Время не ждёт

Кровь на снегу

Игнатьев не случайно заговорил о политической активизации общественных сил страны. Двадцатый век, в отличие от только что минувшего XIX века, ознаменовался мощным и организованным забастовочным движением пролетариата, боевыми выступлениями против самодержавия.

Путиловские рабочие, в частности «Василий Иванович», с которыми Игнатьев встречался конспиративно, каждый день приносили новые вести о произволе администрации, о жизни рабочих, ставшей для них нестерпимой, о столкновениях с мастерами, с дирекцией. Однажды «Василий Иванович» сообщил, что поп Гапон вербует рабочих в свою организацию, устраивает для них лекции с волшебными фонарями, проводит читку книг, организует вечеринки; все это делается, конечно, с дозволения властей. И есть еще немало людей, которые идут на эту приманку и к тому же тянут за собой других.

— Что же мы конкретно должны делать? — спросил Игнатьев, выслушав рассказ «Василия Ивановича».

— А вот что, — ответил тот, доставая из кармана небольшую, сложенную вчетверо бумажку.—Это прокламация Петербургского комитета партии. Ее печатают кое-где, но и нам велено размножить, да побольше.

...В комнате, где когда-то проходили занятия «электрического кружка», кипит работа. На столе, на котором раньше находилось динамо, теперь лежит гектограф. Вокруг стопочками разложены пробные оттиски, тут же положен ролик для накатки бумаги, стоит склянка с гектографической краской.

— Теперь как будто хорошо, Толя, — сказал Игнатьев. Белоцерковец взял из его запачканных рук бумагу и прочел неудавшееся в пробных оттисках место: «...Свобода покупается кровью, свобода завоевывается с оружием в руках, в жестоких боях. Не просить царя, и даже не требовать от него, не унижаться перед нашим заклятым врагом, а сбросить его с престола и выгнать вместе с ним всю самодержавную шайку — только таким путем можно завоевать свободу». — Пожалуй, можно печатать, — соглашается он.

Всю длинную январскую ночь друзья перепечатывали прокламацию Петербургского комитета большевиков. Утром пришел «Василий Иванович», снял шубу и гимнастерку, обложился листовками и отправился распространять их. Белоцерковец отнес гектограф на чердак, сжег в печке пробные оттиски, а Игнатьев, умывшись и приведя себя в порядок, ушел домой.

Рано утром девятого января Наумовы зашли к Игнатьеву, внеся в дом крепкий морозный воздух.

— Мы беседовали с гвардейцами, — радостно сообщил Володя, — и они обещали, если их вынудят, — стрелять выше голов людей.

— В первый раз, а во второй раз — ниже? Эх, Володя, и ты царским гвардейцам поверил? — заметил Игнатьев скептически.

— Пойдем с нами в Александровский сад и ты увидишь, что гвардейцы не станут стрелять в народ.

— Я должен быть в другом месте, — сказал Игнатьев.

В числе многих других большевиков Александру было поручено сопровождать шествие рабочих и уговорить их не ходить с петицией к царю.

У Певческого моста дорогу к Зимнему дворцу загородил конный отряд кавалергардов. С обнаженными палашами в руках охраняли они проезд на Дворцовую площадь. Народ шумел, требуя пропустить его к царю.

— Не пустят вас к нему, наивные вы люди, — обратился Игнатьев к близ стоящим. — У Нарвских ворот на такую просьбу рабочим уже ответили пулями в грудь.

— А ты видел? — спросил кто-то.

— Да, я живу в Нарвском районе, я видел, товарищи, как шли там раненые, истекающие кровью люди. Не просите, а деритесь за свои права!—убеждал он идущих. Звуки рожка, беспорядочные выстрелы, затем залпы послышались со стороны Дворцовой площади.

— Вот они, слышите, и здесь царь встречает вас пулями!.. — слова Игнатьева потонули в гуле голосов.

