Очерки и почерки

Пенкин. Что я слышу? Он не он! Он — она! Она не он! Она — оно! Я не я и Ваня не моя! (Падает в кресло.)

Пенкин. Ваня, Ваня! Что ты с нами сделала!

Ваня. Папа, мама! Я не хотела вас обидеть. Я думала, смешно будет. А вышло не смешно.

Почтальон (входит).

Вам телеграмм, А с вас сто грамм!

Пенкин (яростно). Телеграмма! Она! Не телеграмм!

Почтальон. Вам же хуже! Вам телеграмма. А с вас сто пятьдесят два грамма! (Уходит.)

Рубаха (входит). Ванька дома?

Ваня. Я им все сказала. Папа-мама, вот мой муж!

Пенкин. Черт с вами! Прощаю! Только чтобы тройня мне была!

Все целуются.

Чудак-прохожий (в окно). Ребеночек! А кой тебе годик?

Все хором. Трид-ца-тый! Ми-но-вал!

Чудак-прохожий. Вот то-то и оно! (Аплодирует в окно.)

Занавес

•

И. Прут

Живой Прут

Драма в трех погибелях, с прологом и катафалком

Действующие посмертно лица

Мстислав Удалой — машинист на пенсии.

Майнриддер — капитан подлодки.

Жюльвернский — старпом.

Торпедюк Игнат Назарыч — круглый сирота.

Торпедюк Донат Назарыч — его брат.

Мотоциклидзе — кавказец.

Бонжур Мишель — француз.

Гаудеамус Игитур — турок.

Колобок — мальчик.

Заваруха — подводник.

Стыдоба — куплетист.

Затяжной — парашютист.

Марина — их сестра. Милосердия.

Пролог

Отсек затонувшей подводной лодки. Тусклый свет электрической лампочки. По ходу действия он все слабеет и вскоре гаснет. Смутно выделяются в кромешной тьме силуэты изнемогающих героев, чуть слышен их хриплый шепот.

Майнриддер. Докладываю обстановку: настроение бодрое. Лодка лежит на дне моря. Все механизмы отказали. В левом отсеке начинается пожар. Правый отсек затоплен. Сверху нас бомбят. Снизу происходит землетрясение… Воды нет, еды нет. Кислород на исходе. А впереди еще три действия…

Заваруха. Амба! (Стреляется.)

Занавес

Погибель первая

Подлодка. Еще темнее и безвыходнее. Почти беззвучно бредит старый машинист.

Мстислав Удалой. Опять же, значит, собрал он нас, Прут то есть, в одна тысяча девятьсот девятнадцатом году. Тоже пьеса была, как сейчас помню. Было нас тринадцать, ни один не ушел. Меня на руках унесли. Ну, он мне так сказал, Прут то есть: ты, говорит, старик, все равно не жилец на этом свете, потому как я тебя в следующей пьесе выведу. Уж больно ты колоритен. Вот за колорит теперь и погибаю. Не поминайте, значит, лихом. (Кончается.)

Торпедюк Игнат. Да будет тебе земля Прутом! Хороший был машинист… (Отдает концы брату.)

Торпедюк Донат.

Терпенье и Прут Всё перетрут!

(Отдает концы. В темноте не видно, кто взял их.)

Занавес

Погибель вторая

Полный мрак и абсолютная безвыходность.

Мотоциклидзе (с трудом выдыхает). Марина… Мариночка… Хороший ты девушка… Слушай сюда… У меня, понимаешь, чума начинается…

Марина (нежно). Ты всегда был какой-то чумовой…

Мотоциклидзе (мечтательно). Люблю я тебя, Мариш, и все тебя здесь любят… хорошая из тебя мать-героиня вышла бы…

Марина (мечтательно). Может, еще выйдет…

Мотоциклидзе (бешено). Не выйдет! Ничего не выйдет! У Прута всё выйдет. У нас никто не выйдет… (Хрипит. Затихает.)

Марина. Милый… (Поняв.) Любовь — всегда любовь! Смерть — всегда смерть! (Застывает в красивой позе.)

Занавес

Погибель третья

Сверхмрак. Безвыходность доходит до предела и переходит его.

Майнриддер, Жюльвернский, Затяжной, Стыдоба, Бонжур, Гаудеамус Игитур (хором). И мы, Прут, тоже! (Дружно вымирают.)

Колобок (один, мечтательно). А у меня была тетя в отделе распространения. И уж она печатала, печатала, печатала. (Заходится.)

Занавес

Ввиду отсутствия живых героев пьеса на этом кончается.

•

А. Володин

Пять суток, или утро вечера мудренее

Это было вечером, и этот вечер был похож на другие вечера, на два, на три, на пять вечеров. Шел снег. Он, как всегда, напоминал прохожим о первой любви и незаконченном среднем образовании.

Сутки первые. Освещается просцениум. На ящике с «эскимо» обнявшись сидят Любков и Зина. Оркестр тихо играет что-то такое.

Зина (после паузы). Только ты не думай, что я со всяким покупателем так сяду.

Любков. А я и не думаю.

Зина. Просто каждой женщине в такую погоду хочется, чтобы на сердце тепло было. Ну, вот и… А вообще-то я — член профсоюза. И у меня нагрузка — касса взаимопомощи.

Любков. Оно и видно.

Зина. Злой ты, Сева.

Любков. Ну что ты, Зиночка… (Гладит ее по голове, целует в щеку, ударом локтя в грудь сшибает Зину с ящика и медленно уходит.)

Зина (лежа на снегу). Ну и черт с тобой! Кому «эскимо», пломбир, сливочный, фруктовый! (Плачет.)

Сутки вторые. Почти тот же вечер. Продолжает идти снег. Прохожие вспоминают, что когда-то они были дошкольниками. Любков идет через сцену, осматривается.

Любков. Сорок лет, всего каких-то сорок лет. Вот в этом доме был наш детский сад. Мне было пять, ей — тоже пять. Как ее звали? Муся? Дуся? Боже мой, как я любил ее! Как она любила меня! Наши стульчики всегда стояли рядом. И эта песенка… (Тихо, проникновенно поет.)

Как на Тусины именины Испекли мы каравай, Вот такой вышины!                       (Показывает.) Вот такой ширины!                       (Показывает.)

Через сцену медленно идет Туся. Она недоверчиво вглядывается в Любкова.

Любков (поет).

Каравай, каравай, Кого любишь, выбирай!

Туся. Сева! Севочка! (Бросается ему на шею.)

Любков (он должен допеть):

Я люблю, признаться, всех, Но вот эту — больше всех.

(Обнимает Тусю. Бурная музыка, переходящая в эротику.)