Почему нам трудно поверить в Бога?

Но Паскаль, конечно, имел в виду совсем другое. Сколько бы мы ни знали о космосе, если он не имеет в себе населенных планет, мы никогда не перестанем испытывать чувство, что есть безмерная масса материи, холодные, раскаленные просторы пространства — и все это лишено  разума, лишено жизни. На фоне этого огромного целого человек предстает как непостижимая загадка, как что-то сверхредкое, почти невозможное. И говоря о пугающем безмолвии этих бездн, Паскаль приходит к мысли, что человек, эта ничтожная тростинка, ничтожное существо, превышает все эти бездны, превышает всю огромность материального мира, потому что он мыслит, потому что он вмещает в себя этот мир, отражает и познает.

Не только познает, но делает первые слабые попытки управлять им и  творить. И когда человек познает самого себя в творческом процессе и в процессе познания, он приходит к мысли о своем  родстве с тем безмерным, бесконечным, непостижимым, что воплощается в космосе, чья сила и бесконечность реализуются  в  материальной Вселенной, в ее законах.

Но, конечно, человек  далеко не всегда приходил к этой мысли, лишь думая о Вселенной. До того как люди узнали, насколько она велика, они уже поняли, насколько чудесна загадка самого человека. Даже если Земля — это плоский блин, который лежит на черепахе, люди, которые по этому блину ходят, остаются поразительнейшим чудом! Один человек более чудесен, чем целая Галактика, если в ней нет ни жизни, ни разума.

Иными словами, мы приходим к мысли о том, что дух (как мы это называем), мысль, разум, сознание являются чем-то, стоящим на вершине пирамиды мироздания, его средоточием. Причем это неважно, имеются ли аналогичные существа на других планетах или нет. От того, что такие существа есть, просто количественно увеличивается разумное население Вселенной. Даже если они являются мыслящими грибами, что едва ли возможно, все равно мы должны их  рассматривать как людей, потому что общая формула человека — это материя, наделенная духом, сознанием.

Впрочем, нужно сказать,  что крайне сомнительно, чтобы существовали, как это вы читаете у Станислава Лема или у Шекли, разные мыслящие грибы. Исследуя Вселенную, человек все более убеждается в том, что всюду действуют сходные законы, иногда вполне идентичные. И поэтому развитие жизни на других планетах, вероятней всего, должно идти по сходным направлениям, то есть  должна действовать одна программа и она должна давать аналогичные результаты. Однако, еще раз повторяю, — это вопрос непринципиальный.

Итак, исходя из Вселенной, исходя из самого себя, человек размышляет о смысле, и надо сказать, что все поиски человека всегда сориентированы на что-то реальное. Человек хочет есть, пить, отдыхать, что-то еще ему нужно — все это соответствует каким-то объективным вещам. И наши поиски духовного, наши поиски добра и зла — это не просто каприз какого-то существа; они тоже отражают нечто объективное, реальное.

Навсегда остаются для нас глубокой истиной слова евангелиста Иоанна, что «Бога не видел никто»[17]. И это принципиальный вопрос. Потому что человек еще не познал, как я уже говорил, и сотой доли творения, и то Бесконечное, что стоит за этим творением, для нас поистине недоступно.

Как говорили большинство древних  философов и ученых, и за ними повторяли богословы и мыслители всех веков, первое, что может сказать человек о Боге, — что Он есть, что Он является реальностью. Но сказать о том, чем является Бог, он не может. Почему? Потому что каждое наше слово и каждое наше определение — это всегда земное слово и земное определение, оно всегда соизмеримо с нами. Когда мы говорим: разум, дух, любовь, сознание, Отец, Создатель — это всегда слова соизмеримые. Потому что человек тоже может обладать любовью отца, разумом, подобным разуму творца, и так далее. Значит, слова евангелиста приводят нас к той обязательной предпосылке мысли о Творце, которая нам категорически запрещает утверждать познание этой тайны.

Но фраза евангелиста должна быть продолжена. Когда он говорит, что Бога не видел никто никогда, он прибавляет: «Единородный Сын, Который пребывал в лоне Отца, — Тот видел»[18]. Фактически до явления Христа мы имели о Боге только предчувствие, интуицию, догадки, выводы, доводы, аргументы, размышления. И фактически все религии, философии были похожи на некоторый поток, устремленный вверх, или, выражаясь образно, — на руки человека, обращенные к небу, небу духовному. Поэтому, если говорить строго, то христианство не является религией. В этом смысле слова оно не есть  поиск Бога, устремленность к Нему. Оно есть ответ, принесенный нам. Он отвечает. Молчание бездны, молчание бытия, молчание космоса вдруг нарушается Словом. Недаром символом Христа в Евангелии становится Слово.

Христос — это откровение Бога, данное человеку самым интимным образом, потому что мы с вами люди и можем познать Вечное только тогда, когда Оно преломляется в конечном, и прежде всего в человеческой личности. Вот почему мы христиане, вот почему центром у нас является личность Христа, все остальное нарастает вокруг Него.

Сейчас, когда люди часто делят себя на верующих и неверующих (грубое, не совсем правильное деление), это понятие как-то затмевается, и человек, переходя от бессознательной веры, которой является неверие (неверие — это есть бессознательная вера), переходя от бессознательной веры к вере сознательной, приходит сначала к первому этапу — к пониманию тайны бытия, тайны жизни. В нем рождается нечто вроде молитвы.

Многие из вас могли пережить это. Могли пережить такой момент своей жизни, когда вдруг все, что тебя окружает, ты воспринимаешь как нечто целое, обращенное к тебе, когда ты можешь обратиться к этому бытию на «ты». Ты — это моя жизнь, Ты — это мое дыхание, Ты — это голубое небо, это все Ты. Это перестает быть множеством вещей, но вдруг становится знаком того, что над всем этим присутствует Некто — не нечто, а Некто.

