Роднички

— Бантики мои размокли, — сказала она.

— Из-за этих бантиков, — сказал он, — я решил, что ты еще пионерка.

— Тогда я не буду их больше носить. — Она бросила ленточки в воду.

— Почему же? Тебе идет.

— Все равно не буду.

— Возьми мою куртку, — сказал он.

— Нет, мне не холодно.

— Возьми — я же на веслах.

Она взяла куртку и завернулась в нее.

— Куда нам теперь плыть, один бог знает, — сказал Антон. — Придется заночевать здесь.

— Нужно повернуть вправо, — сказала Таня.

Ему казалось почему-то, что поселок левей, но он послушно развернул лодку вправо и приналег на весла. Они молча плыли в чередующихся полосах тумана.

— Мне было очень весело, — сказала вдруг Таня грустно.

— А почему было и почему такой грустный вид?

— Нет, — сказала она, — мне и сейчас тоже хорошо, но почему-то уже не так весело.

Помолчали еще немного, потом она спросила:

— А что это за девушка, с который вы танцевали?

— Да так… — отозвался он неопределенно. — С нашего курса.

— Она у вас самая красивая, — сказала Таня уверенно. — Очень красивая, — добавила она тихо.

— Да, ничего себе, — пробормотал он. — А почему ты спросила?

— Так, — сказала Таня. — Я ей завидую. Я всегда хотела быть такой же красивой.

— Ты не хуже, — сказал Антон. — Ты даже лучше, — добавил он. — И потом, не в одной красоте дело. Ты же не знаешь, может быть, она злая, глупая, пустая…

— Нет, она не глупая и не злая, — сказала Таня. — Только какая-то… — И замолчала, не найдя подходящего слова.

Небо просветлелось и сипло пробовали голоса петухи по дворам, когда они с Таней подошли к ее дому. Прощаясь, Антон хотел подать руку, но это как-то не шло ко всему, что было, подумал, может быть, поцеловать ее, но и это не совсем подходило. Тогда он просто отдал ей весла и сказал:

— Хорошо покатались. Давай вечером еще.

— Давайте, — с радостной улыбкой кивнула она.

Светало. Месяц уже не сиял, а висел бледный, будто подтаявший. Край неба нежно розовел. Улица, по которой он шел, была незнакома ему, но Антон шагал по ней уверенно, точно он давно уже был в Родничках и нигде не заблудится. Руки с непривычки ломило от весел, глаза сладко слипались, но на душе было светло. Давно он не чувствовал себя так легко и уверенно. Он шагал пружинисто, впечатывая в слежавшуюся тонкую пыль подошвы своих кед, и несколько раз оглянулся, любуясь на четкий рисунок резиновых подошв.

Какой-то пес за забором сипло залаял на шаги. По голосу он узнал Тумана. Он подошел и положил руки на забор. Пес, как и раньше, встал на задние лапы и, разинув пасть с высунутым языком, тихо заскулил. Антон протянул руку и, как знакомого, потрепал страшного пса за загривок. Пес влажным шершавым языком облизал его руку.

Глава 5

Утром Кеша долго тормошил его, но так и не мог добудиться; Антон только ругался, отбрыкивался и натягивал на голову одеяло. Когда Кеша ушел, ворча про донжуанов, которые где-то шляются по ночам, потом спят до обеда, а другие за них работай, когда он ушел, Антон снова погрузился в глубокий сон.

Проснулся он только к полудню, счастливый. Ощущение, что выздоровел и внезапно разбогател, и сейчас не оставляло его. Насвистывая, одевался, чистил зубы и умывался. Солнце нежно слепило, петухи орали — весело было кругом. Причесываясь, он с удовольствием смотрел на себя в зеркало — давно так не нравился себе. Тетя Феня оставила ему жареную картошку на сковороде и крынку молока; он съел все это с наслаждением.

