Помоги проекту - поделись книгой:
Акциз на спиртное сам по себе не создает никаких ценностей. Он лишь перекачивает деньги из карманов населения страны в карманы государства. Акциз почти не оказывает влияния на объем потребления спиртного, лишь ухудшая качество последнего. В то же время почти все деньги, уходящие в акциз, недополучают промышленность и сельское хозяйство России. Поскольку большинство населения бедно, то именно дешевые российские товары остаются нереализованными.
Вместо того, чтобы поддерживать производство, увеличивая налогооблагаемую базу, государство решает свои фискальные проблемы при помощи акциза на спиртное. Бюджет СССР в начале 80-х сидел на акцизе, как наркоман на игле. Сейчас положение лучше, но имеет тенденцию к ухудшению. Однако не интересы граждан и соображения морали, а только конкуренция со стороны производителей нелегального спиртного удерживает власть от дальнейшего увеличения акциза.
Наличие минимального акциза, наверное, необходимо, чтобы водку не продавали по цене газировки. Но при этом ничто не мешает основную часть акциза сделать пропорциональной цене спиртного. Те, кто потребляет дорогое спиртное, не разорятся и меньше пить не станут.
В целом можно резюмировать, что нам незачем посыпать себе голову пеплом и обзывать своих людей дурными словами. Пьют люди и побольше нашего, да ещё гордятся. Лозунг «все беды – от пьянства» ничем в лучшую сторону не отличается от лозунга «все беды – от частной собственности». Избави нас бог в очередной раз купиться на примитивный лозунг, тем более что в 80-х годах все мы видели, как быстро можно от спиртного перейти к бензину и клею (а сегодня ещё и к наркотикам). Из этого не следует, что не надо делать вообще ничего. Но если США сегодня страдают от массового ожирения населения, они же не вводят высоких налогов на еду. Так и нам следовало бы больше действовать культурными методами. Запреты и ограничения на рекламу спиртного, кстати, к ним относятся.
Говорят, что русские – рабы в душе, им нужен жестокий самовластный правитель
Кто-то с этим согласится, кто-то оскорбится. Но просто игнорировать такой тезис нельзя. Есть другая его разновидность: «Тысячелетнее рабство привело к тому, что демократия в России не приживается». Однако тезис этот невозможно подтвердить. Рабство в России никогда не существовало. Если отсчитывать историю России от Киевской Руси, чтобы набрать тысячу лет, то и крепостное право появилось на Руси лишь в конце XVI века (1581), когда Иван Грозный ввёл заповедные лета. Поскольку в 1861 году это право было отменено, то менее 300 лет из 1000 оно просуществовало на Руси. Действительно, пока существовал Юрьев день, когда любой крестьянин мог собрать свои пожитки и отправиться к другому боярину, сам крестьянин представлял собой арендатора, по сути дела. Да и впоследствии ни на Русский север, ни в Сибирь, ни к казакам крепостное право так и не добралось. Кроме того, когда русскому крепостному жить становилось невмоготу, то бежать ему было просто. Огромные ненаселённые пространства так были заселены этими беглецами. Да и казаки их привечали с удовольствием. Так что, когда говорят, что за время царствования Ивана Грозного или Петра I население уменьшилось на N%, то надо понимать, что это податное население уменьшилось, поскольку значительная его часть ушла в бега. В 30-х годах XX века Сталин, по сути, ненадолго восстановил крепостничество. В этот период крестьяне, не имея паспортов, не могли покидать колхозы, а рабочие не могли менять место работы. Но это достаточно карикатурное крепостничество долго не просуществовало, не пережив своего отца.
А с тем, что русские нуждаются в жёстком правителе, дело обстоит гораздо сложнее. Россия не является и никогда не являлась отсталой Западной Европой. У неё своя, во многом непохожая история. Печально, что наши и западные историки в основной своей массе этого не заметили. Но есть и приятные исключения. Вот мой однофамилец, французский историк Марк Раев, пишет: «В России никогда не существовало феодализма». Действительно, феодализм и крепостничество – совсем не одно и то же. Феодализм – сложная система разграничения прав и обязанностей между феодалами – образовался в Европе в XII–XIV веках. Тойнби считает, что это был ответ на нападения викингов. Кто-то называет другие причины. Но независимо от причин, феодализм являлся результатом компромисса между феодалами всех уровней – от короля до самого мелкого феодала. Причём этот самый мелкий древностью рода мог не уступать королю, никогда не ощущать монарших милостей и чувствовать, что у него есть обязанности только перед своим сеньором, а перед королём – никаких.
В России же с Московской Руси всё пошло иначе. Появились дворяне, которые царю служили и от него всё получали: и дворянское звание, и землю, и крестьян. Дворяне и создали Московскую Русь. И численность, и влияние дворянства по отношению к боярству всё время росли. В Западной и Центральной Европе свободной земли не было. Новое дворянство нельзя было создать, поскольку нечем его было награждать. А на Руси земли было достаточно, поэтому доходило до того, что сразу более 700 казаков за один бой получили от Екатерины II дворянское звание. Эти мелкопоместные дворяне всем были обязаны царю и были обязаны ему служить вплоть до Петра III. Последний указом 1761 года отменил обязательную службу дворян, разрушив основу русской государственной системы. Впрочем, основа всё равно была обречена, поскольку земля всё-таки кончалась. Приходится признать, что в силу объективных причин распределение сил в Западной Европе всегда было многополюсным, а в России – однополюсным. Нравится нам это или нет, но русский менталитет тяготеет к сильной центральной власти, тем более что этому способствуют огромные пространства и многообразие условий. Но горевать не стоит. Дворянства уже нет, землёй не награждают, а новые виды транспорта и информационные технологии сводят на нет эффект огромных пространств. Время для демократии наступает, надо только его использовать с умом.
Есть и ещё один тезис, который не просто опровергнуть. Реальная демократия, господа, устанавливается далеко не везде. Сейчас имитировать демократию способна любая страна. Граждане придут на безальтернативные выборы (а не придут – пожалеют), проголосуют, раз уж пришли, и всё пойдет по-старому. Конечно, всякие гитлеры, муссолини, пиночеты могут не утруждать себя даже такой симуляцией. Но вот великий Сталин, одной рукой отправляя миллионы людей в лагеря, другой рукой вводил самую демократическую конституцию. И руки друг другу не мешали. И действительно, существует ли реальная демократия хоть в одной из арабских стран? И вот есть мнение, что демократия устанавливается только там, где преобладает влияние Европы. А Россия – не Европа, и поэтому демократию она будет только симулировать. С другой стороны, в каком смысле Россия – не Европа?
Если под микроскопом рассматривать любые две страны, то разница обнаружится мгновенно. Германия – не Франция. Там и едят не то, и пьют не то, и вообще ещё 60 лет назад с небольшим там фашизм был. И Великобритания – не Германия, а Италия – не Великобритания. Разные это страны, и сближает их не столько любовь к демократии, сколько стремление к экономической интеграции.