Высокие кавалергардские кони двинулись на людей. Толпа дрогнула, под ногами тысяч людей заскрипел утоптанный снег. Офицер наехал на Игнатьева, едва не сбив его с ног. Игнатьев ухватился за узду лошади:

— Вы человек или зверь? Зачем топчете людей, зачем солдаты расстреливают народ?!—закричал он, потеряв самообладание.

В ответ усатый офицер размахнулся саблей и ударил его плашмя по плечу. Конь отпрянул вбок, но Игнатьев не выпустил узды из рук. Офицер на секунду застыл, расширив глаза, а потом с искаженным бешенством лицом размахнулся сильней прежнего. Превозмогая боль, Игнатьев с ненавистью взглянул на него снизу вверх. Над головой рассвирепевшего офицера, на фоне сгущающейся синевы неба он увидел, как полоска стали мгновенно сузилась, повернувшись острием вниз, и свистнула, разрезая воздух. Игнатьев увернулся от смертельного удара, услышав, как скользнула сабля по его плечу.

Волна людей отхлынула от моста, вынося с собой и Игнатьева. Теперь уже невозможно было остановиться. Его нес бурный человеческий поток. Рядом громко кричал мужчина. Рука его была рассечена кавалергардским палашом. У выхода на Невский проспект схлестнулись новые потоки преследуемых безоружных людей. Все перемешалось. Началась схватка с полицией. Налетели озверевшие драгуны, рубя людей направо и налево. На тротуар замертво повалился человек, раненный в грудь. Вдруг Игнатьев почувствовал режущую боль. Что-то липкое и теплое мешало ему двигать плечом. Он схватился правой рукой за болевшее место и только тогда понял, что ранен. Боль с каждой секундой становилась острее. Он пробился к стене дома, продолжая прижимать рукой плечо и морщась.

— Вы ранены, товарищ? — спросила молодая женщина и увлекла его в глубину двора.

Там, на первом этаже, кто-то из жильцов, очевидно, врач, организовал пункт скорой помощи, перевязывал раны пострадавшим. Игнатьеву тоже сделали перевязку, Рана оказалась неглубокой. Разрезав толстый слой одежды, сабля офицера концом задела кожу, порезав слегка мышцу плеча.

В боевой группе

Заседание маленькой группы подпольщиков было коротким, немногословным. Руководил им член Петербургского комитета РСДРП. Происходила новая расстановка сил и распределение работ. Рана Игнатьева зажила быстро, силы его восстановились, и он больше, чем прежде, был полон желания действовать. Этот прилив новых сил ощущали после девятого января тысячи и тысячи людей. Возмущением и гневом кипели их сердца, и нужно было умело направить поднимающуюся силу на верный путь, на главную цель — на вооруженное восстание против палаческого режима. Игнатьеву поручили печатание листовок и организацию доставки в Петербург через финляндскую границу заграничных ленинских изданий. Выполнять первое поручение ему попрежнему помогал Белоцерковец. Игнатьев уверял друга, что помимо этих дел, у него много другой работы и что он едва справляется с нею. Но каково же было удивление Белоцерковца, когда он узнал, что Александр, поглощенный большой партийной работой, продолжал с неменьшей страстью заниматься и ботаникой.

Зимой он много трудился в лаборатории отца, производя множество химических анализов золы от сжигаемых отбросов городской скотобойни. Еще раз убедившись, что зола — прекраснейшее удобрение, он решил проверить ее на разных растениях. Весной Игнатьев разбил на мелкие квадратные площадки участок земли в Ахиярви, посеял на них злаки и огородные культуры. Пришло лето. «Ботаник» приглашал крестьян-финнов из окрестных сел и показывал им тучные всходы на своем опытном «поле». Те завистливо оглядывали участок, качали головами. Сравнивая свои жиденькие посевы, росшие на бесплодной супесчаной земле, с игнатьевскими, они восклицали:

— Ах, какой божий дар, какие чудеса! Не продадите ли, ваше превосходительство, немного удобрения?