Хотелось увидеть Таню, и он сразу пошел к детскому саду, рассчитывая, что она дежурит сегодня. Ему нужно было убедиться, что она есть, она существует, эта девочка с косичками, что она не приснилась ему вчера. За плотинкой вдруг рассыпался, пятная дорогу, крупный и редкий дождь. Солнце сияло по-прежнему, но над самой головой шла маленькая, с розовым краем сизая тучка — из нее, как из лейки, сеялся дождик. Тонкие, жемчужно-серые копья дождя отвесно падали вниз, радужно переливаясь в лучах солнца. Тяжелая капля мягко и увесисто шлепнула Антона по макушке, другая ударила в плечо, третья косо скатилась по щеке за шиворот. Он поднял воротник рубашки и побежал. Не потому, что боялся промокнуть, а просто было весело убегать от дождя.

В полминуты он домчался до детского садика и спрятался под старым тополем у ограды. Здесь под ветвями дождь его не доставал, и он мог из своего укрытия смотреть, как жемчужные копья бьют по листве, по крышам, по траве, по круглым широким листьям лопуха, по желтым ошкуренным бревнам, сваленным у чьих-то ворот, по капоту ныряющей на ухабах «Волги», как со всего этого будто смывалась тусклая пыльная пелена, все вокруг обретало свой первозданный яркий цвет. Листва стала сочно-зеленой, толевые крыши лаково-черными, а один дом, только недавно выстроенный, щегольски поблескивал оцинкованной кровлей. Ошкуренные бревна у ворот засветились янтарной желтизной, дорога стала черной, а «Волга», уходящая в улицу на подъем, была теперь умытой, и оказалось, что она не серая, а голубая. Озеро дождь задел только краем — хорошо было видно, как по его безмятежно-гладкой поверхности косым клином прошла гребенка дождя, взрябила вдоль берега озерную гладь.

Ребятишки во дворе детского сада с визгом носились под дождем, самозабвенно выкрикивая: «Дождик, дождик, пуще! Дам тебе гущи! Хлеба каравай! Лей-поливай!» Таня, смеясь, загоняла их в беседку, а они снова выскакивали под дождь и кричали, хлопая в ладоши и подпрыгивая: «Дождик, дождик, пуще!.. Дам тебе гущи!..» Дождь прекратился, как начался, сразу, мгновенно. Солнце, так и не скрывшееся за тучей, светило мимо нее и уже припекало. Вкусно пахло прибитой дождем пылью. Тут же на глазах мокрая трава стала подсыхать, над ней закачалось зыбкое прозрачное марево.

Антон он подошел к самой ограде и помахал Тане рукой, уверенный, что она заметит. И она заметила: улыбнулась, сказала что-то ребятишкам, погрозив пальцем, и направилась к нему. Походка у нее была легкая, стремительная и в то же время чуть неуверенная, угловатая. Левое плечо немножко вперед, голова чуть склоненная, будто она шла по узкой тропочке и готовилась кому-то уступить дорогу. Вчера они все время были рядом и эту легкую особинку в ее походке он не заметил, а сейчас увидел, и она его тронула. Таня остановилась у ограды, легким, почти женским движением поправила упавшую на глаза мокрую прядь и с ясной улыбкой взглянула на него. Она была немного скуластенькая, но теперь, без косичек, когда черные волосы свободно падали на плечи, обрамляя лицо, ей даже шло это. В общем, она ему и теперь нравилась. А он ей еще больше нравился — это он прочитал в ее глазах.

Антон пришел просто так, не думая, зачем и что он скажет Тане. Теперь он не сразу нашелся, что сказать. И она молчала, поправляя мокрые от дождя прядки волос. Несколько мгновений он тянул, радуясь той свободе и немыслимому доверию, которые действительно были между ними. Потом сказал:

— Дождь какой неожиданный.

Она улыбнулась и наклонила голову. Он спросил:

— Поедем вечером кататься на лодке?

— Да, — кивнула она, и глаза ее не могли скрыть радости.

— Обязательно?

— Обязательно.

— В любую погоду?

— В любую погоду.