Можно, наоборот, бросить самый общий взгляд на Европу, так сказать, с высоты тысячелетий. Сразу очевидно, что не впервые по ней проходят волны интеграции. За 3000 лет до рождества Христова лишь немногие первые государства оставили о себе письменные свидетельства. Однако они зафиксировали, что примерно 2700 лет до РХ по Европе прокатилась волна распространения семитских народов. Затем, примерно 1600 лет до РХ, из европейских лесов вышли арийцы и двинулись на юг. В основном они освоили северное средиземноморье, но дошли и до Индии. Арийцы смешались с местным населением, но ещё примерно 1000 лет не могли стяжать себе никакой славы. Далее опять-таки что-то случилось, и примерно за 600 лет до РХ греки и римляне (смесь арийских и других народов) начали безудержную экспансию, закончившуюся колонизацией всего Средиземноморья и образованием Римской империи. Последняя держалась несколько сот лет, но в V веке пала под натиском германских племён. Примерно в то же время, как, сломив сопротивление римлян, германские племена хлынули в Западно-Римскую империю, невесть откуда взявшиеся славяне начали экспансию в Восточно-Римскую империю и на Восточно-Европейскую равнину. Из приведённого описания уже видно, что с периодом примерно в 1000 лет Европа дозревает до радикальных перемен вследствие выхода новых сил на историческую арену. Следует также сразу отмести бытующие представления о каких-то диких ордах, берущих верх числом и свирепостью. Движения народов начинаются не потому, что кто-то из их вождей сел на шило. Чтобы создать большую армию, народ сначала должен сильно размножиться. А размножиться он может, лишь обретя какие-то новые технологии в борьбе с природой и себе подобными. Но, в отличие от современности, в древности эти технологии оставались недокументированными и даже неосознанными.
После падения Римской империи на её месте образовалось лоскутное одеяло из многих государств, которое условно может быть названо «христианский мир». Никакой особой славы это мир себе не стяжал, более того, его всё время теснил с юга «мусульманский мир». К концу XV века «христианский мир» достиг максимального в своей истории упадка. Пал Константинополь в 1453 году, и турки вышли уже к Венгрии. На Пиренейском полуострове хозяйничали мавры, на Восточно-Европейской равнине – татары, принявшие мусульманство. Но поскольку 1000 лет уже почти истекли, опять что-то случилось, и, продолжая тяжёлую борьбу в центре Европы, христианский мир вдруг перешёл в потрясающее наступление на западе и востоке. В 1480 году освободилась Россия. В 1492 году пала Гренада и была открыта Америка. Далее расширение шло с огромной скоростью. Одной из главных причин побед было огнестрельное оружие, дававшее большое технологическое превосходство европейцам. Причём на этот раз причина было очень хорошо осознана правящей элитой. За одно столетие Испания и Португалия на западе и Россия на востоке раздвинули границы христианского мира на тысячи километров. Вот отсюда, с конца XV века, и ведёт своё начало современная «технологическая цивилизация». И в этой цивилизации Россия занимает достойное место. С другой стороны, вся история XX века доказала, что демократия не является естественным путём развития народов, куда каждый народ попадает, стоит лишь ему захотеть. Требуются большие и непрерывные усилия влиятельных общественных групп, чтобы создать и поддерживать демократию. Более того, неочевидно, какие именно действия идут на пользу демократии, а какие – во вред. Чубайс сказал однажды: «Демократию нужно выращивать, как сад». Но не все умеют выращивать сады.
«Капитал» Маркса появился в 1867 году. Книга намного превосходила всё, что было написано до Маркса. 95 % книги посвящены строго научному доказательству того, что было изложено в первых 5 %. Книга ставила тяжёлый диагноз современному ей обществу и предлагала ужасную терапию. В следующие 65 лет мир развивался по Марксу. В 1917 году Ленин дал ответ на проблемы мира в духе Маркса, хотя уже и с большими поправками. Однако позже, в 30-х годах, последовали ответ Гитлера, ответ Сталина и ответ Рузвельтов. Все три – абсолютно не по Марксу. Европа ответила лишь в конце 40-х годов. Ответ Теодора Рузвельта (расчленение Стандард Ойл) и Франклина Рузвельта (Новый курс) – первый из доживших до наших дней. И очевидным он не может быть хотя бы потому, что на его поиски ушло почти 70 лет (хотя первый антитрестовский закон Шермана был принят уже в 1890 году). Он был горьким лекарством для самого крупного капитала, но осуществлялся в обстановке национального согласия. С точки зрения Маркса, было абсолютно невозможно, чтобы буржуазия согласилась с расчленением крупнейших монополий, прекратила войны и освободила колонии. Однако лет через 80–90 после появления «Капитала» всё это реализовалось. И мелкий, и средний бизнес вновь расцвёл, и ограбление наёмных работников прекратилось.
Россия, однако, в 1917 году пошла по одному из путей, оказавшемуся тупиковым. Надо ли удивляться? В сравнении с Европой в России было много земли. Кризис аграрного перенаселения случился поздно, и пик его совпал с мировым кризисом – Первой Мировой войной. Чудовищное обострение всех противоречий уничтожило молодую российскую демократию. Теперь её надо выращивать заново, вот и всё. И не надо удивляться, что она медленно растёт. Нигде в мире демократия ни за год, ни за 10 лет не вырастала, а те, кто говорит обратное, – политиканы. В следующих главах будет показано, что общественный строй, наилучшим образом симулирующий демократию, называется криминальной олигархией.
А почему эта Россия никак не распадается?
Ничего удивительного в таком вопросе нет. Вот Герберт Уэллс в своей «Краткой всемирной истории» (лучшего краткого учебника истории я не знаю) говорит, что США были обречены на распад, а спасло их от распада появление пароходов и железных дорог. И действительно, Гражданскую войну в США (1861) мы можем назвать и подавленным восстанием южных штатов за национальную независимость. Ещё Монтескье в XVIII веке исследовал влияние географии на государственное устройство. С точки зрения европейцев, максимальный размер государства ограничивался возможностью достигнуть границы за несколько недель. Чтобы добраться от Петербурга до Камчатки в XVIII веке требовалось почти два года. Но государство существовало. И самое существенное – не было никаких восстаний с попытками отделиться. Полякам приношу огромные извинения. Они в этом государстве всегда были чужеродным телом, поэтому и восставали регулярно. А вот далее на Восток – полная тишина. Смутное время – идеальное время для отделений. Нет, никто не пытается. А что бы Разину не образовать новое царство? Опять нет. Пугачёв мог мы создать Уральский Каганат. Нет, он себя русским царём объявляет. Даже распад СССР произошёл не только при согласии, но и по инициативе России.
Вообще-то огромное евразийское пространство от Балтики до Тихого океана объединялось, по крайней мере, трижды. Сначала монголами (Чингиз-Бату), затем узбеками (Тимур) и лишь затем – русскими (Иван IV – Екатерина II). Для сравнения западноевропейское пространство, как часть средиземноморского, объединялось в империю лишь однажды – Римом. После падения Рима (476 год после Р.Х.) следующие несколько сот лет европейцы отчаянно, но безуспешно пытались его возродить. В отличие от Тойнби, тяга людей к империи мне не кажется странной. Без империи средневековая Европа была крайне несимпатичным местом для жизни. Процветать могла лишь Венеция, которая была водой отделена от сухопутных завоевателей (т. е. разбойников) – лангобардов и большими пространствами от морских разбойников – викингов.