— Отчего же не продать? Сколько угодно, — отвечал «ботаник». И действительно, залежи золы, скопившиеся за много лет на петербургской свалке, были неисчерпаемы.

Приехал Белоцерковец. Увидев как-то приближающиеся две подводы, груженные золой, не вытерпел и с возмущением сказал:

— Нашел же ты, Шура, время для своей ботаники. — Это не ботаника, Толя.

— А что же? Неужели ты решил извлекать из пепла деньги?

— Извлекаю, но нечто другое, не менее ценное. Хочешь знать, что именно извлекаю из пепла? — спросил Игнатьев, хитро прищурив глаз. Раньше он не посвятил Белоцерковца в свой замысел, руководствуясь пословицей «Не говори гоп, пока не перепрыгнешь!» Теперь он провел не первый, а шестой благополучный опыт и мог открыть другу свою тайну. Подводы с высокими дощатыми бортами остановились возле сеновала. Осмотревшись вокруг и никого не заметив, возница — слуга Игнатьевых Микко — выдернул борты. Зола разом ссыпалась, обнажив небольшой ящик. Так же поступил Микко и со второй подводой. Белоцерковец недоумевающе поднял светлые брови, потом догадливо улыбнулся, одобрительно кивая головой.

Это была литература. После раскола на втором съезде партии разногласия между большевиками и меньшевиками неуклонно усугублялись. Меньшевики, считавшие, что вождем революции должна быть либеральная буржуазия, а не пролетариат, уделяли рабочему классу второстепенное место и не изменили своей точки зрения даже после 9-го января и мощного стачечного движения... К третьему съезду меньшевики откололись от партии, созвав самостоятельную конференцию в Женеве. Острая борьба между большевиками и меньшевиками, а также необходимость организации революционных сил масс к свержению самодержавия, находили свое выражение и в возросшем выпуске политической литературы в России и за ее пределами. Ящики с большевистской литературой доставлялись из-за границы в адрес определенных лиц, проживающих на станциях: Уси-Кирка. Райвола, Териоки. Транспортировать ящики в Петербург было опасно, так как на русской таможенной границе у Белоострова стража тщательно проверяла грузы. Надо было поэтому вызволить ящики с литературой в Ахиярви, а потом по книжке, по две — переправлять в Петербург.

Узнав, на какую станцию прибыла заграничная посылка, Игнатьев отправлял туда из Петербурга очередную порцию золы. Дело свое он поставил на широкую коммерческую основу, разрекламировав его среди финских крестьян. Не догадываясь об истинной сути этой «коммерции», финны прозвали Игнатьева «Королем золы». Ящики с литературой клали в подводу, засыпали удобрением и везли в Ахиярви. Уныло двигались подводы мимо полицейских и шпиков, шнырявших на станциях. Им в голову не приходило запускать руки в темно-серую кучу золы и искать «недозволенное». Продавалась зола на территории имения по такой цене, что выручка едва покрывала транспортные расходы. Баснословная дешевизна резко подняла спрос на удобрение. Зола бралась нарасхват.

Третий съезд РСДРП в своей резолюции предложил всем партийным организациям «принять самые энергичные меры к вооружению пролетариата». Задача эта стала еще неотложней в связи с начавшейся в октябре 1905 года всероссийской политической стачкой.

...Явившись в Боевой комитет большевиков, Игнатьев предложил создать в Ахиярви базисный склад для прибывающего из-за границы оружия. Он рассказал о своем опыте транспортировки литературы, что могло быть использовано и для перевозки оружия. Предложение это приняли и направили Игнатьева к «Герману Федоровичу» — одному из организаторов оружейного «арсенала» при Боевой технической группе. Ему сказали, что с «Германом Федоровичем» работать одно удовольствие, ибо это человек смелый, находчивый, с выдержкой.