— Даже в бурю?

— Даже в бурю.

— Даже в ураган?

— Даже в ураган.

Он первый засмеялся.

— Ну тогда до вечера. Тебя вон ребятишки ждут.

Он смотрел, как Таня идет к беседке, и еще раз заметил эту особинку в ее походке: наклон головы и поворот плеча, будто она шла по узенькой тропке и собиралась кому-то уступить дорогу.

Глава 6

Со стариком Лунгиным им просто повезло, и Антон воспринял это как должное с какой-то тайной, горделивой уверенностью, что в Родничках ему во всем будет удача и никаких огорчений и забот. От Лунгина они в первый же день записали столько сказок и преданий, что другие все вместе не собрали и половины этого в тот день.

Варфоломей Федотыч был старик лет за семьдесят, седой, с сивыми прокуренными усами, с такими же сивыми нависшими бровями, и вид имел неприступный. К нему было боязно подходить, и ребята двинулись было мимо, но старик сам окликнул их: «Здорово, милки! Видать, нездешние?..» Он смотрел на них совсем не сердито, скорее даже ласково, явно собираясь потолковать. Они объяснили, кто такие, зачем приехали, и старик прямо обрадовался: «Дак вы, милки, прямо в точку попали. Я вам все как есть обскажу. Айда в хату!..»

В горнице старик усадил их за стол, напоил холодным квасом. Сам достал жестяную коробку с табаком, оторвал уголок газеты, не спеша смастерил самокрутку внушительных размеров.

— Дак чего вам сказывать-то, сказку али бывальщину какую?

— Да вот про завод, про поселок, — заторопился Кеша, раскрывая тетрадь. — Нам сказали, что Демидов завод построил…

— Э-э, милой. У нас эдак-то говорят: не колоти клин под овсяный блин, погодь, накалится — сам отвалится, — складно и весело ответил старик. (Кеша с ходу записал.) — Тут с самого Петра Первого, императора, — значительно поднял он палец, — начинать надо. — Он не спеша раскурил цигарку и с явным удовольствием, со вкусом большого любителя поговорить, начал так:

— Тут дело таким путем было. Слыхал я от стариков, что будто царь Петр приезжал на Урал железную руду искать, а она, матушка, тут прямо сверху лежала. Он, как увидел ее, так и ахнул: «Вот этого-то только нам и надо». Железо-то он, сказывают, больно любил и большой толк в нем знал, потому как сам кузнец был, и кузнец наипервейший…Перво-наперво он из уральского железа сковал подкову. Он, слышь, усилок был и подковы голыми руками разгибал, а эту не мог разогнуть. Потом он сковал меч и стал его пробовать. Рубил им чугун, железо, камни — и все, как репа, пополам разлетается. А меч даже не затупился. Потом он отлил пушку и зарядил ее тройным зарядом, выпалил из нее, и ничего ведь, сказывают, сдюжила, не разорвало ее… Тогда заставил Петр тульских кузнецов пушки делать и сабли, а сам поскакал в столицу и стал собирать войско. Небось слыхали, город у нас такой Полтава есть. А в ту пору шведский царь Карла своим войском войной шел на нас. Вот царь Петр собрал войско, а к тому времени пушки и сабли с Урала подоспели. Петр сел на коня и повел войско на шведов. И как начали наши войска из пушек палить да саблями рубить! Утром начали, а к вечеру дотла всех решили. Вот оно как дело-то было. Уральское железо завсегда Россию выручало.

— Это уж после, — продолжал он, — по указке Петра еще заводы строить начали. Тут скоро и к нам Демидов пожаловал. Ему на постройку железоделовательного завода грамота была дадена. Стал он приглядывать место для постройки завода. А тут все сподручно. Из озера река течет — ее удобно плотиной перегородить, недалеко руда, и прямо поверх земли лежит, тоже и лесу, строевого и для топлива заводу, конца-края не видно. Опять же Чусовая для сплава железа близко.