Жители евразийского пространства зато имели три попытки (при монголах, узбеках и русских), чтобы оценить главное достоинство жизни в империи: локальные войны (грабежи) сводятся почти к нулю. Опять-таки настоящая империя живёт сама и даёт жить всем, кто в неё входит. Этот принцип пробил себе дорогу уже в Древнем Риме. В 90 году до Р.Х. права граждан Рима получили все жители Италии, а ещё через 200 лет – все свободные граждане империи. Римляне опять-таки не мешали каждому народу молиться своим богам. Набег на любой участок империи, хоть бы там и был лишь десяток римлян на всю провинцию, рассматривался как вызов всей империи. Отсюда и граница по Дунаю, и Адрианов вал. Так постепенно родились принципы патернализма, унаследованные потом Византией, потом Чингизом, а потом – русскими.
– Империя не позволяет никаким своим частям воевать друг с другом.
– Империя немедленно выступает на защиту любой своей части.
– Империя даёт максимально равные права национальным элитам всех своих частей. При этом члены этих элит рекрутируются в центральные органы империи, в том числе на самые высшие должности. С другой стороны, внутри своей канонической территории каждая элита имеет очень широкую автономию.
– Каждый народ империи может молиться своему богу.
Если мы попытаемся приложить эти принципы к новым империям (США и Евросоюзу), то принципы окажутся приложимы (необходимы, но недостаточны).
Рим потратил сотни лет на выработку этих принципов, но и потом их не раз нарушал (гонения на христиан, например). Татаро-монголы принципам следовали строже. Русские тоже не раз нарушали принципы патернализма, хотя потом к ним и возвращались. Двухвековой запрет ислама в Татарстане – сильное отступление от патернализма.
Очень существенно, все жители империи, будь то в Риме, в монгольской империи или России, твёрдо знали – армия империи непобедима. Она может потерпеть временные поражения, может быть занята на другом конце империи, но в конце концов, пусть не через год, а через пять, она придёт, и враги её будут повержены в прах. Поэтому восстания – дело бессмысленное. И очень хорошо они это усвоили. Не в результате восстаний падали империи. И Россия освободилась через десятилетия после полного распада империи монголов (и Тимура). И всё-таки утрата непобедимости армией империи означает конец империи. И для Римской, и для Византийской, и для Монгольской империй это свершилось. А для России этот момент не наступил, и, по-видимому, глава 3-я о военной славе совсем не является лишней.
Патернализм является на сегодняшний день единственным известным способом удерживать в единстве территории, сильно отличающиеся по уровню развития, население которых имеет существенно разный менталитет. Прочие принципы годятся лишь для однородных территорий. Упрощая, можно сказать, что принципы толерантности и политкорректности сводятся к правилу: «Будь таким, как мы, и мы будем тебя уважать, независимо от происхождения». А принцип патернализма – к правилу: «Плати налоги и соблюдай общие правила (главное, не воюй с соседями), и мы будем тебя уважать таким, какой ты есть, независимо ни от чего».
А нужна ли России вообще демократия?
Вопрос совсем не праздный, учитывая, сколько людей в России считают, что нет. В конце концов, Россия внесла решающий вклад в победу во Второй Мировой войне, не имея никакой демократии внутри страны. А ведь эта победа спасла демократию в Европе. Чем же всё-таки плохо отсутствие демократии?
Реформы по-русски
Ни в конце XV века, ни в XVI веке отсутствие демократии ни к чему плохому не приводило. Впрочем, тогда её и нигде не было. Конечно, Великая Хартия Вольностей была подписана в Англии в 1215 году, ещё до набега татаро-монголов на Русь. Но подписание хартии никакой демократии ещё не установило. Даже образование феодализма было ещё впереди. Но некие общие принципы всё же были установлены. И буржуазная революция Кромвеля (1649) эти принципы подхватила. Периодическая смена властных элит уже началась. Но даже там, где смены не было, правящая элита могла услышать нелицеприятные вещи в рамках закона.
А Русь, пережив тиранию Ивана Грозного и Смутное время, вползла в застой. И в конце XVII века Пётр I обнаружил, что страна-то отстала. Начались реформы Петра, положившие начало специфически русскому явлению: «догоняющее развитие при реформах, проводящихся сверху». Общий сценарий один: толчок, смена элиты на реформаторскую, реформы, рывок, быстрая или медленная замена элиты на консервативную, застой. Екатерина II поставила хороший эксперимент, предложив своим подданным самим высказаться по поводу того, как они хотят жить. Выбранная в 1767 году Комиссия об Уложении оказалась крайне консервативной, даже не помышлявшей о прогрессивных реформах. Реформы Екатерине II пришлось проводить самой. И даже пороть дворян запретили, потому что так хотела царица. А сами дворяне об этом не просили.
Николай I успешно завершил екатерининский период. Был он царь добрый. Бунтовщиков повесил и успокоился. Вернул Пушкина и стал править по старине. И ничего плохого про него сказать нельзя (если ты не поляк). Его потомок, Николай II, не только не вышел к монархическому шествию в 1905 году, но послал войска расстрелять его. А за 70 лет до этого, во время холерного бунта, Николай I вышел не к монархическому шествию, а к озверевшей толпе, уже успевшей опьянеть от крови. Вышел и остановил толпу. И вот всё это кончилось жестоким поражением в Крымской войне в 1855 году. Технологическая отсталость армии была уже очень большой.
Александр II начал третью реформу сверху (после Петра и Екатерины). Опять всё довольно быстро сошло на нет и закончилось поражением в Первой Мировой войне.
Тут уже пришли большевики, и следующую, четвёртую реформу в 30-х годах XX века проводил уже Сталин. И опять она закончилась уже в 1964 году со снятием Хрущёва. Не странно ли, что именно с этого момента начала уменьшаться продолжительность жизни в России? И всего-то через 27 лет застоя, в 1991 году, Россия опять оказалась на грани гибели.
Тут пришли Ельцин с Гайдаром и начали пятую реформу.
Пять реформ – это уже много. Можно уже делать выводы. Нужно делать выводы, поскольку только реформы Екатерины II прошли более или менее безболезненно. Остальные реформы сопровождались огромными жертвами.
Наводит на мысли уже то, что реформы иссякают полностью примерно через 30–50 лет после начала – время смены двух поколений реформаторов. И общие признаки болезни описаны многократно. Общество стратифицируется, т. е. распадается на довольно изолированные слои (страты), обмен между которыми прекращается. Внутри изолированного слоя можно только родиться, а попасть в него снаружи – нет. Запрет неписаный, но выполняющийся неумолимо. Даже если человека сажали в тюрьму на десятилетия, то он либо умирал, либо возвращался в свой слой. Столетиями частичный обмен между стратами поддерживался путём производства солдат в офицеры и карьерного роста офицеров. Но к середине XIX века даже этот путь иссяк.
Во время периодов застоя самые верхние слои дегенерируют первыми. Но и остальные движутся в том же направлении. Потрясающе, но почти не появляются новые яркие писатели, поэты, учёные, промышленники (хотя правил без исключений не бывает). Пользуясь своей властью, верхние слои уничтожают всякую критику в свой адрес. Остаётся критика со стороны маргиналов, но кто ж её слушает. Скоро верхние слои убеждают сами себя в своей гениальности, а те из них, кто не может поверить в эту дурь, спиваются. А те, кто может поверить, постепенно и все остальные слои (кроме низших) избавляют от излишних новшеств. Однако же в силу чисто генетических причин в каждом слое общества имеется только 20 % активных людей и лишь 5 % – по-настоящему активных. Говорят, на детях великих людей природа отдыхает. Но и у просто активных людей, своим умом и талантом пробившихся в элиту, рождаются дети, 80 % которых не хотят надрываться так, как это делали их родители. Их – большинство. И если они по рождению составляют элиту, то это значит, что большинство элиты – за застой. А самым активным 5 %-ный застой – нож острый, именно они впоследствии становятся его могильщиками. У Липатова в повести «Игорь Саввович» блестяще описан такой персонаж. Его место в обществе предопределено его рождением, и ни вверх, ни вниз его не пускают. А он хочет прожить жизнь сам, но безуспешно. О «прожить жизнь сам» хочется сказать отдельно. Даже в самых застойных обществах существовало немало малонравственных путей наверх. Можно было стать любовницей короля (или барина), выйти замуж за богача. Можно было заниматься воровством и мошенничеством. Но обществу такие выдвиженцы ничего не дают. Сколько бы Распутин ни молился за здоровье царского сына, застой от этого не уменьшается. Вознаграждаться должна общественно полезная деятельность, и только это ведёт и к прогрессу, и к стабильности.