У дверей квартиры-явки Игнатьев назвал пароль. Его встретил мужчина с аккуратно расчесанной небольшой бородкой. Он провел «гостя» в одну из комнат, широким жестом указал на кресло, приглашая сесть.

— Вы «Герман Федорович?» — спросил Игнатьев.

— Вы «Григорий Иванович?» — не отвечая, спросил незнакомец. Игнатьев утвердительно кивнул.

— Ну, а я «Герман Федорович», усмехаясь ответил тот, протягивая Игнатьеву руку.

Не скрывая своего недоверия, Игнатьев вяло пожал «го холеную руку. Бывало, придя на явку, подпольщик натыкался на полицию или на переодетых агентов. А этот... не провокатор ли? Больно уж аристократичен он на вид. Уж очень мало общего у него с тем решительным, суровым человеком, каким охарактеризовали в Боевом комитете «Германа Федоровича». Увидя по выражению лица пришедшего явно сквозящее сомнение, «Герман Федорович» спросил:

— Вы мне назвали пароль, и я ответил вам на него. Отчего же вы, в таком случае лишены уверенности?

— Разве это заметно?.. — И еще как!

— Знаете, я иным представлял вас, — признался Игнатьев.

Вялость и робость «Григория Ивановича» в свою очередь вызвали сомнение у «Германа Федоровича». Нужен ли ему такой человек?

— Прежде чем приступить к делу, я хочу предупредить вас об опасностях, подстерегающих нас на каждом шагу, — начал «Герман Федорович», не сводя испытующих глаз с Игнатьева. — Задача Боевой группы ЦК. большевиков — это добывать и добывать оружие для рабочих дружин. Работа у нас крайне опасная и, сами понимаете, к чему приведет провал.

— Меня могут повесить?

— Разумеется.

Игнатьев склонил голову и сказал тихо, смущенно.

— Я хочу подумать... Я готов умереть на баррикадах, но быть повешенным...

— Подумайте, — ответил «Герман Федорович» таким тоном, будто ничего другого, кроме повешения, не мог ему предложить.

Игнатьев вышел, не зная куда ему пойти. Что он мог сказать в Петербургском комитете, вернувшись ни с чем? Нет, нет, он не может явиться туда и сказать, что он струсил. Опозориться в такой момент — никогда! Походив немного и успокоившись, он вернулся обратно на явку.

— Я готов на все, что от меня потребует партия, и не побоюсь никаких опасностей!— виновато сказал он, глядя прямо в глаза «Герману Федоровичу».

Через некоторое время они стали близкими друзьями и открыли один другому свое настоящее имя:

— Николай Евгеньевич Буренин, — назвал себя «Герман Федорович».

Дары моря

«Король золы», подобно своему слуге Микко, нередко облачался в простое рабочее одеяние. Если хозяин обретал таким образом внешнее сходство со слугой, то слуга обретал внутреннее сходство с хозяином, который терпеливо просвещал Микко, готовя из него убежденного сторонника революции. Сходство между ними сказывалось еще и в том, что хозяин свободно говорил по-фински, а слуга — по-русски. Несмотря на мягкость обращения и. дружеское расположение Игнатьева, Микко не зазнавался, оставаясь исполнительным и преданным слугой.

Микко усердно помогал Игнатьеву совершать нелегальные перевозки, но главными помощниками его в этом: опасном деле были трое рабочих Сестрорецкого завода: хмурый, но проворный в делах Николай Александрович Емельянов, Александр Ильич Матвеев[1] и Тимофей Ильич Поваляев.

Через этих трех новых друзей Игнатьев завязал связи, со многими рабочими Сестрорецкого завода и путейцами: машинистом Дубовым, кочегаром Шоналковым, проводником Усатенко и многими другими.

Связи с рабочими укреплялись и расширялись с каждым днем, и «Григорий Иванович» не испытывал больше чувства неловкости, которое было у него прежде при встречах с рабочими. Ввиду изменения характера и места конспиративной работы — Ахиярви, Сестрорецк, «Григорий Иванович» потерял связи с Лодыгиным, со студентом Виктором, «Василием Ивановичем» и другими рабочими: Путиловского завода.

В Боевой группе очень ценили «Григория Ивановича» за его умение привлекать к делу рядовых рабочих и с их помощью поставить перевозку оружия на широкую ногу. Игнатьев же уверял, что главная заслуга в этом рискованном предприятии принадлежит Емельянову, Матвееву и Поваляеву, которые вербуют ему новых людей, уже проверенных ими. Да, это были хорошие, надежные помощники. Игнатьев покупал для них старые сети, и они, под видом рыбаков, везли оружие морем в Сестрорецк, откуда его забирали рабочие Питера. Утлая, нагруженная оружием лодка исчезала во мраке ночи, или, если плавали днем, скрывалась в тумане, выбирая удобное время, чудом не тонула при ветрах и никто бы не отважился преследовать этих отчаянных смельчаков.

...Уже конец ноября, а санный путь все еще не установился. С Ладоги дует холодный промозглый ветер. Золу везут в подводах, а сами все пятеро, чтобы не окоченеть, шагают по извилистой дороге Териоки — Ахиярви. Переднюю подводу тянет гнедая «Лиза». Молодая, выносливая, она отлично знает дорогу к дому и идет без понукания.

Шагая рядом с Игнатьевым, Емельянов рассказал ему о последнем приключении на море:

— Поплыли мы третьего дня с сетями, чин-чином, как заправские рыбаки. Ночь... Лодка полна оружия. Прожектор с берега пошуровал темноту над морем и зацепил нас. Мы тут же кинули сети. Они, ясное дело, увидели — рыбку ловим, отстали. Поплыли дальше, начал сгущаться туман, мы и заплутали. Было уже за полночь, когда мы напоролись на номерной островок. «Стой, кто плывет» — заорал постовой. Ну, думаю, каюк нам. Тимофей Ильич ответил часовому крепким русским словцом: «Не видишь, что ль, такой-сякой — кто плывет?» Часовой будто понял и обиделся: «Так бы и сказали, а то, может, контрабандисты». Словом сказать, миновали таким манером беду и доставили оружие в Сестрорецк.

Рассказ Емельянова понравился Игнатьеву. Он попросил его рассказать еще что-нибудь.

— Один судейский присяжный снял дачку у финна, — начал вместо него Матвеев, — изба была неказистая, да виды окрест были хороши, а присяжный уважал природу. «Приготовь дачку, — сказал он финну, — в субботу вечерком приедем с супругой». Мужик подремонтировал горницу, оклеил стены свежей бумагой и стал ждать. Супруги явились в субботу вечерком и легли в потемках спать. Утром присяжный проснулся, глянул на стену и глаза у него полезли на лоб. Перекрестился со страху, вскочил, кинулся в одних подштанниках во двор к хозяину и орет: «Мерзавец, крамольник, бунтовщик! Я тебя заживо сгною в карцере! Чем ты, дьяволово отродье, стены оклеил?» Финн опешил и, запинаясь, говорит: «Бумагой оклеил, ваше степенство, бумагой... для приятности.» «Какая же это приятность? Все стены в революционных прокламациях! Провокатор, душегуб!» Тут финн стал белее бумаги, упал на колени и взмолился: «Пощадите, добрый господин, я олух неграмотный, в поле тюки с бумагой подобрал, думал в хозяйстве пригодится». А это были мои тюки, — заключил Матвеев. — Зимой, спасаясь от погони, я зарыл тюки с литературой в снег, а сам удрал на санях. Позже вернулся, поискал их — нету литературы.

Так, в разговорах, они коротали время и путь.

В подводах привозили ящики с винтовками, револьверами и патронами. Разгружать золу надо было возле общей кучи у сеновала, а ящики спрятать в сарае, чтобы с приходом ночи отнести их в землянку, устроенную и лесу. Тяжелые ящики выгружать нужно очень быстро. А рук мало, да еще кто-нибудь должен покараулить за воротами. Дело осложнялось еще и тем, что из города нагрянул магистр ветеринарных наук. И зачем он приехал в такое время?