Людей для постройки завода набрали, как у нас говорят, «с неба и с Волги». Привезли сюда тульских крепостных крестьян, принимали беглых из тюрьмы, а все больше каторжных брали, одним словом, всех, кого можно было взять. Набралось таким путем людей, а об житье-то не заботились, домов не было, люди жили в землянках. Провиант тоже плохо доставляли. Народ голодал, болел, которые умирали. А раз такая пропащая жизнь, то, известное дело, пошло большое недовольство среди рабочих. Как Пугачев пошел помещиков да заводчиков громить, то сейчас же послали к нему своих людей с просьбой, чтобы он пришел скорее и освободил народ. Рабочие для его войска отлили пушки, забрали какие были припасы на заводе и ушли с Пугачевым.

— После, как притихло пугачевское восстание, Демидов, другой уж, сын али внук того, первого, снова набрал рабочих и завод пустил. Но недолго Демидов после того заводом владел-то, продал, а сказывают, в карты проиграл графу Строганову. Ну, тому, видно, что-то не поглянулось или же государству так понадобилось — вишь, в те времена война с французами была, а для войны, известное дело, сабли да пушки нужны — и завод таким путем перешел в казну. Когда завод перешел в казну, народ сперва больно обрадовался, думали, что жить им лучше будет, но не тут-то было. «Отруби ту руку по локоть, которая к себе не волочит». Так и заводская администрация. Не знаю, много ли прибыли давали казне, но сами-то себя не забывали, каменные дома понастроили, а рабочих-то зажали, никакой возможности житья не было. Робили по двенадцать часов, заработки грошовые, да к тому же еще штрафы да обсчеты — получать-то и нечего было. Опять пошло недовольство среди рабочих.

Ну, в семнадцатом годе известное дело, революция. А в восемнадцатом, как белочехов прогнали, ничего, жить стало можно. Только в тридцать шестом году совсем закрыли завод. Тогда ведь уже Тагильский комбинат построили, на Магнитке домны пустили. Домны-то разве эдаки? Я сам-то раз бывал в Тагиле, глядел. Грома-адные! На верх посмотреть, так шапка свалится. Они, известное дело, чугун не пудами считают — тоннами. Вот и взбрело начальству-то в голову, мол, дорогой у нас чугун, невыгодный. А того, умные головы, в толк не возьмут, что у нас железо особенное. Оно хоть и накладно, да такого на большой домне не получишь.

— Да-а, — со вздохом протянул старик. — Когда завод-то закрыли, сколько народу без настоящего дела осталось. Которые совсем из Родничков подались, которые здесь где пристроились. Я сам-то пять лет на лесоповале робил… А сорок первом, когда Гитлер на нас напал, война началась, опять завод пустили. Тяжело было пускать-то. Мужики все на фронт ушли, остались старики да бабы да малолетки. А сдюжили. Наше родничковское железо тоже на танки шло. И от нас фашистам доставалось.

— Через Роднички, получается, вся история прошла, — сказал Антон.

— А как же! Ты не смотри, что здесь вроде глухомань. В самом ядрышке живем. Без нашего железа ни одно дело в России не обходилось. Потому как железо — первая надобность в государстве.

Старик досмолил самокрутку до конца, темным от несмываемой копоти корявым пальцем неторопливо придавил в блюдце тлеющий окурок — будто и не жжется ему огонь. Потом он вдруг нагнулся, пошарил под лавкой и с хитроватым видом выставил на стол поллитровку.

— Мать! — бодро окликнул он. — Ты б чо закусить дала! Огурчиков, чо ли, груздей ли достала…

— Куды огурчиков, — откликнулась с другой половины старуха. — Обед вон поспевает.

Ребята, увидев, куда дело клонится, поднялись.

— Нам нельзя, — сказал Кеша. — Нам еще много домов обойти надо.

— Мы вроде как на работе, — поддержал его Антон.

— А то, может, выпьем по маленькой? — с надеждой спросил старик. — Старуха счас обед сгоношит.