Итак, застой поражает все слои общества. И в каждом слое имеется достаточно много людей, желающих этот застой сломать. Именно поэтому великие князья крайне критично относились политике Николая II и не остановились даже перед убийством Распутина. Именно поэтому Горбачёв вызрел ещё при Брежневе. Но эти люди не приобретают никакого опыта реформ. К моменту, когда они приходят к власти, нужно уже действовать очень быстро, а они не умеют даже медленно. Поэтому ломать получается, а строить – нет. Поэтому начинающаяся реформа делается крайне неумело и сопровождается огромными ненужными жертвами.
Итак, мы приходим к тому, что в России, кажется, понятно уже всем: реформы надо проводить постоянно, ответственно, конструктивно, а революций избегать. Конечно, тем, кто слишком много наворовал или незаслуженно возвысился, всякая реформа – нож острый. Они предпочли бы ничего не менять. Проблема в том, почему эти люди каждый раз побеждают?
Бог с ними, с монархией и сословным делением общества. Но ведь когда уже все перегородки пали, когда развитие было якобы поставлено на научную основу, Россия опять вползла в застой, да в какой! В середине 60-х лет СССР находился в зените своего могущества. Он запустил человека в космос, он создавал мощное оружие, прекрасные самолёты, ЭВМ и т. д. и т. п. Как можно было всё растерять за 25 лет? Кто мог предположить в 1965-м, что в 1991-м правительство не найдёт даже одного батальона для защиты социализма? Давайте только сразу откажемся от попыток искать врагов и от мысли, что в нашей истории орудовали двоечники. Врагов у России всегда хватало, но редко им что-то удавалось. Иначе Московское княжество – пятнышко на карте – не расползлось бы до трёх океанов. Брежнев не выглядел двоечником в сравнении с Хрущёвым. Более того, реформа Либермана (косыгинская), разумное отношение в кукурузной кампании, целине снискали Брежневу первоначально популярность. Ну а затем – короля играет свита. Итак, что же ещё происходило в те великие 60-е, что могло в будущем привести к катастрофе? А фатальными процессами, как ни странно, были:
– завершение в основном индустриализации;
– быстрая механизация и завершение её первого этапа;
– удовлетворение первичных потребностей и переход к обществу потребления;
– быстрое увеличение масштабов и сложности экономики в целом.
Тут впору воскликнуть: «Да ведь это ж достижения!» Да, именно достижения. Но всякое достижение цели обязывает ставить новые цели и выбирать новые пути к ним, т. е. совершать поворот. Новая цель была – коммунизм. А вот поворот решили не делать.
Однако завершение индустриализации привело к тому, что большинство населения переместилось уже в города. Перепись 1959 года это зафиксировала. Городское население не могло больше расти с темпом 5–10 % в год. Уже к семидесятым годам перекачка населения в города почти прекратилась. А прирост населения был уже мал и всё уменьшался. И теперь нельзя уже было строить новые заводы, не отдавая себе отчёта, где для них брать рабочую силу. Но новые заводы продолжали строиться. В ожерельях пятилеток сияли жемчужинами ВАЗы, КАМАЗы, Атоммаши и т. д. Можно было бы закрывать старые заводы. Но и это не делалось. Не списывались довоенные станки. Плавали довоенные корабли («Адмирал Нахимов»). Можно было бы перенести основной упор со строительства на реконструкцию по примеру остального мира. Но нет, только в 1985 году Горбачёв попытался это сделать. Но было уже поздно. Нехватка рабочей силы нарастала неумолимо. Началась конкуренция за рабочую силу, рост заработной платы, не обоснованный ростом производительности труда. Фаворитами в гонке были новые заводы и тяжёлая промышленность. Шаг за шагом они вытягивали рабочую силу из прочих учреждений промышленности, сельского хозяйства, сферы обслуживания, образования, здравоохранения, науки, культуры и т. д. Трудовая дисциплина начала падать, чем дальше, тем быстрее. Быстро расширялся дефицит. Да простят меня сегодняшние малообеспеченные пенсионеры, но когда они сами были молодыми, в 60-х годах, почти половина стариков либо вообще не получала пенсию, либо получала в размере 12, 18 рублей (1200–1800 рублей на современные деньги). Эти люди (бывшие колхозники в основном) должны были работать до смерти. Именно они занимали рабочие места продавцов, уборщиц, нянечек, медсестёр. Когда это поколение стало уходить, кадровый голод быстро принял недопустимые размеры. И ведь что обидно, как отлично была произведена индустриализация! В отличие от Запада – ни голодных толп, ни армий безработных, ни бездомных! А ведь поворот к реконструкции большого ума не требовал, и где же была вся наука? Ничего специфически русского в этой слепоте не просматривается. Наоборот, в России принято всё, что используется, реконструировать (чинить, перешивать) до бесконечности.
Механизация, по мнению КПСС, тоже ничем не грозила. Она лишь освобождала людей от тяжелого физического труда. Сначала немногих, потом многих, потом почти всех. Но что при этом происходит с процессом восстановления рабочей силы? Оказывается, изменения огромны. Каждый, кто когда-то занимался тяжёлым физическим трудом, знает это ощущение после работы, когда ты уже поел, мышцы сладко ноют («мышечная радость»), лежишь на кровати, вяло переговариваешься с домашними, и ничего тебе больше не надо. Этого, правда, недостаточно, и уже в Древнем Египте придумали сделать каждый седьмой день нерабочим. С тех пор рецепты восстановления долго не менялись: по будням покормить и дать полежать, по выходным дополнительно сводить в храм и на стадион. Но вот пришла механизация, и всё изменила. Не стало «мышечной радости». Более того, в 70-х годах население СССР страдало уже от гиподинамии. Но ведь труд никуда не исчез. Только теперь он требовал не физической силы, а постоянной концентрации внимания, сосредоточенности. Для большинства – очень монотонной сосредоточенности. Нагрузка теперь ложилась не на мышцы, а на нервную систему. И это касалось всех. Токарь, пытаясь поймать и удержать свою «сотку» (0.01мм), совершал руками движения нежнейшие, а вот его нервная система была постоянна сконцентрирована. Одно резкое неверное движение, и деталь уходит в брак. И прекращение такой работы само по себе отдыхом не является. Домашняя работа лишь усугубляет ситуацию. У широчайших масс населения появляется нечто, давно известное дворянам, – информационный и сенсорный голод. Не будучи в состоянии мотивированно разделить эти два явления, я буду называть этот голод информационно-сенсорным. Самим дворянам он дурью отнюдь не казался. Когда царское правительство арестовало народовольцев-террористов, их поместили в тюрьму в крепости Орешек и назначили им самый жестокий, каторжный, как его называли авторы, режим. А состоял он всего в четырёх правилах: тишина, изоляция, отсутствие любой деятельности, надзор. И многие люди сходили с ума уже в первый год такого режима.