Михаил Александрович подошел к возницам, степенно поздоровался с каждым за руку, поговорил о том, о сем. Видя, что они долго не разгружают подводы и не распрягают усталых коней, он выразил недоумение. Почему мешкают? Александр замялся, пробурчал в ответ что-то невнятное. И отец лукаво подмигнул ему, сказав:

— Хочешь, Шура, я покараулю, а вы все быстренько разгружайте, — и улыбнулся. — Если я подниму фуражку — значит тревога, — сказал и пошел за ворота.

Все переглянулись, а Микко даже слегка испугался. Знал же хозяин о его проделках и не увольнял!

— Хитрый у меня старик, оказывается все знает, — заметил Александр, покачав головой. — Ну, хорошо, давайте сгрузим.

Для Михаила Александровича дела сына давно уже не были тайной. Сын добывал опасными путями оружие, патроны, динамит, и все это отец знал. Года два назад он серьезно заволновался, когда, набирая букет сирени, застиг «бедных» студентов за чтением запретной книги. А сейчас... не книга — динамит был в руках Шуры, но отец не упрекал, не отговаривал его от опасного занятия. Многое изменилось с тех пор в людях. Изменился и Михаил Александрович. Поглощенный научной работой в лаборатории и в созданном им музее мясоведения и патологии, Михаил Александрович не был глух к голосам общественного возмущения. Он понимал, что сын его, видевший кровь девятого января и проливший ее сам, должен был заниматься именно тем, чем занимался в эту минуту.

Вскоре Александр исчез из дому. Прошло много дней, а о нем не было ни слуху, ни духу. Михаил Александрович сначала крепился, а потом не выдержал, забеспокоился всерьез. Он осторожно навел справки в городе и, не добившись ничего, решил снова поехать в Ахиярви, чтобы с помощью Микко узнать что нибудь о сыне. Ведь этот плут Микко возит с ним оружие, значит, должен же он знать, куда запропастился Александр.

Ехал Михаил Александрович в поезде, мучаясь всю дорогу тревожными догадками. Куда он мог деться?

На станции Териоки в вагон неожиданно вошел Александр с двумя сестрорецкими рабочими. Михаил Александрович сидел в другом конце вагона, но глаза его так жадно впивались в каждое новое лицо, что он сразу заметил сына. Однако, все еще не веря себе, он нетерпеливо вскочил, напряг зрение и, убедившись, что это действительно сын, радостно крикнул на весь вагон:

— Шурочка, это ты? А я думал уж не увижу тебя больше!

Спутники «Шурочки» переглянулись, многозначительно заулыбались. Они знали его как «Григория Ивановича» и поняли, что папаша «ляпнул». Александр поднял на них глаза, покраснел, а потом побледнел. Михаил Александрович и сам испугался, сообразив, что в порыве родительских чувств забыл об осторожности. Ведь всюду рыскали шпики. Все присутствующие повернули головы, недоуменно глядя на толстого, кряжистого человека в форме действительного статского советника с орлами на плечах.

— Странный толстячок, не правда ли? — шепнул господин рядом сидящей даме. Дама согласилась с господином.

На станции Райвола Михаилу Александровичу надо было выходить. Он поманил пальцем сына. Александр извинился, сказал, что едет дальше. Куда? Еще раз извинился: он не может сказать. Впрочем, пусть отец не волнуется, он скоро вернется.

В вагоне мог оказаться шпик и увязаться за Игнатьевым и его спутниками. Для предосторожности пришлось отложить поездку к месту их вызова — Перкиярви — на день. Через день они приехали на эту станцию и пошли лесной стежкой в сторону от железной дороги. Широкие лапы сосен тяжело обвисли под толстым слоем снега. Заденешь ненароком, обдаст тебя снегом, «лапа» с хрустом вскинется кверху. Снегу было много, и это радовало Игнатьева, наметившего санные перевозки.

Несколько дней назад Буренин передал ему через знакомого: «Приготовьтесь к получению большого количества». Незадолго перед этим в шхерах Финского залива застрял иностранный пароход «Джон Графтон», груженный оружием. Команда не сумела снять корабль с камней, покинула его и взорвала. Взрыв получился неудачный, в воду погрузилась только часть судна. Много хорошо упакованного оружия и патронов осталось в уцелевшей части парохода, а еще больше было выброшено в море. Финские рыбаки таскали по ночам ящики из трюмов и вылавливали их из моря. Буренин объехал прибрежные районы и скупил у населения оружие и патроны. Теперь он ждал Игнатьева в Перкиярви на одной из конспиративных дач. Когда Игнатьев со спутниками вошел к нему, Буренин встал и встретил ею восторженными словами.

— Вы понимаете, «Григорий Иванович», сколько наловили эти рыбаки даров моря!..

— Мои спутники вам не поверят, что я «Григорий Иванович», — отец «выдал» меня, — перебил Игнатьев и рассказал о случае в вагоне.

— Не страшно... Так вот, у нас винтовки «Росса», «винчестеры», «манлихеры», «маузеры», — такая удача, как в сказке... А вы все подготовили?

— По-моему все, «Герман Федорович», по пять вагонов золы прибыло в Райвола, Уси-Кирка и в Перкиярви.

— Нет, вы подумайте, как мы богатеем, — не унимался Буренин. — То, что мы раздобыли, — капля, всего лишь частичка того, что добывается по всей России. Партия, в случае необходимости, сможет вооружить целые пролетарские полки. Девятое января больше не повторится, ибо на выстрелы теперь народ ответит выстрелами... Саней много подготовили?

Игнатьев доложил, что заарендовано у разных крестьян пятнадцать дровней для перевозки удобрения. Возницами приставлены к ним рабочие Выборгской стороны и Сестрорецка.

— Надежные? — спросил Буренин.

— Можете быть совершенно спокойны.

— Вы, «Григорий Иванович», молодец насчет организации, быстро все сделали... И «Петр» молодец. Он сумел переправить через германскую границу партию — и большую партию — револьверов... Грузиться будем ночью, а на рассвете тронемся в путь.

— Думаю ночью передать десяток винтовок железнодорожникам. Я договорился об этом с проводником Усатенко, — сказал Игнатьев. — Он несколько раз возил оружие в Питер — человек наш.

— Что ж, и это хорошо.

Ночью Игнатьев встретился с худощавым, небольшого роста человеком лет двадцати шести. Это был Усатенко. Он молча взял два «винчестера» в разобранном виде, спрятал под шубой и ушел, обещав прислать остальных. Еще пять железнодорожников явились в эту ночь к «Григорию Ивановичу».

... С трех станций потянулись дровни по шоссейным дорогам. Это была обычная картина, когда «Король золы» рано утром поднимал сани в путь на Ахиярви. А теперь, когда самое время подвозить удобрение, медлить нельзя. Весна-то ведь на носу! Крестьяне хотят еще по снегу вывезти золу в поле, чтобы к весне тающий снег мог бы размягчить удобрение и пропитать им влажную, податливую почву. А разве Игнатьев не понимает этого? Еще как понимает-то!

Он и Буренин ехали из Перкиярви на санях, отстав на версту от дровней, идущих впереди. Погода выдалась безветренная, ясная, с морозцем, слегка пощипывающим за уши. На платформе станции маячил полусонный усатый жандарм. Зябко поеживаясь, он смотрел скучными глазами на едущих и зевал, широко открыв большой редкозубый рот.

Друг каких мало

Проработав вместе несколько месяцев. Буренин и Игнатьев расстались. Случилось это при следующих обстоятельствах.