдачи крепости до 29 декабря, число которых равнялось 1468 человек, то общая численность больных и раненых, оставленных в Порт-Артуре, достигала 15 117.{279} Таким образом, боеспособными оставались 8014 человек, включая в эту категорию всех штабных и даже нестроевых офицеров и нижних чинов. Общая протяженность линии обороны составляла 20 километров. Грубый подсчет показывает: каждые два с половиной метра позиций оборонял один человек. При условии общего штурма превосходящим противником несложно предсказать итог. Допустим, что комендант решился бы продолжить сопротивление и с такими силами противостоять японцам, и потому рассмотрим средства обороны, имевшиеся к тому моменту в распоряжении гарнизона. Из общего числа запасов исключим продовольствие морского ведомства, которое отказалось поделиться с сухопутным гарнизоном (данный вопрос был подробно рассмотрен в первой главе. — А.Г.). В итоге в распоряжении сухопутных начальников оставалось: круп — на 18 дней, муки — на 23 дня, сушеных овощей — на 45 дней, сахару — на 15 дней{280}. Мясных консервов оставалось 1767 пудов{281}, что в пересчете на килограммы позволяет утверждать: на одного человека всего приходилось приблизительно 1 кг 210 г мясных консервов. Поэтому мясных порций хватило бы примерно на 21 день при условии потребления мяса не чаще двух раз в неделю. Таким образом, преждевременность сдачи крепости определяется, согласно продуктовым запасам, условным сроком в две недели. Но при этом остается непонятным, как снабжалось мирное население крепости, не успевшее ее покинуть. Сестра милосердия О.А. Баумгартен в своем дневнике от 10 октября, то есть за два месяца до падения крепости, очень ярко характеризовала ситуацию в Порт-Артуре: «Давно пора, чтобы наступил конец осады. Скоро все будут голодать. Провизия стала необыкновенно дорога, да и негде ее достать. Курица стоит десять, а то и пятнадцать рублей; маленький поросенок — двадцать рублей; бутылка молока, наполовину разбавленная водой, стоит рубль, да и то говоришь спасибо, когда ее достанешь! Масла сливочного, да и столового, нигде не найти. На прошлой неделе продавалась старая, но еще годная корова; спрашивали за нее тысячу двести рублей!»{282} Для сравнения, в мирное время в столичном Петербурге обед из трех блюд в гвардейском офицерском собрании Семеновского полка обходился в 90 копеек{283}. А во время несения караулов в местах постоянного расположения размер суточных денег штаб-офицеров и обер-офицеров составлял 60 и 30 копеек соответственно{284}. В ходе процесса выяснилось, что нужды гарнизона обеспечивали 2500 лошадей{285}. Общеизвестно, что лошади для поддержания состояния работоспособности требуется 5-6 кг овса при условии дополнительного кормления ее сеном и прикормкой. Согласно Положению о продовольствии войск в военное время (Приказ по Военному ведомству 1899 г. № 346), суточная дача фуража на 1 лошадь в русской армии производилась по двум разрядам: обыкновенному — овса 13 фунтов 72 золотника и сена 1 фунт, уменьшенному — овса 12 фунтов и сена 10 фунтов{286}. Даже по уменьшенному разряду лошади полагалось, таким образом, 4,86 кг зерна и 4 кг сена. В распоряжении интендантств имелось к концу осады всего 68 пудов овса (1088 кг){287}, чего хватило бы на одни сутки для 181 лошади, запасов сена в крепости было настолько мало, что оно вышло еще до подписания капитуляции (причем сено было прошлогодним). Количество лошадей и данные о наличии на складах лошадиного корма несопоставимы. Мы приводим эти данные, так как массовый падеж или забой лошадей означал, как правило, ситуацию крайних продовольственных трудностей. Причем мясо лошадей оказавшиеся в трудном положении солдаты не употребляли, забой конского состава означал, что лошадей нечем было кормить. Овес, подвергнутый операции шелушения и сплющивания, давал полноценную овсяную крупу для приготовления знаменитой овсяной каши. Одна лошадь съедала за день столько овса, сколько хватало одному солдату примерно на пять дней. Непонятно, как и чем питались две тысячи лошадей в крепости Порт-Артур. Вряд ли удастся когда-либо выяснить достоверность сведений, отображенных в военных документах. Ибо вполне вероятно, что количество запасов на складах не соответствовало количеству единиц хранения в отчетах ответственных лиц. Интендантская служба от других родов войск отличалась высокой степенью коррупции, широкими масштабами казнокрадства и безнаказанностью. Но тем не менее, хотя мемуары защитников крепости Порт-Артур свидетельствуют о низком качестве пищевых продуктов, использовании конского, ослиного мяса и других суррогатов{288} для приготовления пищи, мы обязаны четко представлять, что голода как такового нижние чины и офицеры не испытывали. Более того, каждый защитник крепости регулярно три раза в день получал горячую пищу, хотя, конечно, по питательным качествам и иным характеристикам она объективно уступала показателям мирного времени.