Монотонный труд, не требующий физических усилий, это ещё не каторжный режим. Но и он в состоянии обострять информационно-сенсорный голод необычайно. Самый простой и опасный способ восстановления – потребление алкоголя. Не стоит напоминать, что если им пользоваться постоянно, это ведёт к беде. А если не считать алкоголь единственным лекарством, то требуется очень многое. Надо создавать кафе, рестораны, сауны, фитнес-центры, стадионы, бассейны, боулинги, клубы, мультиплексы и т. д. и т. п. И это создавалось, но в количествах, неизмеримо меньших, чем диктовали растущие потребности. И рабочей силы для этих учреждений не было. И всё росли очереди, в которых никто ещё не отдыхал. Но ведь как повезло: именно в это время начали бурно развиваться кино и телевидение! Но этого оказалось недостаточно, тем более что КПСС рассматривала эти искусства как средство пропаганды, а не средство восстановления рабочей силы. И самым главным средством борьбы с информационно-сенсорным голодом всё больше и больше становился алкоголь. Ну а когда и с ним стали бороться, конец стал неизбежен. Сергей Кара-Мурза («Революции на экспорт») правильно пишет, что советское государство уничтожил 1 % населения Москвы. Но он забывает, что у остальных 99 % населения советская власть тоже была в печёнках, даже у тех, кто всем был ей обязан. Для удовлетворения самой острой потребности она не делала ничего. Кара-Мурза перечисляет все антисоциалистические восстания и констатирует, что им предшествовал огромный прогресс в материальной сфере. А недовольство тоже было огромным, только скрывалось в сфере нематериальной. Нельзя кормить блинами умирающего от жажды человека и рассчитывать на благодарность. Опять-таки и в этой слепоте не видно ничего специфически русского, кроме появившегося уже в XIX веке обычая все неудачи списывать на пьянство. Обычай, конечно, вредный, но в практику его внедрить попытался только Горбачёв, когда ситуация в стране была уже очень плохой.
Была ещё одна «подножка», которую коммунистическая идеология подставила Советскому Союзу. Корнями она уходит, наверное, в протестантизм и, в частности, кальвинизм, который провозгласил божественное предопределение судьбы человека. И как на него ни смотри, это предопределение практически снимало ответственность с человека за грехи. Впоследствии этот подход плавно перетёк в учение «прогрессивного гуманизма», который провозгласил, что «человек хорош от природы, плохим его делают общество и окружающая среда». И это тоже снимало ответственность с человека за содеянное. И всё это вошло в марксизм-ленинизм. И лозунг-то был очень хорош для своего времени, времени дикой индустриализации. Когда государство и экономика производили огромные толпы людей, не имеющих возможность получить образование, работу и, следовательно, хлеб насущный. Но времена изменились. Среднее образование стало обязательным, безработица исчезла, сытые времена наступили. И тут выяснилось, что «сытый голодному не товарищ». И ахиллесова пята марксизма, отправляющего всех, кто мешал классовой борьбе, в прослойку, разрослась мучительно. Только тот, что производил что-то материальное, создавал стоимость и трудился. А учителя и врачи никакой стоимости не создавали. Паразиты (в лучшем случае – слуги) трудового народа. Действительно, что стоит образованность, да и сама жизнь человека, если рабовладение запрещено и продать их нельзя? Ничего. Что Адам Смит, что Маркс объяснят нам, что товар, не имеющий стоимости на рынке, не стоит ничего. Но к ним через сотни лет смешно предъявлять претензии. В реальности и учитель, и врач, и артист, и спортсмен создают стоимость, причём не только, когда работают, а и тогда, когда учатся и тренируются (репетируют). Причём если бы рабовладение опять разрешили, то, по Смиту и Марксу, стоимость тут же снова возникла (умелых-то можно продать гораздо дороже). А в сытые времена, оказалось, средний человек не хочет получать образование, не хочет надрываться, сосредоточиваться. Зачем мне тратить юность на учёбу, если я с этого ни сейчас, ни потом ничего не получу? И зачем мне надрываться, когда можно, не надрываясь, получить больше? Если меня пьяным терпят на работе, так почему я должен быть трезв? Почему я вообще должен быть хорош, если меня все любят плохим?
Не то чтобы никакой ответственности не было во времена СССР. При Сталине была, ещё какая – 3 года тюрьмы за опоздание на работу более чем на 20 минут. А вот в позднем СССР ответственность за уголовные преступления сохранили, а за прочие мелкие грешки решили ликвидировать. Зарплаты тех, кто учился и не учился, решили выровнять. Теория требовала. Если украл – в тюрьму, а если прогулял, вышел пьяным на работу, испортил труд многих людей, то надо перевоспитывать, а наказывать – нельзя. Оштрафовать, уволить – ни-ни. Рабочий получает больше мастера и больше инженера – нормально. Однако современное производство невозможно, когда работают пьяные безответственные люди. И с перевоспитанием не получалось ничего. А брак рос, качество падало. А мастера и инженеры волна за волной приходили к «пофигизму». И снова брак рос, качество падало.
А русский менталитет, определяемый как православием, так и прочими религиями Книги, включал в себя чёткое понимание того, что человек в первую очередь за свои грехи отвечает сам. «Граница между богом и дьяволом проходит через душу каждого человека». И это порождало даже у лучших людей, «болеющих душой» за державу, понимание того, что государство устроено неправильно, что оно нежизнеспособно. Настал день в августе 1991 года, когда деятельность компартии России была приостановлена, и ни один человек не вышел на улицу с протестом.
Теперь опасные эксперименты по освобождению людей от ответственности проводит Евросоюз. Что ж, флаг им в руки. Но в России таких экспериментов уже не будет. И это тоже следствие русского менталитета.
Общество потребления и информационное общество
Далее стоит сказать о переходе к обществу потребления. Что это за общество? За неимением нормального определения дам своё. В обществе потребления большинство населения переходит от удовлетворения желаний и простейших биологических потребностей к удовлетворению потребностей более сложных. Желание – это чувство, которое ощущается непосредственно. Если я голоден, промок, устал, хочу пить, мне холодно и у меня сырые ноги, то я остро ощущаю свои желания поесть, сменить одежду, обувь, отдохнуть и согреться. Потребность – это нечто более сложное и умственное. Это такое устройство (конструкция) организма и психики, которое периодически в сходных обстоятельствах вызывает сходные желания. Если я поел, желание есть пропало, а потребность в пище никуда не делась. Здесь я близок к определениям С.Л. Рубинштейна и Курта Левина, но использую слово «устройство» (конструкция), чтобы подчеркнуть, что временное удовлетворение потребности чаще всего не приводит к её исчезновению. Так вот, пока не возникает общество потребления, большинство населения всё время (или достаточно часто) ощущает, что тяжело, холодно (жарко), надо бы сменить одежду и обувь, завтрак не утолил голод и т. д. Естественные желания вызывают простейшие, биологические потребности. Даже в хорошее время воспоминания о недавних лишениях по-прежнему формируют всю систему потребностей. Назовём эту социальную группу группой выживания. В царской России к ней относилось всё крестьянство (87 % населения) и, наверное, ¾ горожан, т. е. более 95 % населения в неё входило.