— Спасибо, — сказал Антон. — Но нам сейчас нельзя. Работа… Как-нибудь в другой раз.

— Ну, ежли так, — заметно разочаровался Лунгин. — Ежли на работе, тада ладно…

Он вышел проводить их до ворот. Дом Лунгиных стоял высоко, и от ворот был виден весь как на ладони завод и за ним большая часть поселка. Завод дымил своей единственной трубой, из цехов доносился будничный, рабочий гул.

— Дымим помаленьку, — сказал старик и вдруг опечалился, помрачнел лицом. — Недолго те дымить-то осталось… — Почему? — спросил Антон.

— Закрывать завод собираются: маломощные мы теперь. Сейчас ведь Тагил, Магнитка, Северсталь, а нам куда… Я вот тоже теперь маломощный стал, а ране-то — быком не сдвинешь. Маломощные мы теперь, — повторил он, глядя на завод. — Помирать нам пора…

Ребята попрощались со стариком за руку и пошли дальше. Антон на ходу оглянулся: старик Лунгин все стоял у ворот, сутулясь, и смотрел в сторону завода.

Глава 7

В деревне или в поселке быстро знакомишься с людьми — приезжие всегда на виду. Не прошло и трех дней, как все в Родничках уже знали студентов, незнакомые люди здоровались с ними на улице, и они привыкли здороваться с каждым прохожим. Антону очень нравилось это. «Здравствуйте!»- приветливо говорил он какой-нибудь старушке с палочкой в руке, попавшейся навстречу, и она, приостанавливаясь, отвечала ему охотно и ласково: «День добрый, сынок!» И всякий раз было хорошо это слышать — казалось, что все здесь любят его, что каждому он приятен по какой-то причине или даже без всякой причины, просто симпатичный молодой человек.

Теперь студентов все реже расспрашивали, удивляясь, зачем им старые песни, которые теперь уж мало поют, когда новые вон по радио хоть целый день слушай. Объяснение, что для науки, всех устраивало: мало ли что для науки требуется. Антон, который ехал на практику без всякого интереса, а просто по обязанности, скоро старинными песнями увлекся. По университетским лекциям, по более чем поверхностному знакомству с академическими сборниками фольклор представлялся ему предметом скучным и нежизненным, чем-то вроде палеонтологии, занимающейся описанием давно вымерших видов. Теперь же, когда он слышал старинные песни и сказки от живых людей, от стариков и старух, которые не вычитали их из книжки, а переняли в живом звучании от прошлых поколений, в них открывалась ему и красота, и живая суть. Текст старинной протяжной, проголосной песни в сборнике может показаться просто скучным и малопонятным, но в звучащей песне, в ее повторах и переходах, в страстных формулах ее жалоб и заклинаний, текст этот оживает, наполняется глубоким чувством и смыслом; в звучащей песне все оттенки настроений, от хватающей за душу тоски до безудержного веселья, невольно захватывают тебя.

Люди принимали их приветливо, но петь вот так среди бела дня, ни с того ни с сего, да еще перед городскими ребятами, которые все это с серьезным видом записывают в тетрадку, не решались. Приходилось уговаривать: да вы нам хоть слова продиктуйте. Старушка начинала диктовать слова, но скоро сбивалась. «Нет, эдак-то без припеву не помню». Начнет напевать потихоньку, потом увлечется, споет еще что-нибудь. Некоторые песельницы отказывались петь в одиночку, мол, ничего у них не получится. Старинные песни протяжные, проголосные, их надо на голоса петь, они только артельно поются, а так в песне цвету да разводов мало. Вот кабы вместе, артельно, то лучше спели бы. Решено было собрать их всех вместе. Анастасия Ивановна Мыльникова, женщина еще не старая, но большая любительница петь и знающая к тому же много старинных уральских песен, предложила собраться у нее в доме, а нет, так вон на завалинке — погода тихая, ясная.