Срок сопротивления крепости может быть рассчитан только условно, ведь нет никаких гарантий, что, имея многократное преимущество, японцы не смогли бы взять Порт-Артур раньше времени, рассчитанного из соотношения оставшихся в крепости запасов продовольствия и военного снаряжения. Ружейных патронов, согласно показаниям генерала К.Н. Смирнова, оставалось 7 млн. штук{289}. На первый взгляд крупная цифра, но если ее разделить на общее число нижних чинов и офицеров гарнизона, то получится примерно по 293 патрона на одного бойца. Если учесть, что на отражение штурма солдат тратил приблизительно 300 патронов[17], то становится очевидно, что гарнизон находился на грани катастрофы. Если разделить не на общее число, а только на сохранивших боеспособность 8014 человек, то получим 873 патрона. Значит, условно срок обороны крепости увеличивался до двух с половиной штурмов. Сколько это в пересчете на дни — два штурма? Ответ не может быть найден, поскольку это зависело от воли наступающего противника: могли штурмовать раз в неделю, могли каждый день: первый штурм утром, второй вечером. Мы считаем, что, конечно, следует признать наличие внушительного запаса патронов в крепости накануне отправки парламентеров к японскому командованию, но человек, долго находившийся под огнем, не всегда рационально использовал боеприпасы. Объяснялось это выстрелами на любой звук (порыв ветра, движение мелкого животного и пр.). Например, в боях на реке Шахэ расход боеприпасов в русском полку достигал в среднем в сутки до 200 000 патронов. 138-й пехотный Волховский полк за 30 сентября, 1,2, 3 и 4 октября израсходовал 1 920 730 патронов{290}. Штурмы Порт-Артура отличались от позиционных боев на реке Шахэ более высокой интенсивностью. Когда историки жонглируют фактом обращения А.М. Стесселя с предложениями о капитуляции к японскому командованию, то выпускают из внимания один важный момент: до четвертого по счету штурма, продолжавшегося с 13 по 22 ноября, японский осадный корпус не практиковал общих наступлений по всему периметру крепостных укреплений{291}. До указанного периода осады японские войска штурмовали целенаправленно командные и господствующие высоты какого-то определенного направления{292}. У русской стороны, таким образом, была возможность перегруппировывать для отбития японских атак свои малочисленные подразделения, то есть снимать солдат с неатакованного участка и отправлять их в место прорыва. Опасность ослабить линию обороны (то есть послать снятую с участка часть не туда, куда было действительно необходимо) компенсировалась наличием резерва. К моменту, когда А.М. Стессель решил отправить к генералу Ноги парламентера с предложениями об условиях капитуляции крепости, общего сухопутного резерва уже не существовало. Все нижние чины, составлявшие резерв, были разобраны на позиции после первого пятидневного штурма укреплений Восточного фронта с 6 по 10 августа{293}. Поэтому должность начальника главного резерва означала министра без портфеля (генерал А.В. Фок). Возможно, подчас очень сложно разбираться в тактических выкладках, но тот факт, что действительный статский советник И.П. Балашев собственноручно носил раненых, говорит о многом. Если гражданский чиновник в генеральском чине заменял санитара, то такое его поведение означало только то, что положение в осажденной крепости было критическим. В ходе судебного процесса выяснилось, что один из главных искателей правды — журналист Е.К. Ножин, опубликовавший трилогию разоблачений почти в три тысячи страниц{294}, находился в состоянии судебной тяжбы с генералом А.М. Стесселем, подозревался в шпионаже в пользу Японии, но эти факты, однако, не помешали ему успешно давать свидетельские показания в суде и пр.{295} Факта измены русских генералов в ходе судебного процесса доказано не было, не смогли найти аргументы в пользу предательства и историки. Но в показаниях свидетелей, привлеченных к участию в процессе, ярко очерчиваются контуры конфликта среди верховного командования сухопутного гарнизона.

Конфликты среди генералов осажденной крепости, как уже упоминалось, выстраивались и дореволюционными, и советскими, и современными авторами в рамках борьбы «генералов-предателей» (А.В. Фок, A.M. Стессель) и «генерала-героя» (Р.И. Кондратенко). Оценки вклада генерала К.Н. Смирнова в оборону крепости варьируются от неумения настоять на своем до преступного попустительства. Историками недооценивается фигура генерала В.Н. Горбатовского, сыгравшего важную роль в обороне Восточного фронта крепости, то есть участка, несшего наибольшую в боевом отношении нагрузку в течение первых трех штурмов.

§3.

КАРЬЕРЫ УЧАСТНИКОВ ОБОРОНЫ КРЕПОСТИ В КОНТЕКСТЕ ПОНИМАНИЯ ПРИРОДЫ КОНФЛИКТА СРЕДИ ВЫСШИХ ОФИЦЕРОВ ПОРТ-АРТУРСКОГО ГАРНИЗОНА

Генерального штаба генерал-лейтенант Роман Исидорович Кондратенко среднее образование получил в Полоцкой военной гимназии и Николаевском инженерном военном училище{296}, высшее образование — в Академии Генерального штаба. До 1895 г. нес службу Генерального штаба в разных местах, командовал ротой и батальоном. В 1895 г. получил 20-й стрелковый полк, после чего был дежурным генералом при штабе Приамурского военного округа. С 1903 г. был начальником 7-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии, в феврале 1904 г. состоял начальником сухопутной обороны крепости Порт-Артур{297}. В официально публиковавшихся Генеральным штабом сведениях о генералах в биографии Кондратенко ничего не сказано про участие в военных походах и компаниях{298}. Командовал батальоном всего 5 месяцев, в то время как у большинства даже очень успешных генералов такой стаж командования исчислялся годами. Более того, вся его служба была связана не столько со строевыми обязанностями, сколько с административными: штаб-офицер для поручений при штабе Виленского военного округа, начальник штаба в Уральской области и пр.{299}