А вот тех, у кого биологические потребности удовлетворены, отнесём к социальной группе потребления. И вот типичный человек группы потребления не хочет ни пить, ни есть (а захочет, так типичный американец тут же начинает жевать чипсы), он не ощущает своей одежды и обуви, ему ни холодно, ни жарко и т. д. Que faire? Когда он пойдёт есть, он сделает это не потому, что проголодался, а потому что настало время еды. В XX веке в развитых странах в социальную группу потребления вошло более 90 % населения. Создалось общество потребления (то, что было до этого, можно назвать обществом выживания). И вот здесь всё изменилось. Не голод и жажда, а зависть и скука начали управлять поведением людей. И оказывается, что если биологические желания можно было только утолять, то сложные потребности можно формировать. Да можно ими и манипулировать! И процесс удовлетворения потребностей – заразительный. Когда я вижу, как старушка-пенсионерка в универсаме из сотни имеющихся колбас тщательно выбирает одну, далеко не самую дешёвую, чтобы заказать 100 граммов, я понимаю, что не голод ею управляет. А ведь по Марксу только физический труд непосредственного производителя признавался трудом, только он создавал стоимость. Тех, кто занимался другим трудом, отправили в прослойку. Да и Адам Смит утверждал, что стоимость не рождается в процессе торговли, а только в процессе труда. В применении к современности это кажется чистым безумием. Получается, что заводской шофёр, везущий продукцию с завода на склад, создаёт стоимость, а шофёр магазина, везущий ту же продукцию со склада в магазин, – нет.
Но в обществе потребления не только торговля, а все виды труда оказались равноважными. Учёные открывают законы природы и создают новые методы воздействия на сырьё. Маркетологи, исследуя рынок, придумывают, какой бы такой новый товар создать. Далее дизайнеры, конструкторы и пр., пользуясь новыми методами, создают этот новый товар. Рекламные агенты вопят о новом товаре на каждом углу. Капиталисты, конструкторы и менеджеры создают и организуют производство. Рабочие этот товар производят и везут в магазины. Уже обученные продавцы готовы рекомендовать товар каждому покупателю. И вот если все они удачно сработали, и только в этом случае, человек общества потребления будет этот товар покупать. При этом он может отказывать себе в необходимом, чтобы купить лишнее. Он может голодать, чтобы купить мобильный телефон или DVD-плеер. Сергей Кара Мурза назвал такое общество постмодернистским, а сознание людей этого общества – мистическим. Пусть так. Но другого общества нам не дано, и дано уже не будет. А в этом обществе непосредственное производство – лишь одно из звеньев в цепочке удовлетворения потребностей, иногда не самое важное. Когда с ним возникают большие проблемы, его выводят на Тайвань, причём прибыль нередко возрастает. И перестаёт удивлять, что Microsoft тратит половину прибыли на рекламу. Реклама создаёт стоимость, как и все перечисленные виды деятельности. И доктора, которые лечат всех перечисленных, создают стоимость. И все, кто их обслуживает. И учителя их уже создали и ещё создают стоимость. И сами они, когда учатся, создают стоимость. Именно поэтому многих из них фирмы дообучают за свой счёт. Кто отказывается это понимать, заведомо будет аутсайдером (или банкротом). И тут русский менталитет нам не помощник, его придётся постепенно преодолевать. Россия слишком мало видела цивилизованного бизнеса, зато мошенников – в огромных количествах.
Спрашивается: а закон стоимости Маркса (в трактовке Энгельса) что, совсем утратил силу? Да нет, просто его надо дополнить, область его применения неизменна, а действительность за 140 лет стала гораздо богаче. Естественно, все виды труда должны учитываться в стоимости. Естественно, затраты на создание и поддержание квалифицированной рабочей силы должны учитываться. Далее, по Марксу, стоимость товара определяется общественно необходимым рабочим временем, затрачиваемым на производство единицы товара. А Энгельс пояснил нам, что «общественно необходимое рабочее время» – это среднее время, подсчитанное при средней технической вооружённости и среднем уровне умелости. В общем, что-то вроде «средней температуры по госпиталю». Применительно к условиям России говорить о средней технической вооружённости уже несерьёзно. Но где-то в Германии такое усреднение возможно. И как только оно становится возможным, теория Маркса начинает работать, и производитель получает свою среднюю норму прибыли. Но производитель-то хочет получить больше. Маркс ему, как гири на ногах. Закон стоимости Маркса непобедим в статике, поскольку верен, но есть ведь ещё и динамика. И появляются многочисленные способы обхода.
– Создать новый товар, обладающий исключительными свойствами. Усреднять становится не с чем, конкуренты-то этот товар делать не умеют. Можно получать сверхприбыль.
– Усовершенствовать свой товар, придав ему новые исключительные свойства.
– Доказать человеку общества потребления, что твой товар обладает исключительными свойствами, позарез человеку необходимыми. Если удастся, то можно получать сверхприбыль за вычетом больших расходов на рекламу.
– Доказать человеку общества потребления, что твой товар – лучший среди равных. Твои конвейеры будут полностью загружены, конвейеры конкурентов – простаивать. Издержки резко пойдут вниз, а вся экономия – твоя.
– Применить новые технологии производства и организации труда. Если конкуренты их применить не сумели (не успели), то вся экономия – твоя. Усреднение-то идёт по всем производителям, а не только по новатору.
Эта борьба «бизнес против Маркса» в развитых странах постепенно захватывает весь бизнес. Рождается инновационная экономика. И как только это происходит, Маркс проигрывает. Загнивающее индустриальное общество превращается в динамичное информационное (соединение общества потребления с инновационной экономикой). Огромные конвейеры монополий становятся неэффективными. Начинается разукрупнение предприятий. Оживает малый бизнес. Наконец, расцветает бизнес венчурный (рисковый), когда узкая группа людей создаёт новую фирму для продвижения новых технологий. Фирма может быть потом продана, а может вырасти в гиганта (Microsoft, Hewlett Packard). Новые технологии в любом случае будут созданы. Появляются инвестиционные банки для обслуживания этих венчурных фирм и многое другое.
Если мы, русские, не пересядем в этот новый корабль (информационное общество), ничего хорошего нас не ждёт. И здесь надо обратить внимание на три вещи.
Во-первых, из всех видов обществ, использующих либерализм, информационное, и только оно, представляет собой образец, к которому можно стремиться.
Во-вторых, для создания информационного общества необходимо, чтобы численно доминировала социальная группа потребления (а не выживания). А она и в СССР в середине 1980-х, на пике нефтяных цен, дай бог, достигала 50 % населения. В 1990-х годах сократилась раз в 10 (до 5 %). И сейчас в столицах достигает 30–40 %, в мегаполисах – 25–35 %, а в целом по России – 15–25 %. То есть группу потребления надо хотя бы утраивать, а для этого серьёзно бороться с бедностью.