Целый день ребята ходили по домам собирать и уговаривать песельниц. Одной старушке даже грядки пропололи, чтобы она освободилась к вечеру. Дел у женщин по горло: хозяйство, скотина, огород, за внуками присмотреть, всех накормить, обстирать, но, услышав, что хор собирается, многие обещали прийти. Федосью Степановну Рогозинникову, о которой они слышали, что это главная запевала и без нее хор не сладится, ребята оставили напоследок, чтобы обязательно уговорить ее и прямо привести с собой. После обеда они зашли к Мыльниковой, и та еще раз объяснила им, как пройти к Федосьиной избе. «Мимо амбара, а потом задами через Татариновых — вона дом их видный, с резной кровлей — а там налево в переулок, и пятый дом от угла Федосьин». Они пошли, как им объясняли, свернули в указанный переулок и… притопали к себе домой, но с другой стороны.

— Слушай, — сказал Кеша. — Мы, наверно, не туда повернули.

Антон недоуменно огляделся, но тут до него дошло, и он громко захохотал.

— Ты чего? — вскинулся Кеша.

— Туда, туда свернули, — смеялся Антон. — Как нашу хозяйку зовут? Тетя Феня?.. Федосья значит. А как ее соседка через плетень кличет?..

— Степановна… — сказал Кеша и залился своим визгливым смешком. — Во номер!.. Скажи — не поверят.

Они ввалились в избу с красными от смеха лицами. Тетя Феня возилась у печки.

— Долго же мы вас искали, — смеясь сказал Антон.

— Что так? Али дорогу забыли?

— Как вас зовут забыли, — сказал Кеша. — Все только и толкуют: Федосья Степановна в Родничках лучшая песельница, а мы по всему поселку ищем и не знаем, что у нее живем. Теперь мы от вас не отстанем..

— Болтают люди, — сурово сказала она. — Язык без костей. Какие уж песни, одне стародавни, которые нынче уж не поют. Ноне все больше стиляжные: стучит, бренчит, а в толк не возьмешь…

Вечером, едва дождавшись, когда тетя Феня подоит корову, разольет молоко по кринкам и снесет его в погреб, ребята снова пристали к ней, говоря, что их ждут у Мыльниковой. Федосья Степановна не спеша переоделась, повязала голову цветастой косынкой и отправилась с ними.

Возле дома Мыльниковых уже собирался народ. Девочки с тетрадками и карандашами наготове примостились на бревнах, сваленных у ворот. Эльвира Сергеевна озабоченно их инструктировала. Валентин с Гришей тянули из дома через окно подводку к магнитофону. Подходили, привлеченные необычным многолюдьем, соседи, подходили узнать, в чем дело, да так и оставались в компании. Мужики курили в сторонке, подшучивая: «Эко дело, песни петь! Да ты поднеси мне хотя б косорыловки за рупь двадцать — я те не столь спою». — «…Даром песни не поют, а по рюмке подают». Бабы тесно сидели на лавочке у ворот, на завалинке, а кому места не хватило, на табуретках, вынесенных из дома. Были они принаряженные, в цветастых платках, в выходных кофточках, но вели себя, разговаривали между собой так, будто все эти приготовления их не касаются, будто просто собрались посудачить на досуге.

Солнце садилось за край озера, синие тени пересекали улицу во многих местах, чередуясь с широкими полосами закатного света, медово обливающего стены домов, золотящего окна Все было готово для записи. Валентин проверил микрофон, пощелкав по нему ногтем, сосчитав «раз, два, три…», а потом добавил, улыбаясь: «Начинаем концерт старинных песен. Исполняет хор поселка Роднички». Он повернул ручку на воспроизведение, ткнул клавишу, и магнитофонный ящик повторил все слово в слово, будто передразнивая его. Женщины засмеялись: «Ишь ты, попугай какой!»

— Ну что, бабоньки, — бодро сказала Эльвира Сергеевна. — Споем песню, что ли?..

— Дак какую надо-то?

— Старинную. Вы уж сами выбирайте.