Карьера и образование генерала Анатолия Михайловича Стесселя — это классический пример карьеры строевого офицера. Родился А.М. Стессель в июне 1848 г. в Петербурге, в семье офицера. Среднее образование получил в Петербургской военной гимназии и в Павловском военном училище{300}. Он командовал ротой 7 лет и 11 месяцев; батальоном 9 лет и 3,5 месяца{301}. В 1892 г. был назначен командиром 9-го стрелкового полка, в 1897 г. принял в подчинение 44-й пехотный Камчатский полк. В 1903 г. был назначен начальником 3-й Восточно-Сибирской стрелковой бригады{302}. Кроме Павловского военного училища генерал-лейтенант А.М. Стессель нигде не обучался, и все навыки и способности он черпал из ситуаций, возникавших непосредственно во время службы{303}. Генерал-майор М.И. Костенко в своих воспоминаниях характеризовал его как угловатого в манерах, резкого в выражениях, и даже в обращении с сослуживцами, по мнению мемуариста, это «в полном смысле был тип армейского офицера»{304}. Но тем не менее генерал A.M. Стессель, по словам того же М.И. Костенко, явно не питавшего к нему симпатий, обладал вполне привлекательными для строевого офицерства особенностями руководства: внимательностью к нуждам нижних чинов и решительными действиями в искоренении злоупотреблений по службе{305}. На седьмом заседании судебного процесса по делу о сдаче крепости Порт-Артур, проходившем 5 декабря 1907 г., генерал-адъютант А.Н. Куропаткин показал, что еще в 1903 г. обсуждался вопрос о назначении коменданта Порт-Артура. Причем сам наместник Е.И. Алексеев предложил кандидатуру A.M. Стесселя{306}. Генерала А.Н. Куропаткина удивляло знание А.М. Стесселем местности, гарнизона и других особенностей Квантунского полуострова. Во время маневров 1903 г. тогда еще мало известный российскому обществу начальник 3-й стрелковой бригады A.M. Стессель был одним из немногих, кто хорошо представлял особенности порт-артурских укреплений, недостатки и возможности ресурсов обороны{307}. На Русско-турецкую войну он отправился добровольцем и провел ее «по отзыву всех лиц, знавших его, доблестно»{308}. Во время Китайского похода «он сделал свое дело прекрасно, в особенности при взятии арсенала в Тяньцзине», за что и был представлен к боевому отличию — ордену Георгия 4-й степени. Более того, по итогам кампании 1900-1901 гг. адмирал Е.И. Алексеев хотел повысить А.М. Стесселя до должности командира отдельного корпуса. Начальство до событий 1904 г. отмечало хорошую выучку и образцовый порядок в 3-й стрелковой бригаде, подчиненной Анатолию Михайловичу{309}.

Александр Викторович Фок родился в 1843 г. в семье провинциального офицера-дворянина в Оренбургской губернии. Воспитывался в Аракчеевском кадетском корпусе и Константиновском военном училище{310}. Службу в офицерском чине начал в 99-м пехотном Ивангородском полку. Особенность его биографии — это командование частью с самостоятельным статусом еще в чине подполковника. Такой частью являлся 5-й Закаспийский стрелковый батальон. Послужной список украшают записи о командовании 17-м и 16-м стрелковыми полками, а также 48-м пехотным Пражским полком. До Русско-японской войны участвовал в Русско-турецкой войне (1877-1878) и Китайском походе. За переправу через Дунай получил такую почетную и боевую награду, как орден Св. Георгия 4-й степени, в Китайском походе был отмечен золотым оружием с надписью «За храбрость». В Порт-Артур прибыл в июле 1903 г.{311} Еще одна особенность его биографии — служба в полиции, он с 12 августа 1871 г. по 29 ноября 1875 г. занимал должность помощника начальника Варшавского управления Новоминского Радомысльского уезда и начальника уездного Жандармского управления с 29 ноября 1875 г. по 26 августа 1876 г.{312} На шестом заседании судебной комиссии, происходившем 4 декабря 1907 г., генерал-адъютант А.Н. Куропаткин вынужден был, как бывший военный министр, давать характеристику порт-артурским генералам{313}. Куропаткин в своих свидетельских показаниях утверждал, что в Русско-турецкую войну еще в чине ротного командира А.В. Фок стал живой легендой Дунайского отряда русской армии, отличившись успешными действиями своей роты при форсировании Дуная{314}. После войны 1877-1878 гг. А.В. Фок оказался в достаточно неспокойном регионе империи — Закаспийской области. Его умелые действия в должности командира батальона обратили на себя внимание начальника 2-й бригады генерала Н.П. Линевича. Как выразился А.Н. Куропаткин, командованию импонировали «служебные и нравственные качества генерала Фока»{315}. А.Н. Куропаткин «исхлопотал» для А.В. Фока назначение на должность командира бригады. До Русско-японской войны фамилия этого генерала значилась «в числе начальников, которые могли бы оказать большие услуги армии». И в глазах военного министра А.Н. Куропаткина, по его собственным словам во время судебного процесса, «имя генерала. Фока всегда было соединено с представлением о боевом, лично мужественном и отлично, до сих пор до войны, служившем генерале»{316}. Такой лестной репутацией генерал А.В. Фок обладал не только в глазах начальства; например, в дневнике подполковника С.А. Рашевского, относившегося с антипатией к А.В. Фоку, в записи от 7 мая 1904 г. он назван уважаемым и боевым генералом{317}. Даже недоброжелатели из числа критиковавших порядки в армии публицистов признавали, что теоретическая подготовка занимала важное место в его жизни: «Он читает все относящееся до военного дела и в знании его не уступает офицерам генерального штаба»{318}. Известно также о том, что в дивизии генерала А.В. Фока унтер-офицеры и нижние чины воспитывались в духе инициативных действий, что с положительной стороны характеризует генерала. Причем участники обороны отмечали, что 4-я дивизия генерал-лейтенанта А.В. Фока обладала более высокими по сравнению с остальными частями боевыми качествами{319}. Полковой священник 15-го Восточно-Сибирского стрелкового полка Александр Холмогоров в своих воспоминаниях отмечал: «4-я дивизия участвовала в Китайской войне, имела боевые традиции, и это всегда резко сказывалось в трудные боевые моменты»{320}. Видимо, именно поэтому части дивизии, как самые надежные, были распределены генералом А.М. Стесселем по всему сухопутному фронту обороны.

Наличие прозвища или включение генерала в солдатский фольклор традиционно принято считать признанием заслуг командира. Так, в кавказском цикле солдатского фольклора большой популярностью и распространением пользовалась фамилия генерал-майора Николая Павловича Слепцова{321}. Среди порт-артурских начальников свои псевдонимы среди нижних чинов заработали только адмирал С.О. Макаров («дедушка», «дед») и генерал А.В. Фок, последнего ласково называли «Фокой», признавали, что он учит «сноровистее» прочих начальников{322}. Но не стоит идеализировать личность А.В. Фока, так как очень часто его поведение приобретало характер эпатажа, вызова и чудачества. При этом нередко оказывалось задетым самолюбие сослуживцев. Некоторые очевидцы объясняли это неудачным стремлением подражать А.В. Суворову, о шокирующем поведении которого в свое время складывали легенды подчиненные{323}.

Генерал-лейтенант Константин Николаевич Смирнов образование получил во 2-й Московской военной гимназии и во 2-м Константиновском военном училище{324}. Проходил обучение в Михайловском артиллерийском училище, высшее образование получал в Михайловской артиллерийской академии и в Николаевской академии Генерального штаба{325}. Но последнюю Смирнов закончил только по 2-му разряду{326}. Это говорит о том, что, видимо, слушатель Смирнов демонстрировал не лучшие показатели успеваемости и военных дарований, и в итоге лишился возможности занять значимую вакансию в системе Генерального штаба. До 1896 г. он нес службу на различных должностях по Генеральному штабу. В 1896 г. был назначен начальником Одесского пехотного юнкерского училища, а потом командиром 55-го пехотного Подольского полка. Можно утверждать, что ближайшее непосредственное начальство хоть и не сомневалось в преданности престолу со стороны К.Н. Смирнова, но его военные способности оценивало достаточно скромно. В 1899 г. он занимал пост начальника штаба Варшавской крепости. В 1900 г. был назначен начальником 2-й стрелковой бригады{327}. До своего назначения на должность коменданта К.Н. Смирнов не был не только знаком с крепостью и особенностями Квантунской области, но и не имел опыта участия в боевых действиях{328}. Главное его достоинство, согласно аттестационному списку, составлял «чрезвычайно сильный характер»{329}. Боевых наград, как у Стесселя или Фока, у Смирнова не было{330}. Сами порт-артурцы относились негативно, но даже не столько к его личности, сколько к факту смены начальства в самый ответственный момент. По этому поводу в дневнике подполковника С.А. Рашевского содержится запись следующего содержания: «Генерал Стессель, комендант крепости, назначен командиром 3-го Сибирского корпуса, а вместо него из Петербурга назначается генерал К.Н. Смирнов. Непонятное назначение: в крепость, объявленную в осадном положении, едет комендант, совершенно незнакомый ни с самой крепостью, ни с местными условиями. Наш уважаемый профессор фортификации генерал Плюцинский (автор дневника имеет в виду Александра Федоровича Плюцинского, преподававшего в 1882-1885 гг. в Николаевской инженерной академии. — А. Г.) не раз сравнивал крепость с часовым на важном посту. Замена старого часового, освоившегося часового, новым всегда требует особых наставлений и разъяснений; так и замена коменданта крепости новым невыгодна для крепости и живых сил ее обороны: она непременно вызовет немало перемен и недоразумений, слишком опасных в момент осадного положения»{331}. Вообще не только К.Н. Смирнов получил неожиданное назначение. Можно указать еще на целый ряд аналогичных кадровых перестановок. Командира эскадры адмирала О.В. Старка сменил адмирал С.О. Макаров; должность командира порта вместо контр-адмирала Н.Р. Греве занял контр-адмирал И.К. Григорович; командиром Квантунской саперной роты был назначен подполковник П.Е. Жеребцов вместо подполковника С.Н. Жданова, получившего какое-то другое назначение{332} и т. д.

Генерал-лейтенант М.А. Надеин, командовавший второй бригадой 4-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии, был немолодым на тот момент человеком (65 лет). Службу начал еще в 1856 г., поступив юнкером в Подольский пехотный полк. Командовал ротой 13 лет 10 месяцев; батальоном 13 лет{333}. Для М.А. Надеина, получившего закалку во времена Николаевских традиций в армии, сопротивление старшему по званию и должности, пускай даже для дела обороноспособности крепости, было недопустимо. Кроме того, с A.M. Стесселем его сближало общее участие в Русско-турецкой кампании 1877-1878 гг. Так же как генерал А.В. Фок, Митрофан Александрович сделал карьеру исключительно благодаря личной храбрости и боевым отличиям: ранен при обороне Шипки, награжден орденом Георгия 4-й степени и золотым оружием{334}. Русско-турецкая война для М.А. Надеина была, безусловно, поворотной точкой в карьере, как, впрочем, и в биографиях Фока и Стесселя, и позволила занять должность старшего офицера. Поэтому бывшие ветераны Русско-турецкой войны, думаю, были ближе генералу М.А. Надеину, чем «генерал-академик» К.Н. Смирнов.

Генерал-лейтенант Владимир Николаевич Никитин среднее образование получил в Михайловском артиллерийском училище{335}. Начал службу в 8-м стрелковом батальоне. Командовал батальоном 15 лет и 2 месяца; полком 4 года 7 месяцев{336}. В 1899 г. был начальником 20-й артиллерийской бригады, а затем начальником артиллерии 3-го Сибирского армейского корпуса{337}. Пятнадцать лет командования батальоном достаточно долгий срок, большинство хороших офицеров именно в этой должности заканчивало карьеру. В связи с этим необходимо отметить — путь к генеральским погонам для В.Н. Никитина был очень долгим, представлявшим собой трудные тяжелые будни строевой повседневной службы, и поэтому вряд ли генерал В.Н. Никитин стал бы поддерживать К.Н. Смирнова, чья относительно быстрая карьера протекала в штабных должностях (на военном сленге «паркетных», следовательно, для строевиков К.Н. Смирнов — «паркетный» генерал). Вдобавок ко всему — общее со Стесселем и Фоком участие в турецкой кампании, за которую Никитин был награжден золотым оружием, орденами Св. Георгия 4-й степени и Св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом{338}. Генерал В.Н. Никитин усилиями А.М. Стесселя получил в командование всю полевую артиллерию, хотя с точки зрения уставов и наставлений занимал первоначально должность начальника артиллерии 3-го Сибирского армейского корпуса.

Генерал-майор Владимир Александрович Ирман, как участник Русско-турецкой войны{339} и усмирения боксерского восстания, также был предрасположен скорее к A.M. Стесселю, чем к К.Н. Смирнову. Образование Ирман получил в Московской военной гимназии и в 3-м военном Александровском училище. Начал службу в 134-м пехотном Феодосийском полку. Перешел в артиллерию и командовал батареями и дивизионами. В 1904 г. командовал Восточно-Сибирской стрелковой артиллерийской бригадой{340}.

Хотелось бы указать еще на одного крупного начальника крепости Порт-Артур в генеральском чине — генерал-майора Владимира Николаевича Горбатовского. Образование он получил во 2-й Петербургской военной гимназии и в 1-м военном Павловском училище{341}. После окончания начал службу в гренадерском Киевском полку. Командовал ротой 2 года и 2 месяца; батальоном 13 лет и 4 месяца{342}. В 1899 г. был командиром 44-го пехотного Камчатского полка, а затем до 1904 г. командовал 4-м гренадерским Несвижским полком. В 1904 г. был командиром 1-й бригады 7-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии, исполнял должность начальника Восточного фронта обороны крепости Порт-Артур{343}. В ходе судебного процесса он не скрывал своих, по меньшей мере «натянутых», отношений с генералом А.В. Фоком, но вряд ли и он мог стать активным сторонником генерала К.Н. Смирнова. Во-первых, он был однокашником A.M. Стесселя по училищу и гимназии, а для многих военных в дореволюционной России принадлежность к военным учебным заведениям являлась важным фактором самоидентификации. Выпускники собирались несколько раз в год по случаю юбилеев училища и прочих торжественных дат, поэтому отказать в поддержке своему сокурснику было проблематично: общие знакомые, друзья, патронатные связи и пр. Во-вторых, как и А.М. Стессель, генерал В.Н. Горбатовский являлся ветераном Русско-турецкой войны 1877-1878 гг. Отличился в боях под Плевной в составе отряда князя Карла Румынского. Был награжден орденами Св. Анны 3-й степени с мечами и бантом и Св. Станислава 2-й степени с мечами. Опять-таки, сделавший строевую карьеру В.Н. Горбатовский должен был быть предрасположен к «строевику» А.М. Стесселю, а не «академику» К.Н. Смирнову. Отметим еще и то, что В.Н. Горбатовский, по признанию участников обороны, сыграл значительную роль при защите таких важных опорных пунктов, как гора Высокая и пр.{344} Но в историографии Русско-японской войны ему отводят очень скромную роль, а в исторической памяти он не был запечатлен ни как герой, ни как антигерой.

Генерал-майор В.Ф. Белый занимал должность командира Квантунской крепостной артиллерии. М.И. Костенко характеризовал его как сведущего артиллериста, слишком скромного и деликатного для интриг{345}. Необходимость постоянно решать вопросы об установке орудий флота на сухопутных позициях в условиях проблемных взаимоотношений с руководством 1-й Тихоокеанской эскадры занимала главную часть его деятельности. Белый, как и Стессель, участвовал в Русско-турецкой войне{346}. Генерал В.Ф. Белый на языке юристов того времени находился с генералом A.M. Стесселем во второй степени родства, так как их дети состояли в законном браке{347}. Поэтому трудно смоделировать ситуацию, в которой генерал Белый занял бы антистесселевскую позицию.

Генерал-майор Михаил Иванович Костенко, как председатель военного суда крепости Порт-Артур, не командовал войсковыми единицами, а в силу дисциплинарного устава сам должен был пресекать попытки поставить под сомнение полномочия А.М. Стесселя.