В-третьих, переход к информационному обществу – это не только экономический, но и культурный переход. Собственно, демонополизация и переход к информационному обществу – это два феномена, которые явно опровергают базовый тезис вульгарного материализма – «бытие определяет сознание». Точнее, вводят этот тезис в узкие рамки коротких промежутков времени. Менталитет и культура меняются очень медленно (единица измерения – 20 лет – время появления нового поколения). Поэтому на протяжении, скажем, пятилетки их можно считать неизменными. А та часть культуры и сознания, которые подвержены быстрым изменениям, действительно определяются бытием. Но когда менталитет и культура всё-таки меняются, уже бытие подстраивается под них. Именно поэтому не какие-то революционеры, а американский конгресс шаг за шагом принимал антимонополистические законы (начиная от пакта Шермана, 1890). Именно поэтому современные энергичные люди в развитых странах пытаются обогатиться не за счёт карточной игры, а путём создания венчурных компаний. Именно поэтому в 1993 году в России не состоялось очередной Гражданской войны.
Влияние менталитета на бытие хорошо прослеживается и на примере торговых городов и обществ (Афины, Венеция, Нидерланды, Новгород, Ганзейские города). Их элита с детства впитывает привычку действовать ненасильственными методами. Эту привычку она распространяет и на политических противников. В результате в Античности и Средневековье республика прочно устанавливается лишь в торговых обществах (с одним исключением в Древнем Риме).
Другой пример. Древний Рим. После основания в 753 году до РХ следующие 250 лет прошли в борьбе между римской аристократией и этрусскими царями. Общественный конфликт перешёл в этнический. Постепенно выработался мощнейший стереотип: они – этруски – за тиранию, мы – римляне – за свободу. В 509 году до РХ свергают Тарквиния Гордого, последнего этрусского царя, и следующие почти 500 лет (вдумайтесь, 500 лет!) Рим – республика. Никаких материальных предпосылок к этому нет. В отличие от Афин, Рим – не торговый город. Правят воины. И не устанавливают себе царя. Вокруг во все стороны – море тирании. Никакими республиками не пахнет. С греческой демократией Александр Македонский покончил. Нищие пролетарии наводняют Рим. А республика стоит. Удивительно.
Сложно спорить с одним из базовых тезисов марксизма – «побуждения больших групп людей определяются их коренными социально-экономическими интересами». Сложно, но нужно. Интересы бывают разные: сиюминутные, краткосрочные, среднесрочные и долгосрочные. И какие из них оказывают решающее влияние на побуждения, определяется именно культурой, менталитетом. Вот послал человеку где-то Бог серьёзную сумму денег. И деньги эти можно:
– пропить, прогулять (будет хоть что вспомнить!);
– сделать покупку для себя и/или семьи (обновами похвастаемся);
– отложить для совершения большой покупки или на чёрный день (куплю машину лучше, чем у соседа!);
– положить в банк или вложить в акции (или драгоценности);
– потратить на образование или здоровье.
Всё это – в интересах человека. А какие именно из этих интересов он понимает как коренные, зависит от культуры. А когда культура меняется и жители, например Индии, перестают покупать золото и начинают покупать акции, тогда меняется и судьба страны.
Вывод этот не является слишком оригинальным. Нечто подобное, хотя менее категорично, утверждал Макс Вебер в работе «Протестантская этика и дух капитализма» (1905). Я, однако, не являюсь поклонником этой книги. Слишком узкий вопрос там рассматривается, к тому же Адольф Гитлер дал этому вопросу совсем иную трактовку, хотя и временно.
Я намеренно не использую термин «постиндустриальное общество», хотя во многих источниках информационное и постиндустриальное общества считаются синонимами. К постиндустриальному обществу «прилипло» множество признаков, не являющихся необходимыми для общества информационного. Это и доминирование сферы услуг над производством, и вывод реального производства в развивающиеся страны, и многое другое. Полезность этих «прилипших» признаков неочевидна, и здесь не место их обсуждать.
Общество потребления и гибель империй
Ещё одно свойство приобретает человек общества потребления: обыденные продукты не вызывают в нём эмоций, ему хочется обязательно заполучить что-нибудь особенное, даже исключительное. А вот с этими особенными продуктами он вступает в эмоциональные отношения. Он любит свой особый продукт, а прочие активно не любит. Вещизм, как говорили коммунисты. Один мой друг, трудоголик, между прочим, как-то бурно доказывал мне, что отечественные автомобили плохи, потому что заднеприводные машины в принципе хорошими не бывают. Впоследствии он купил заднеприводной «Мерседес» и тут же изменил своё мнение о заднем приводе. А ведь речь идёт о человеке, который первую в своей жизни машину получил в награду от советского государства за выдающиеся достижения в труде. Безумие – требовать от людей принципиальности в таких вопросах. Конечно, по-настоящему эксклюзивные вещи могут иметь немногие. Но остальные могут успешно подражать немногим, приобретая вещи модные и престижные. И ради такого приобретения люди способны на немалые жертвы. И пусть у них нет возможности, подобно Евгению Онегину, приобрести «всё, чем для прихоти обильной торгует Лондон щепетильный», и три часа в день проводить перед зеркалами, они будут радоваться хоть одной модной вещи. Далее, человек, эмоционально относящийся к хорошим вещам, не может на этом остановиться. У него неизбежно появляется потребность вступить в эмоциональные отношения с правительством. И для социализма это – даже не звоночек, а колокол. Социалистические начальники рождаются в аппаратной борьбе. Они могут отдавать приказы, плести интриги, а вот общаться с людьми – увольте.
И неправ С. Кара-Мурза, утверждая, что социализм взращивает своего могильщика – интеллигенцию. Отношение интеллигенции к Политбюро подобно отношению дворян к царю. Любовь и ненависть здесь сплетены воедино. Но сосуществование вполне возможно. Подобно дворянам, интеллигенция хочет не крушения строя, а хорошего царя. Настоящим могильщиком социализма является человек общества потребления. И действительно, если я стремлюсь иметь всё лучшее, то почему я должен иметь дрянное правительство? Демократические политики красуются перед избирателями, как невесты на выданье. А социалистические могут управлять страной, будучи почти не в состоянии двигаться и говорить.
Кроме того, человек общества потребления хочет потреблять дальше и больше. И почему он должен стыдиться этого, если цель партии (КПСС) – наиболее полное удовлетворение потребностей советских людей? А социальная группа потребления не из одних экономистов состоит (хотя и те ослеплены чужими успехами). Причин благосостояния она осознать не способна. А вот преграду на пути к дальнейшему росту благосостояния – уравнительную политику власти – осознаёт легко. В книге «Революции на экспорт» С.Кара-Мурза отмечает, что всем антисоциалистическим восстаниям предшествовал впечатляющий рост благосостояния. И фиксирует появление «мистического сознания». Ещё бы, им – блага, а они устраивают восстание! Но нет никакой мистики. Рост благосостояния приводит к росту численности социальной группы потребления. А эта группа пронизывает все слои общества. Она – и в правящей партии, и в армии, и в репрессивных органах. Её победа – лишь вопрос времени, поскольку её удерживать в империи можно лишь вооружённой силой (желательно – иностранной). А смириться с уравниловкой эта группа не может. На пути к благосостоянию может стоять начальник, конкуренты, интриги, кризис, обстоятельства, нехватка своих способностей, но боже упаси становиться на этом пути государству. Сметут и никогда жалеть не будут!