И тогда все меняется. Картина жизни как бы обретает свои цвета — до сих пор она была черно-белой. И вдруг мы понимаем, что мы не просто какие-то случайные существа, возникшие на маленьком, крошечном шарике, которые сегодня есть, а завтра умрут, сгниют, и все это бесполезно; вдруг оказывается, что Вселенная — это симфония, что жизнь человека имеет какое-то бесконечное продолжение, что во всем этом есть некий замысел и цель, и наши поиски и метания — это не  аномалия природы, а ее восхождение к самым вершинам бытия, приближающего нас туда, куда Господь зовет человека.

Когда мы говорим о Христе, это не значит, что здесь происходит только встреча Бога с человеком. Христос мог явиться людям в виде какого-то видения, явиться так, как Он явился апостолу Павлу по пути в Дамаск. Но произошло совсем не это. Произошло поразительное! Произошло то, что Он родился и как каждый человек жил, трудился, нес на Себе бремя всех человеческих тягот — Он разделил с нами все! Фактически нет ничего в этом мире (кроме зла и греха), что бы Христос на Себя не принял. Тем самым Он освятил и преобразил нашу жизнь.

В ней уже нет мелкого, ничтожного. Когда люди начинают пренебрегать, например, своим повседневным трудом,  своими повседневными обязанностями, когда некоторые молодые христиане даже бравируют тем, что они плохо работают или вообще что-то, что им полагается делать, делают плохо, — тогда я представляю себе Христа, никому не ведомого, Который жил  в Своей хижине, был плотником в Назарете, представляю, как  тяжелым трудом Он зарабатывал на хлеб, как Он трудился. Вот на Туринской плащанице  ясно видно, что у Него правая рука больше развита, чем левая, — так бывает у людей физического труда, которым приходится применять большое напряжение. Он трудился, и едва ли когда-нибудь делал плохо ту работу, которую Он должен был делать.

Сейчас в течение уже нескольких десятилетий на Западе существует движение, которое называется «Opus Dei» — «Дело Божие»; движение, которое распространяется повсюду, основал испанец Эскрива. Он написал маленькую книжку под названием «Путь». Это просто серия афоризмов (я надеюсь, мы когда-нибудь переведем ее на русский и вы сможете ее прочитать[19]). Он хотел показать, что быть христианином — это значит не просто  жить как обыватель, как мещанин, как язычник и по воскресеньям пару часов где-то возноситься духом, а это значит быть им всегда, повседневно, каждодневно, в самых обычных вещах.

Конечно, большинство из вас бывали в Эрмитаже и видели картины на евангельские сюжеты. Свое благоговение, восхищение, понимание величия совершавшихся событий художники Италии, Испании выражали на своих полотнах торжественно, помпезно: вот брак в Кане — изображены сотни людей, огромные колонны, необычайные залы, а наверху трепещут ангелы!

И вот однажды в юности, вернувшись из Ленинграда, я пошел в Третьяковку, и мне встретилось несколько работ Поленова, художника, который написал серию эскизных картин из жизни Христа. И среди них была одна — «Благословение детей». Я вспомнил виденную мною в детстве картину «Благословение детей» в Николо-Кузнецкой церкви, она изображена, по-моему, на  стене; там такие сияющие херувимчики-дети и Христос в хламиде,  в общем, что-то такое сказочное, необычайно фантастичное, украшенное. А на картине Поленова — хижина с плоской крышей, висит белье, Христос усталый, согнувшись, сидит на завалинке, и женщины робкие жмутся, ведут к Нему за ручки детей. Я вдруг подумал, что  именно так это происходило: без зримой помпы, без величия.

Православные богословы даже употребляют специальный термин для  определения характера явления Христа — они называют это греческим словом кено%зис, по-русски это слово можно перевести как «умаление», «уничижение». Кенозис — это закопченное стекло, которое стоит между нашим глазом и солнцем: чтобы видеть солнце, надо смотреть в закопченное стекло. То же самое происходит, когда является нам Тайна Божия: Она должна настолько пригасить Свой свет, чтоб мы могли Eе увидеть.

Один человек говорил мне: «Я люблю Христа как человека, Он мне близок и дорог, я читаю Евангелия, но не могу понять большего: ну как можно любить или даже просто уважать человека, если ты считаешь безумным и вздором самое сокровенное, что Он говорил людям?!»  А между тем Он никогда не говорил о Себе, что Он такой же, как другие учители, что он такой же, как другие философы или пророки. Вы знаете, что есть несколько великих людей, имена которых дороги и священны для миллионов жителей земли. Сейчас пробуждается мусульманский мир, правда, в болезненных формах, но пробуждается. Это люди, для которых дороги учение и имя Магомета. Но что говорил Магомет, который повел за собой тысячи арабов из глубины пустыни? Он говорил, что «я и моя жизнь перед вечностью Божией подобны жужжанию комариного крыла». Между  тем Христос говорит: «Я и Отец — одно»[20].

Самый великий из греческих мудрецов, Платон, говорил, что постичь Отца всяческих трудно, — потому что он шел к Его постижению только через интеллект и интуицию. Христос говорит: «Тот, кто видел Меня, — видел Отца»[21].

Пророки Ветхого Завета, пророки Израиля призывают: «Слушайте Закон Божий — он открывает вам истину. Внимайте этим словам». Христос говорит: «Вот Закон Божий, а Я говорю вам», — и добавляет к нему что-то[22]. Иными словами, Он ставит Себя на уровень слова Божьего, на уровень Писания и даже выше его. Таким образом, в ряду всех учителей человечества, древних и новых, Он единственный с такими притязаниями. Он единственный говорит о Себе, что через Него открывается людям Божество.

Ни Будда, имя которого священно для миллионов буддистов, ни Конфуций, ни последующие учители никогда не говорили, что они есть истина. Ни социальные мыслители позднего времени, которые искали освобождения человека при помощи перемены внешней структуры общества, никогда не говорили, что  они есть истина. Они всегда указывали на «светлое будущее» впереди как некий идеал, куда они  тоже идут вместе с другими.

Таким образом, если мы будем внимать единственному достоверному документу, которым мы располагаем, документу, который называется «Евангелие», то мы поймем, что, останавливаясь перед Христом, мы можем либо  верить этому свидетельству, либо просто полностью отойти от него, поступить так, как поступил Лев Толстой, который не верил, не понимал, не любил. Горький как-то писал, что про Конфуция и Будду Толстой всегда говорил с любовью, а о Христе холодно, — это заметил даже Горький…

Толстой был великий человек, великий  правдолюбец, и я думаю, что христианскому сознанию он был, если хотите, послан, чтобы  пробудить застывший в нас дух. Тем не менее остается правдой, что он  не ощутил Христа и решил просто вычленить из Евангелия те максимы и афоризмы житейской и религиозной мудрости, которые ему казалась подходящими. Что из этого вышло? Если кто-нибудь из вас открывал «Евангелие» Толстого, то мог увидеть, насколько это погасшая книга, насколько она стала серой, бесцветной, потому что в ней нет самого главного. И скажу вам больше! Некоторые специалисты  специально исследовали Евангелие и нашли, что там почти нет моральных или доктринальных изречений, которых нельзя было бы найти в каких-либо других  великих, знаменитых  в то время книгах человечества — у мудреца Сенеки, у того же Будды или Сократа.

Значит, вовсе не доктрина является для нас в христианстве самым ценным. Что оставил нам Магомет? Он оставил веру в единого Бога и Коран. Что оставил Будда? Призыв к освобождению от мира, практику сосредоточенности и пути к просветлению, и еще орден свой. Что оставили Платон, Паскаль, Маркс? Оставили книги, доктрины, учения. Что оставил Христос? Он оставил не дело Свое, не книгу Свою, не доктрины, не учение — Он прежде всего оставил нам Самого Себя. Прощаясь с учениками, Он сказал: «Я с вами во все дни до скончания века»[23]. Вы понимаете? «Я с вами».

Суть и смысл христианства заключаются в том, что каждый из нас может внутренне выйти на путь общения с Ним, с самим Христом, реально существующим, живым. Он живой не в идеях, наследии и деле, а Он реально живой для каждого из нас. Это возможно в самых различных моментах жизни: в молитве, в чтении, просто в сосредоточенном размышлении. И любой христианин, который прошел хотя бы небольшой отрезок по этому пути, знает, что Христос для него не был когда-то, а есть сейчас. В этом весь секрет. В этом тайная сила христианства. Вовсе не в его учителях, не в его организациях, не в его наследии. В этом оно, может быть, не отличается от других и несет на себе печать слабости и исторических грехов — как и все, что делает и создает человек. Христианство — это во-первых, и во-вторых, и в-третьих, — Христос, без Которого ничто не существует в Церкви.

Теперь спросим себя: а почему произошла эта встреча? Почему Божественный мир, в целом для нас непостижимый, стал постижимым через явление Христа Спасителя? Ответ на это дается в самом Евангелии: «Так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего единородного, чтобы каждый верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную»[24]. Это есть свидетельство Божественной любви.

Конечно, «любовь» — человеческое слово, но это самое сильное слово, хотя и затоптанное людьми. Это самое сильное слово. Оно показывает, что в недрах Божественного горит то, что нас касается лишь слабым лучом, иногда, изредка, в самой малой степени.

В мире бушует зло. И я не буду сегодня говорить о том, что такое зло, откуда оно возникло, почему оно существует. Это особая тема следующего внимательного рассмотрения. Но так или иначе, ни для кого из вас, как бы молоды вы ни были, это не секрет. Писание право, когда говорит: «Мир во зле лежит»[25]. Достаточно войти в любую больницу, достаточно раскрыть любую газету, достаточно просто заглянуть в свою совесть, чтобы легко убедиться, что «мир лежит во зле». И нам так часто хочется злом же истребить это зло, остановить его насилием, но это бесполезно. Только рост добра в каждом человеке будет вытеснять зло. Значит, проблема эта тесно связана с каждым из нас. И по существу Христос призывал каждого из нас ответственно войти в Его служение.

Любовь Божия дана нам, и мы должны ее взращивать, хотя это трудно. Трудно, потому что в человеке борется очень много противоречивых сил… И любой из вас знает, насколько наивным является слово «самосовершенствование», которое так любил Толстой. «Не делай зла» — потому что в нас заложено стремление к совершенству. Но самосовершенствование — это иллюзия. Вытащить себя из болота никто не может. Это получалось только у барона Мюнхгаузена. Человек должен иметь какой-то рычаг, на что-то опереться. И чем дальше будете жить, тем яснее это станет для вас. В этом вторая тайна христианства. Она заключается в том, что мы можем совершенствоваться, входя в общение со Христом; Его сила поднимает нас и заставляет нас делать то, чего мы сами не смогли бы делать.

Вот одно из замечательных слов Писания: «Сила Божия совершается в немощи»[26], то есть в несостоятельности человека. И первыми проповедниками Евангелия были, в общем, люди слабые, люди некрасноречивые, люди, которые в античное общество того времени проникали как изгои! Как это все произошло, до сих пор остается чудом — как смогли они распространить слово Христово по тогдашним городам и селениям. И тем не менее, как говорится в «Деяниях апостольских», «Дух все время их вел» — сила Духа, которая дается и нам. Мы можем ее получить. Это нам обещано! Христос говорит, что Он пошлет Духа каждому. Это не есть какой-то экстаз, какое-то витание в облаках. Дух — это сила, которая делает возможным человеку осуществлять свое призвание на земле.

Кстати, о слове «дух». Часто в быту говорят: «Человек питается святым духом», — это что-то такое бесплотное, что-то полуреальное. Между тем в Библии слово  «дух» (по-гречески пне%вма или по-древнееврейски руах) обозначало  совсем не бесплотное витание, а бурю, грозу и ветер. Оно обозначало то, что сокрушает землю. Вот что такое «дух». Дух — это мощь, это динамика, это сила! Побеждающая сила! Вот почему Христос говорит самарянке, беседуя с ней у колодца, что Бог есть Дух. И некоторые это слово понимают неправильно.

Но, поскольку у каждого человека, который вступает на христианский путь, есть призвание, то здесь открывается третья тайна Евангелия: люди не могут осуществлять его врозь. Замысел Христа — это многоединство. Много в единстве. Я думаю, что этот принцип — многоединство — он универсален для всей природы, для всей Вселенной. Вы посмотрите: что бы нам ни встречалось, будь то молекула, атом, клетка, популяция животных, группа, организм, — это всегда многоединство. Это возводит нас в тайну Божества, Которое  тоже, по свидетельству Христа, есть некое многоединство. Тайна Троицы.

Христос не однажды когда-то, а постоянно создает многоединство, которое Он назвал «Церковью». «Церковь» (по-гречески экклесия) значит «собрание», «общество» людей, община, которая идет вместе с Ним, перед Его лицом. И дальше Он говорит о том, что эта Церковь будет победительницей, победительницей до такой степени, что будет покорять природу.

Христос говорит: будете исцелять болезни, будете пить ядовитую воду и она вам не повредит, будете наступать на змей и на скорпионов и они не причинят вам зла. То есть сила Духа в грядущем должна все время расцветать. Между тем этого мы не видим. Потому что мы идем слишком медленно. Христос ставит Свою Церковь на фундамент свободы — мы никогда не видим с Его стороны насилия. Даже то, что Он явился в уничиженном, умаленном  виде, было условием  Его свободного принятия. Он зовет каждого, оставляя за нами свободу. В Нем нет ничего от человеческой тоталитарности, диктаторства, навязчивости — всегда свобода.

И именно поэтому Он сохраняет нетронутой человеческую природу до тех пор, пока человек  сам к нему не потянется. Поэтому история Церкви есть постоянная борьба между человеческой косностью и светом, который идет от Христа. Это происходит и сейчас.

В силу этого обстоятельства нужно заключить следующее: Евангелие, Церковь — это не  бегство от действительности, это не тихая заводь или гавань. Напротив, это есть восхождение по крутым ступеням. Один из замечательных современных американских писателей Томас Мертон, умерший недавно, писал в своей автобиографии «Семиярусная гора» о том, каким трудным было его  восхождение: став христианином (он стал им взрослым, когда был гораздо старше, чем почти все здесь присутствующие, а потом стал монахом), он думал, что все в порядке, что теперь достигнуто то, чего он желал и о чем мечтал. Он думал, что пришел в тихую гавань, а попал на поле битвы, прежде всего битвы с собой.

Иногда бывает так: у моря отвесный обрыв, и любители лазания начинают лезть вверх, а когда доползают до верха и им кажется, что восхождение закончилось, вдруг оказывается, что там еще виднеется... Так часто бывает в жизни людей, которые хотят идти по христианскому пути.

Это трудный и ответственный путь, хотя и радостный. Вот наш знак — крест. Часто говорят, что это знак скорби, печали, некоторые люди даже боятся креста, некоторым он напоминает  чуть ли не кладбище. А между тем это  радостный знак. Потому что, отдавая Свою жизнь за людей, Христос испытывал радость. И мы об этом можем догадываться, несмотря на все Его бесконечные муки. Например, мать, которая умирает, зная, что своей смертью она спасает жизнь своего ребенка, она ведь не только страдает, она еще и радуется. Крест — это знак самоотверженной любви.

Христос сказал: «Заповедь новую даю вам (хотя о любви говорили и раньше, многие века): “Любите друг друга, как Я возлюбил вас”»[27]. Как Я, то есть самоотверженно. Опять-таки слова «самоотверженность, самоотверженный» затасканы. А что они означают? Они означают перестройку внутреннего нашего существа. Что у нас стоит на первом месте? Самость! Я! Эгоцентризм! В самом глубоком смысле этого слова. Вспомните, как вы беседуете со своими друзьями. Большинство из них, разговаривая о чем угодно — о спорте, книге,  кино, личных делах, — почему-то автоматически переводят разговор на свои дела и только тогда как-то расцветают. Здесь не надо винить людей, просто у нас такой ствол — собственное «я»! И христианство учит его преодолевать, чтобы открылся настоящий источник личности, потому что наше «я» — это псевдоличность. Эгоцентризм — это карикатура на личность. Когда люди приходят к вере или находятся на первых ее ступенях, часто эгоцентризм мешает в отношениях с Богом. Человек стоит перед Богом и думает: что Он мне даст? что я от Него жду? И все время «Я», это огромное «Я», а Бог как некое прилагательное, как второе «я». Конечно, никто так сознательно не говорит, но смысл, интонация, тональность этой мысли таковы.

Между тем если не Он, нас фактически не существует. Нас нет. Мы как бабочки-однодневки. Что такое наша жизнь на фоне всего мира? Ничто. Но если в нас отражается свет Божий, мы в себя все вмещаем... Тут есть хороший образ: когда лежит битое стекло — это просто куча мусора; когда на него падает свет — это и радуга, и блеск алмазов, и красота. Поэтому, когда на нас падает свет Вечности, мы становимся действительно ей причастны и обретаем  смысл своего существования. Мы — часть Его замысла.

Вы спросите: если часть — значит, получается, что мы в какой-то огромной фабрике, где гайки, винтики, какие-то детали, подшипники; мы тоже вроде этого? Это не так. Здесь есть одна удивительная особенность христианского Откровения. Оно  собирает людей в Церковь — это мы все вместе, и в то же время оно придает абсолютную ценность каждой душе. Вспомните, кто читал Евангелие, притчу Христа о пастухе, который бросает девяносто девять овец и идет искать одну пропавшую. Значит, Ему важна одна, то есть каждая, овца. Так что это совершенно иная арифметика. Личность имеет абсолютную ценность! Каждая! Я бы так сказал: Бог любит  каждого человека больше всех.  И если бы мы эту любовь, которая на нас изливается, хотя бы на мгновение почувствовали, то приблизились бы к самому главному в христианстве...

Вот первый абрис того, что я хотел вам сказать. Дело в том, что эту тайну христианства, тайну той внутренней силы, которая в нем есть, — можно разъяснять при помощи философии, даже космологии, можно говорить о месте мировой эволюции в ней, но это все отвлеченно, хотя и очень интересно как имеющее значение для нашей жизни.

Но важно самое главное. Самое главное — что есть смысл. И смысл — это Он! И Он нас видит, и Он на нас смотрит, и Он имеет прямое отношение к каждому из нас. И в этом — разрешение всех загадок, всех вопросов. Не просто разрешение, так, как мы разрешаем какую-нибудь задачу, а внутреннее разрешение, когда все это снимается.

«Блажен, кто верует, тепло ему на свете», — мы все повторяем эти слова Грибоедова. Но повторяем, не понимая. Потому что, хотя слово Христово нас согревает, любовь Христова нас согревает, но согревает нас только тогда, когда мы себя  подставляем ветру. Ибо вера — это не теплая лежанка, это путешествие по горному хребту, когда ветры дуют и с той, и с другой стороны. И вы прекрасно можете ощутить в своей жизни, как с двух сторон дуют ветры. Я не буду описывать, какие это две стороны, но вы сами догадаетесь, подумав. С двух сторон. Одна и другая.

Вот какая это дорога. Она вносит смысл в наше творческое призвание, нашу любовь, наши личные отношения, наше отношение к семье, труду, познанию мира, которое нам открывается теперь как познание тайны замыслов Божиих... Я помню, когда я учился,  мне приходилось вскрывать животных; для меня это было всегда священнодействием, более удивительным, чем все торжественные обряды, которые я видел. Потому что в этом организме закодирована Божия мысль...

И это, конечно, имеет отношение к нашему общественному существованию. Потому что христианин живет среди людей. Это страшно трудно — многим христианам хочется  закапсулироваться, спрятаться в некий кокон. Иногда надо иметь такое психологическое забрало, но, в общем, мы должны свидетельствовать, и не словами, а делом. Должны быть такими, чтобы люди посмотрели и увидели в нас какую-то другую породу людей, что в нас есть что-то такое твердое и прекрасное, что достижимо для каждого. Это лучшая проповедь.

Я сказал о самом главном в христианстве. Все остальное является информацией, которую можно почерпнуть из книг и из разговоров. Но я хотел вам дать не просто информацию, а коснуться того, что является для всех нас центральным, стержневым.

Весна 1980 года

От Ветхого Завета к Новому

(из беседы)

…Я недавно познакомился с тезисами доктора Давида Флуссера[28], специалиста по рукописям Мертвого моря (кумранским материалам), раннему христианству и вообще по эпохе Второго храма. В этих тезисах он говорил о генетической связи между иудаизмом и христианством. Эта позиция профессора Иерусалимского университета здравая, спокойная, объективная, и под его тезисами я мог бы подписаться во всех пунктах, кроме тех, где речь идет о вещах мистических. Тут можно не спорить, а просто стараться поделиться друг с другом какими-то внутренними убеждениями.

Прав ли был Давид Флуссер, утверждая, что иудейство и христианство есть единая вера? One faith — так он и говорил. …Я могу ответить на это неоднозначно: Флуссер и прав, и не прав. Безусловно, Христос принял все то, что содержалось и в Библии, и в раввинистической духовной традиции, — завещанное Ветхим Заветом наследие — как нечто органичное, освящаемое Им. Но выразиться, как Давид Флуссер, что Христос был иудеем, жил в иудейской вере и умер за нее — не означает ли сказать нечто парадоксальное, потому что тогда непонятно: что же нового внесло христианство? Тогда христианства не существует!

Итак, я сейчас попытаюсь проследить, где в глубине есть точки соприкосновения и где начинаются расхождения.

Прежде всего, как эпиграф, я должен поставить слова Христа: «Не думайте, что Я пришел нарушить Закон или пророков: не нарушить пришел Я, но исполнить»[29]. Далеко не все понимают эти слова правильно.

Под словом «Закон» (евр. — Тора) Христос не имел в виду весь конгломерат обрядовых предписаний. Он исходил из той концепции, которую выдвинул до Него знаменитый раввин Гиллель, который говорил, что весь Закон и пророки заключаются в нравственном служении Богу, а все остальное — комментарии. Для Христа Закон заключался именно в этом. Главными заповедями Он считал Шма, Исраэль[30], — и вторую — «люби ближнего твоего, как самого себя»[31]. В этом для Него был Закон. Кроме того, Христос никогда не отвергал внешних обрядовых постановлений. Только толстовцы, либеральные богословы, рационалистические критики полагали, что Он хотел основать некую религию без обрядов. Напротив, Иисус и Сам совершал обряды. Скажем, исцелив человека, Он говорил: иди, покажись священнику — так, как требовало того предписание Торы. Но Христос даже увеличивал количество обрядов: Он создал священнодействие Евхаристии на основании пасхального еврейского праздника. Он создал таинство крещения на основании иудейского обряда принятия прозелитов.

Иисус исполнял и устанавливал обряды, потому что обращался к живым людям из плоти и крови, которые нуждаются во внешних проявлениях своей веры. Но когда Он говорил, что Он пришел «исполнить Закон», это вовсе не значит, что Он хотел выполнять все заповеди. Очень многие хотели выполнять все заповеди. Рабби Шаммай — антипод Гиллеля — который тоже жил в I в. до нашей эры, старался исполнить все заповеди, которые только можно было изобрести, даже те, которых не было и в устной Торе. Он изобретал новые запреты, выводя их логическим путем из старых. Разве это имел в виду Христос? Нет.

Слово, которое стоит в подлиннике этой евангельской фразы, обозначает не «исполнить» в смысле «выполнить». Там стоит плеро'сай — «восполнить», от слова пле'рома — «полнота». Христос хотел подчеркнуть, что ветхозаветное учение — это открытая система, которая нуждается в восполнении. Его учение, вернее, Его явление, было восполнением Ветхого Завета.

И для Нового Завета, и для Ветхого исходной теологической точкой является непостижимость Бога. Израильское сознание с большим недоверием относится к спекулятивной метафизике. Поэтому Бог был признан непостижимым, Священным — Кадо'ш, совершенно Иным, Которого созерцать человек не в состоянии. Об этом свидетельствовал запрет изображения Бога. Только символически Он мог присутствовать, только через теофанию, через Славу Свою — через Каво'д, через облако, огненный язык, светлый дым. Но к мысли о полной инаковости Бога по отношению к миру приходили все мыслители. Это, в конце концов, высший и заключительный аккорд мышления человека о Боге.

В самом деле, когда человек порывает с грубыми мифологическими представлениями, поднимаясь все выше и выше, он, наконец, приходит к идее универсального, чистого, Мирового Разума, или Действия, Энергии, Силы — Божества, о Котором нельзя ничего сказать. Возникает апофатическое богословие — богословие, которое исходит из того, что о Боге нельзя высказать ни одного позитивного утверждения, потому что Он превосходит все, даже бытие. Это апофатическое богословие было развито в индийской философии, было развито в греческой философии, особенно в неоплатоновской, у христианских отцов Церкви. В Израиле это было выражено в понятии Кадош — понятии Святости Божией. Но такой, безмерно превосходящий всю тварную реальность Бог оказывался Отцом мира, любящим Отцом. В этом и заключалось необычайное, удивительное, потрясающее Откровение пророков: Бог заинтересован в мире, Он хочет сблизиться с миром, от которого Он далек, заключить с ним союз, бери'т — договор, присоединить его к Себе, искупить, то есть взять в Свой удел, приблизить. Это необычайное чудо ведет от Ветхого Завета к Новому. Как же оно совершилось?

Рационально описать этот процесс невозможно. Перед нами люди, действовавшие в Палестине и диаспоре в течение нескольких столетий, которые говорили от лица Божия и чувствовали в самих себе действие Бога настолько реально, что говорили прямо от первого лица. Они не передавали слова Божии, а как бы становились Богом: «Выйди, народ Мой...»[32] и т. д. Кто это говорит: Бог или пророк? Это говорит Бог через пророка.

Было множество попыток смоделировать это мышление, аналитически проникнуть в тайну двуединого сознания. Кое-что здесь сделано, кое-что достигнуто, но чудо остается чудом. В других религиях известно мистическое, экстатическое слияние с Богом, когда Божественное входит в человеческое. Но во всех тех случаях человеческое подавляется, оно растворяется, и это выражено в известной притче о статуе из соли, которая хотела познать вкус моря и растворилась в море.

Пифии, прорицатели, вещуны, вакханки, дионисисты, менады — все они говорили в состоянии безумия, одержимости, мании (отсюда слово «менада»). А пророки не только оставались теми, кем они были, сохраняли сознание личности, но они даже спорили с Богом. Иеремия не хотел проповедовать того, что Бог ему велел. Ему было жалко и Иерусалим, и свой народ, и однако он говорил: «Тако глаголет Господь... будет город разрушен и ковчега никто не вспомнит, потому что не будет его»[33]. Он плакал и жаловался, и говорил Богу, что ему не хочется идти с такой проповедью, но Слово Божие было в нем. Вот этот феномен (если это можно назвать феноменом — я употребляю это слово неточно) удивительной близости двух «я»: «Сверх-я» Божественного и тварного «я» человеческого — этот феномен выявляет самое глубокое в израильской религии.

Когда же является Христос — Сын Человеческий, в нем этот феномен достигает абсолютного уровня, в котором Божественное и человеческое почти неразличимы. Перед нами единая Личность, а не просто посланник — хотя Христос часто говорит о Себе как о Посланнике. Пророков жгло Слово Божие — Христос говорит: «Я и Отец — одно»[34]. Пророки так никогда не говорили: пророк Исайя, обнаружив перед собой Видение Божие, говорил: «Горе мне! погиб я! ибо я человек с нечистыми устами ... и глаза мои видели Царя, Господа Саваофа»[35].

У Христа никогда не было сознания греха: «Аз есмь свет» — говорит Он[36]. Совершенно иное сознание: это Пророк, который полностью отождествился с Богом, Пророк, в Котором человеское сознание и Божественное слились в одну феноменальную личность — только такая Личность могла создать мировую религию для миллиардов людей на многие-многие века. И, как правильно говорит большинство христиан, главное, что приносит нам Евангелие — это не новая доктрина, а высочайшее, величайшее соединение Бога с человеком. Христос говорит: «Я есть Путь»[37]... «Все предано Мне Отцом Моим»[38]. Он открывает Бога через Себя, потому что Он Сам в себе Его носит в абсолютном смысле.

И здесь уже может говорить только вера. Когда люди увидели Его, почему они пошли за Ним? Потому что Он сказал им: «Любите Бога»? Но так говорил и Закон, и пророки, и Гиллель. Потому что Он сказал им о Божественном Милосердии? Так ведь об этом писал и пророк Осия. Потому что Он сказал им о Царствии Небесном? Но о Царстве Божием говорили пророк Даниил, апокрифы, все апокалиптики. Все ждали этого Царства. Что же привлекло — что Он творил чудеса? Но и чудотворцы были в Израиле. Были и предсказатели: ессей Менахем предсказал Ироду, что он будет царем, когда Ирод был еще мальчиком. Ессей Иуда около 100 года привлекал всех тем, что он прекрасно предсказывал. Был такой дар в Израиле, и сейчас он, наверное, не вымер. Но все это не то. Ни один из них не создал ничего подобного христианству.

Уникальная, феноменальная сила присутствия Бога в этом Человеке и создала христианство. Когда критики Евангелия говорят, что там нет учения о Божественном начале Христа, что это не Богочеловек, а просто пророк, они лишают Евангелия правдоподобия. Христос, который проповедовал бы толстовство, никогда бы не смог сделать того, что было сделано. Такую личность, как Христос, не смог бы изобразить даже гений, а Евангелие написано четырьмя обыкновенными людьми. Но тем не менее, как свидетельствуют все объективно читавшие Евангелие, даже в плохих переводах, в устаревших переводах все равно чувствуется сила Христа. Откуда? Все четыре евангелиста — гении? Нет. Их свет — это лунный свет, отражающий солнечный. Была такая Личность.

Больше того, как говорил один из современных богословов, для нас Иисус не просто был, а Он есть. И есть не только в памяти. Совершив Свое дело на земле, Он включается в Богочеловеческое действо.  Он осуществляет тот самый Завет, который предсказывал Иеремия — Завет между Богом и людьми…

Так мы снова возвращаемся к центральному пункту. Христианство есть Откровение Бога через личность Христа. Мы познаем это откровение во внутреннем опыте, который основывается на Евангелии. Является ли это уходом от иудейского монотеизма, изменой ему, «паганизацией» иудейства? Нисколько. Дело в том, что задолго до христианской эры в иудейском богословии возникла мысль об ипостасях в Божестве. Руах Элохи'м (Дух Божий) и Хохма' (Премудрость), и Мемра' (арамейское понятие о Слове) — все эти ипостаси Бога действовали как Сам Бог. Если вы возьмете наиболее ранние пласты Библии, вы найдете там выражение Мале'ах Элохим — «Ангел Бога», который был одновременно Богом. Есть некоторое саморазличение внутри Божества, есть некие лики внутри — это не значит, что это боги. Это не значит, что Премудрость Божия, Слово Божие и Дух Божий — это отдельные боги. Но это только атрибуты Бога. Если вы внимательно почитаете Притчи Соломоновы, вы увидите, что Премудрость говорит о Себе, что Она присутствовала при самом сотворении мира, что Она была художницей и т. д. Божественным Теофаниям, Богоявлениям свойственен некий личностный аспект — они ипостазируются.

Когда мы говорим о действии Слова Божия во Христе, мы продолжаем, углубляем, развиваем веру Ветхого Завета в могущественное действие Слова Божия. Когда мы говорим о Духе, который горит в огненных языках над апостолами, витает над Иисусом на Иордане, когда мы говорим о Духе, Которого Иисус обещает послать Своим ученикам и посылает, чтобы они потом шли в мир проповедовать, мы по-прежнему говорим о Боге, о том самомРуах, который созидает мир, подымает мертвые кости[39], созидает народ. Мы углубляем веру Ветхого Завета в Премудрость, когда вместе с апостолом Павлом исповедуем Христа, Божию Премудрость[40]. «Премудрость» — это перевод еврейского слова Хохма. «Логос» — слово, которое употреблено Евангелием от Иоанна — это перевод на греческий (и, конечно, углубление) чисто ветхозаветных понятий. Таким образом, Троичное богословие, бесспорно сложное, и сейчас нам неуместно говорить об этом подробно, коренится в ветхозаветном богословии и никакого отношения к многобожию, язычеству не имеет.

Феномен человека

О духовном и нравственном

Дорогие друзья!

Когда-то в древности в Дельфах был храм, на фронтоне которого было написано: «Познай самого себя». Великий мудрец Сократ сказал, что с этого начинается человеческая мудрость. И сегодня для нас с вами познание самих себя — это не роскошь, не чьи-то праздные мысли, а острая жизненная необходимость, потому что если человек сегодня не познает самого себя, то, может быть, этот век или век грядущий будут последними в многотысячелетней истории людей. Самое удивительное — что человек забывает о своей уникальности. «Феномен человека» — так называется знаменитая книга отца Тейяра де Шардена, и так сегодня мы условно назвали наш вечер, нашу встречу.

Феномен человека — это несомненная загадка природы, потому что человек в этом материальном мире гость, великий незнакомец! Человек как биологическое существо, как член огромного тела природы, огромного древа природы, является чем-то для нас совершенно понятным и знакомым, не более удивительным, чем любое высокоразвитое млекопитающее существо. Однажды Гилберт Честертон сказал, что если бы ласточки, вместо того чтобы строить себе гнезда и таскать мух для птенцов, стали создавать философские системы и размышлять над смыслом жизни, это показалось бы нам необычайным чудом.

Так вот подобным чудом является человек. Потому что в природе нашего биологического и психофизического существа все целесообразно. Все процессы в нашем организме являются отражением общебиологических, физических, химических и просто мировых процессов, и все имеет совершенно определенные, конкретные цели: дыхание, питание, адаптация к окружающей среде, размножение и так далее.

Но какой цели для нашего биологического вида служит бескорыстная жажда познания, такого познания, которое вовсе не дает конкретных осязаемых результатов? Откуда возникает в человеке благоговение перед Высшим, стремление постичь последнюю тайну мира? Откуда в нем то, что мы называем духовностью?! Сейчас этим словом часто злоупотребляют, но я должен вам сказать, что духовность — это главное свойство человека, которое отличает его от всех живых существ.

Мы отлично знаем, каким образом из природы мы получили то, что называем своим организмом, ибо в нас живут и животные, и растения, и минералы; но обшарьте всю известную нам Вселенную (материальную), и вы не найдете такой тайны, такого феномена, как  сознание, как  самосознание, как личность с ее этическими принципами. В этом отношении человек как бы врывается в мир, для него иноприродный.

Мы сегодня знаем, что такое экологическая среда; мы знаем, что малейшее нарушение этой сложной системы ведет к болезням и гибели всего биоценоза в целом. И наше тело является исключительно сложной частью этого единого целого — биологического и физического. Более того, если мы хотя бы на мгновение оторвем наше существо от этого целого, которому принадлежим, мы погибнем в ту же долю секунды: так тесно, так прочно мы вписаны в видимую природу; мы не только происходим от нее телесно, но являемся неотделимой ее частью.

Но при этом наша человеческая специфика, наша духовность является частью совсем не этой материальной, видимой системы. Потому что все видимые системы могут быть взвешены, измерены, увидены, осязаемы. И только  то, что в нас невидимо, неосязаемо, не имеет ни формы, ни цвета, — только это и делает человека мыслящим существом. Существом, которое, по слову Вернадского, способно преобразовывать мир и в то же время, как мы знаем сейчас, может портить мир и вести его к гибели.

Мы существа ответственные, единственные из всех живых существ, кто несет ответственность за свои поступки, потому что мы единственные, кто может выбирать!.. Ни слон, ни осьминог, ни удав, ни любое другое существо, в сущности, не выбирает. Оно жестко запрограммировано. В конце концов, почти все его поведение является едва ли не точным отражением всех тех процессов, которые происходят у него в организме.

Но посмотрите на человеческую жизнь — очень часто многое и важное в ней не только идет против этого, но как бы бросает вызов потребностям организма. Человек способен отказываться от материальных потребностей, подниматься над ними. Во имя каких-то идей он способен терпеть лишения, неудобства, и иногда даже идти на крайние испытания вплоть до смерти. Таким образом, в феномене человека присутствует не жизненный инстинкт, а нечто иное.

И нам сегодня очень важно понять происхождение этой тайны. Как люди, как homo sapiens, как члены огромной семьи приматов, мы есть образ и подобие природы. Но мы — образ и подобие и чего-то иного. Иного, начало которого находится в мире, над миром и что создает его. Человек осознает это в течение тысячелетий, это стало результатом его внутреннего опыта  и  размышлений, ибо тайна мира всегда влекла человека и приковывала его. Он очень давно понял то, что впоследствии выразил Тютчев в известных словах: «Не то, что мните вы, природа, — не слепок, не бездушный лик». Он понял и чувства Ломоносова, который, созерцая таинственное северное сияние, говорил о том, что человеку  так же непостижимо творение, сколь непостижим Творец, Который все это создал!

Карл Линней, создатель современной биологической номенклатуры растений и животных, когда кончил описывать мир живых существ (а ведь тогда, в XVIII веке, он был гораздо меньше известен, чем сегодня) и закрыл свою последнюю тетрадь, произнес: «Бог прошел мимо меня. Я увидел Его вот в этом шествии существ». И поэтому тайна эта не какая-то запредельная для нас — она присутствует очень близко.

Мы можем не видеть, если мы слепы, и не слышать, если мы глухи, но пока мы живы, мы можем всегда непосредственно воспринимать свой дух.

Духовный опыт, то есть духовность, — это то, что человеку дано  в  самой первичной реальности; мы с ней рождаемся, она раскрывается в нас, как цветок. И как организм должен находиться  в  гармонии  с природой, иначе он вянет, гибнет, болеет, точно так же и  дух человека может быть гармоничным, если находится в гармонии с Вечным Духом, отображение Которого он несет в себе, часто этого не сознавая! Это то, что является врожденным в человеке с самого начала.

Откуда всевозможные культы, политическая мифология? Вы думаете, это только происки политических фальшивомонетчиков? Нисколько. Они играли на том извечном, что заключено в человеке. Ибо человек подсознательно всегда ощущает, что мир имеет смысл, история имеет смысл, мое личное бытие имеет смысл! Человек есть существо религиозное, стоящее перед Божественной тайной. И когда эта тайна извлекается из его интеллекта различными способами, иногда искусственными и очень жесткими, оперативными, в подсознании это продолжает жить. Подобно тому как человек, лишенный пищи, вынужден жевать опилки, только чтобы утолить свой голод, — так человек, лишенный понятия о Божественном, будет поклоняться артистам, диктаторам, чему угодно!

Таким образом, наша духовность не может быть безнаказанно унижаема. Она не может быть безнаказанно поставлена в условия уродства! Вы знаете, что совершали в средние века в восточных странах — например, в Японии, Китае, — когда делали маленьких уродцев, не давая им расти: уродовали деревья, уродовали женские ноги и так далее.

Так и наша душа: когда ее стискивают идеологическими тисками, она становится подобна такому маленькому уродливому дереву, уродливой ножке! И это тоже не остается безнаказанным, потому что изуродованный дух уродливым образом воздействует на другие души, на социальную жизнь, на все! Все теснейшим образом взаимосвязано! И когда мы с вами видим сегодня всевозможные кризисы — это все не случайно. Все закономерно, все правильно! Все так и должно было быть! Потому что духовность была попрана, и не просто попрана, а под это подводилась база, фундамент — правда, смешной и нелепый, но все равно подводился. И в конце концов люди вырастали уродливыми, как эти японские деревца. И плоды этого уродства сегодня налицо. Я говорю об этом без всякого злорадства, просто констатируя факт, и считаю, что дело еще далеко не погибшее. Но если мы сегодня не проснемся, если не поймем, что дух человеческий надо оберегать и взращивать, то последствия будут  непредсказуемы.

Однако человечество непобедимо. Я глубоко верю в то, что мир имеет смысл и будет развиваться. Но цивилизация наша может погибнуть, все может быть отброшено в новый каменный век. Как говорил Гумилев, «огромные гвоздики красные, и на гвоздиках спит дикарь», — так он себе представлял будущее. Да, конечно, это возможно. И тяжкий, мучительный труд восхождения цивилизации начнется снова.

Вы скажете: зачем Провидению бросать человека в такую мясорубку?! Потому что человек есть образ и подобие Творца. Когда мы говорим о том, как допускает Провидение зло, Оно отвечает нам: Я вас послал, чтобы вы его искореняли; Я вас послал, чтобы вы этому противостояли! Я дал вам свободу и волю! Почему вы не слышите  Моего голоса?! В Библии говорится ясно и четко: перед вами два пути, — говорит пророк Моисей народу, — выбирайте жизнь или смерть[41]. И когда человек выбирает смерть, путь смерти, он не должен уже жаловаться. Но есть путь жизни, и никогда не поздно его избрать.