Теперь подробно рассмотрим трудноуловимый компонент, именуемый «местными условиями». Мы считаем обоснованным говорить о наличии своеобразных этических правил у частей, имевших опыт участия в Китайской кампании, отличных от представлений об обычаях войны у представителей основной массы пехотных полков российских вооруженных сил на момент начала XX в. Охраной Квантунского полуострова и защитой крепости Порт-Артур занимались так называемые Восточно-Сибирские стрелковые полки. В дневнике полкового врача В.П. Баженова, призванного из запаса, нашла отражение ситуация наличия некой особой военной субкультуры: «в военное же время она (пехота. — А.Г.) окончательно потеряла престиж и стрелковые части старательно отделяли себя от пехоты»{348}. В русской военной истории немало примеров, когда тот или иной продолжительный военный конфликт производил в рядах армии какое-то особенное мировоззрение или коллективную психологию. Пожалуй, самый яркий пример — Кавказская война и солдаты Кавказского корпуса, для которых устав — лишь форма, в то время как неписаные традиции, отчасти генерированные самими участниками, отчасти заимствованные у местного населения, составляли поведенческую основу. Участие в постоянных стычках с неспокойным кочевым населением Азии и в облавах на хунхузов в Маньчжурии и Китайской кампании вырабатывало свои особенные черты характера. К началу Русско-японской войны прошло 5 лет, конечно, это не 150 лет «умиротворения» Кавказа, но для выработки особого восприятия действительности этого краткого периода оказалось вполне достаточно. В литературе очень много написано об отрицательных личных качествах генерала А.М. Стесселя, в том числе о такой особенности его поведения, как грубое отношение к подчиненным. Обратимся к истории одного из таких взысканий. 8 мая 1904 г. на позицию 5-го Восточно-Сибирского стрелкового полка приехал генерал А.М. Стессель. Он разбранил 6-ю роту, а младшего офицера этой роты штабс-капитана Ивана Михайловича Сычева отставил от командования ротой и не велел представлять к наградам[18]. По свидетельству командира 5-го полка полковника Н.А. Третьякова А.М. Стессель был недоволен предыдущим сражением, а когда узнал, что командир 6-й роты капитан Николай Иванович Гомзяков был раненым оставлен на поле сражения, негодованию его не было пределов{349}. Возможность спасения раненого товарища на поле боя определить с помощью Свода Военных постановлений практически невозможно, это вопрос этики или неписанных правил. В данном случае генеральский разнос, сопровождаемый бранью, был направлен на всю роту, виновную в нарушении правила, сформированного у сибирских стрелков китайской кампанией и опытом стычек с хунхузами[19]. В Азии нельзя оставлять врагам ни тела убитого, ни тем более раненого. Павший считался здесь ценным трофеем, а раненого ждали пытки и мучительная смерть. В условиях недружелюбной Маньчжурии, где ни солдатам, ни генералам во время китайского похода не было понятно, сколько продлится пребывание русских войск в регионе, вынести раненого или даже павшего в бою товарища считалось просто обязательным. Непростительно было 5-му Восточно-Сибирскому полку, участвовавшему в Китайском походе 1899-1901 гг. и в операциях против хунхузов, оставлять раненого на поле боя. Поэтому вполне заслуженно генерал A.M. Стессель наказал роту и лишил представления к награде субалтерн-офицера полка, давно прошедшего боевое крещение. С другой стороны, сам полковой командир должен был оберегать эту неписаную традицию, как бывалый стрелок, и выяснить обстоятельства боя и судьбу брошенного ротой капитана. По словам полковника Н. А.Третьякова, «…рота и младший офицер мало были виноваты»{350}. Конечно, выражение «мало виноваты» все-таки говорит о том, что подчиненные проявили себя, по мнению полкового командира, не с лучшей стороны. Капитана Н.И. Гомзякова из боя вынесли в китайскую фанзу, привели лошадь, чтобы увезти на перевязочный пункт, но ехать на лошади он не мог и послал за санитарной двуколкой. Людей, вынесших его с передовых позиций, он отправил в бой, а сам с фельдшером стал ожидать повозку. В это время стрелки начали отступать, и капитан Н.И. Гомзяков, отдав шашку фельдшеру, приказал ему уходить «…ты мне не поможешь, и тебя, если останешься, убьют, а ты в роте нужен». Капитан в итоге был взят японцами в плен и там от ран умер{351}. Формирование особой военной идентичности было объективным явлением, необходимым для успешных боевых действий в тех условиях. В пехотных полках из европейских губерний России, в отличие от восточно-сибирских стрелков, не убирали раненых до наступления темноты, мотивируя это тем, что для выноса одного раненого уходили с позиций сразу несколько здоровых солдат, что являлось существенным ослаблением боевых порядков подразделения{352}.