Кроме того, действует принцип «смолчал бы, за умного сошёл». Стремление всё регламентировать, неотделимое от социалистической бюрократии, привело к тому, что большинство людей начали считать регламенты дурацкими, а их авторов – дураками. Хозяйство всё усложнялось, возможности эффективно управлять из центра всё уменьшались, а желание только увеличивалось. В середине 60-х косыгинская реформа ликвидировала директорский фонд. Далее бюрократия наступала безостановочно. Между тем управлять из одного центра 60 тысячами предприятий на научной основе невозможно. Если у вас есть всего два варианта развития для каждого, то общее количество вариантов будет не 120 000, а более чем 1018000. Это чудовищное число не по зубам никаким компьютерам. Пользуясь теорией разрешающих множителей (Новожилов, Канторович), можно выбрать лучший вариант развития на текущий год, но Солнце погаснет раньше, чем будет получен ответ. А выбор вариантов развития на несколько лет – это NP-полная задача, неразрешимая для науки. Для 64 полей и 32 шахматных фигур можно уже получить приемлемый результат, а для 60 000 предприятий – нет. Даже если всего тысяча вариантов на год есть у нас для всех их, то на пятилетку уже квадриллион получается. Никто в СССР, конечно, эти квадриллионы не считал, а шло планирование от достигнутого, чем дальше, тем глупее. Министерства превратились в вертикально-интегрированные монополии. Подобная схема привела на Западе к Великой депрессии, и именно её разрушили Рузвельты (Теодор и Франклин). В каждом министерстве имелся головной институт, которому предписывалось быть самым умным и разрабатывать всё лучше всех. Такую схему уже устанавливал Сталин в середине 30-х лет (головное КБ Поликарпова по истребителям, головное КБ Туполева по бомбардировщикам и т. д.) Но поскольку она показала свою полную неэффективность, сам же Сталин и разрушил её, война ведь была на носу. И оружие войны разрабатывали десятки КБ в острейшей конкуренции. Никаких преференций не имел никто. Танк КВ-1, например, был разработан группой студентов-выпускников ВАММ, которые под руководством всего двух конструкторов писали дипломный проект в КБ Кировского завода. Проект оказался лучшим. Конструктор Морозов, руководивший разработкой Т-34 после смерти Кошкина в сентябре 1940 года, не имел высшего образования. И ничего – утвердили. И именно под его руководством танк Т-34 прошёл всю войну, оставаясь лучшим танком, были созданы Т-44 и Т-54. Сначала дело – формальности потом. Да, был страх, но люди работали не за страх, а за совесть. Поэтому «задание на создание башни Т-34 со 100-мм пушкой ОКБ № 92 и отдел 520-го завода № 183 получили лишь в июне 1944 года. С инициативными работами в данном направлении выступили также КБ заводов № 112 «Красное Сормово», № 9 Ф. Петрова и ОКБ-92 А. Савина» (Михаил Свирин, «Стальной кулак Сталина», с. 251).
Но к 80-м годам всё это исчезло под лавиной бюрократических постановлений. Какие там инициативные работы, все отлично знали, что «инициатива наказуема». И в итоге сверхдержава середины 60-х лет бесславно погибла, хорошо хоть не полностью.
Встаёт вопрос: а как же всё это могло случиться? Как же научное руководство страной? Где вообще была хвалёная социалистическая наука? А давала те ответы, которые ей приказывали давать. Приказывало то самое руководство страной, которое на основании этих ответов осуществляло «научное руководство». Страна не может не погибнуть, если никто в стране не имеет права сказать, что она движется к гибели. А свобода дискуссий, борьба научных школ, эксперименты в обществе, в конце концов, это неотъемлемое свойство
Какая демократия нужна России?
Твёрдая почва
Действительно, вряд ли можно прийти к чему-то разумному, оперируя такими понятиями XIX века, как «социализм» и «буржуазная демократия». Когда Дэн Сяопин начинал реформы в Китае, китайские учёные сразу насчитали, по крайней мере, пять видов социализма: социализм типа «военного коммунизма», социализм времён НЭПа, сталинский социализм, югославский социализм, социализм 70-х лет XX века в СССР. Может быть, китайские реформы потому и были настолько успешнее российских, что китайцы хорошо представляли, где находятся и к чему собираются прийти. При этом они ещё шведский и французский социализмы не признавали.
Однако же форм демократии можно насчитать гораздо больше, и многие из них не ведут ни к каким успехам. Когда президент США Буш-младший приводил оккупированный Ирак в качестве примера демократии, это было и смешно, и грустно. Садовник может прекрасно ухаживать за цветущим садом и не иметь ни малейшего понятия о том, как разбивать сады на месте болота. Об этом знали его прадеды, но они уже умерли. А к советам садовника на эту тему лучше всего относиться критически. Тем более американский садовник не первую сотню лет учит жить Латинскую Америку, но научить так ничему и не сумел.
Францию называют страной победившего социализма, но никто не сомневается, что там – буржуазная демократия. Социальный бюджет США превосходит военный. Может быть, не стоит цепляться к названиям? Стоит лишь помнить, что современная демократия от демократии XIX века отличается разительно.
Когда-то считалось, что для демократии нужны частная собственность, выборность власти и равенство всех граждан перед законом. Но ещё в XIX веке заметили, что этого мало. Добавили принцип разделения властей и свободную прессу. Успехи все равно были скромны. Уж больно легко демократии сменялись диктатурами. Добавили сильную социальную политику и демонополизацию. Пока помогло, но лишь в развитых западных странах. Помогло также в оккупированных Японии и Южной Корее, но это не показательный пример. Эти страны имели статус прифронтовых, и им было позволено многое, чего прочим и не снилось.
Вот здесь обязательно надо коснуться грешной земли и посмотреть на все теории сквозь призму конкретных проблем России. Слишком дорого было заплачено за двукратный приход теоретиков-доктринёров к власти в XX веке. Самая конкретная проблема – за каждым подъёмом следует застой, который ликвидирует все успехи подъёма. Представим себе, что прошло 40–45 лет и Россия – снова сверхдержава (по самым современным критериям), причём процветающая во всех смыслах. Но при этом она вползает в новый застой, который ещё через 30 лет снова поставит её на грань гибели. Каково должно быть общественное устройство в 2050 году, чтобы этого избежать? Если не ответить на этот вопрос, то бессмысленно бороться за подъём, который ведь, как всегда, потребует жертв.
Итак, ставим задачу. 2050 год. Всё хорошо, но успешное развитие породило новые (пока неизвестные нам) проблемы, и они всё углубляются. Властная команда находится в эйфории от прошлых успехов и ничего менять не собирается. Надо сменить властную команду или хотя бы её состав. Но этого недостаточно. Пришедшая на смену команда должна быть высокопрофессиональной, иметь опыт работы и конкретную программу деятельности. И смена должна произойти легитимно, без революции.
Эк куда повело автора, скажет кто-то. А недалеко повело, на твёрдую почву, на ближайшую точку общерусского консенсуса (согласия). Вряд ли найдётся много русских, кто не хотел бы, чтобы Россия процветала и умела сохранять своё процветание. Может быть, кому-то известна точка консенсуса поближе? Мне – нет.
Держим в уме, что, по крайней мере, одна успешная трансформация была проведена в условиях социализма. В Китае, с приходом к власти Дэн Сяопина. Немного, но забывать не стоит. Но в условиях демократии таких трансформаций было неизмеримо больше. Сталинскую реформу 30-х лет XX века не считаем, как сопряжённую с огромными жертвами.
Итак, какие инструменты у нас есть для решения проблемы? Причём это должны быть настоящие инструменты, не муляжи.
– Политическая демократия.
– Экономическая демократия.
Поделиться книгой: