Скверна

– Это ты точно заметила, – согласился Алиус. – Под их мертвыми берегами. Берегами, на которых даже в короткое лето не распускается ни травинки. А луга, что расположены в предгорьях, напоминают мелко порезанные лоскуты. Никто не покоряет диких валов. Ни их новый Хатусс всего в пять тысяч жителей, которые живут боем морского зверя, ни родовые башни по берегу Этуту, ни нищий валский король, что сидит в башне в городе Киккула, свеям не интересны. У валов нет богатства, а стены их башен сравнимы со стенами Иевуса. Никто не будет грызть стальной орех ради ядрышка величиной с маковое зернышко. Ну, а дикость валов сильно преувеличена. Я провел со своим наставником десять лет назад в одном из селений всю зиму. Старик, который нас привечал, уже тогда почти ничего не видел. Он выплакал глаза, когда его жена умирала, а маленькую дочь, отправившуюся за снадобьями к соседям, или снесло со скал ураганом, или угораздило попасть в лапы голодной росомахи или даже заблудившейся шайки свеев или антов. Впрочем, той истории уже тогда было лет пять, а теперь прошло еще десять. Но крышу над головой он нам пообещал в любой срок.

– Если он еще жив, – усомнилась Фламма.

– Обратимся к его соседям, – успокоил ее Алиус. – Они суровы, но просты. К тому же всякий лекарь в тех краях подобен великому магу, а мы неплохо справлялись со своим делом. Но уж там нас точно никто не будет искать.

– Я бы сама себя не стала искать в тех краях, – с беспокойством начала вглядываться в ставшие уже близкими камни Фламма. – Никогда не видела столь огромных камней. Разве можно их сдвинуть с места? Даже если люди облепят их со всех сторон, они не сдвинут их и на ладонь! Что это было за строение, до того как звезда испекла его, обратила в стекло?

– Никто не знает этого, – пожал плечами Алиус. – Такие же огромные камни, покрытые каменной глазурью, и в основании Иевуса. Но иури, которые живут в тех краях тысячелетия, тоже не знают, что было на их холме, до того как эти древние камни они приспособили под основание своих стен.

– И таких мест семь… – продолжила Фламма.

– Мест, куда упали звезды – семь, – уточнил Алиус. – И я был везде, кроме трех храмов за рекой Элену, которые, кстати, как-то убереглись от такого воздействия… Но следов древних, которые называют по-разному – где следами великанов, где следами богов, – множество. Нужно только видеть. Они в разных местах. И далеко на юге, в стране Мелухха, и еще дальше, в дзоргайских джунглях, и уж точно подо льдами Иштану и Ахарру.

– И ты везде был? – расширила глаза Фламма.

– Нет, – засмеялся Алиус. – Те пятнадцать лет, которые мой наставник Син и частью времени наш общий наставник Йор пытались сделать из меня угодника и хорошего мужа для прекрасной Фламмы, слишком малый срок, чтобы обойти всю Ки. Но в шести местах падения звезд я был. Они не так далеки. И вот эти камни, и камни Иевуса – самое большее, что можно рассмотреть. Все остальное – и пепелище через реку от Самсума, и черные камни Тимора, и черные камни Этуту, которые, кстати, мы и собирались исследовать той зимой с наставником Сином, они лишь пепел после сгоревших святынь. Разве только Бараггал сохранил часть своих камней, но он перестроен, и вокруг него Светлая Пустошь, хотя мне доводилось побывать и в ней. Поверь мне, нам будет хорошо в Этуту. Я уверен в этом.

– А ты уверен, что будешь хорошим мужем для прекрасной Фламмы? – спросила она.

– Это единственное, чем я намерен серьезно заняться с сегодняшнего дня, – ответил он.

Они поднялись на гору к вечеру и, обернувшись, уже не могли рассмотреть, есть ли возле великих камней воины Джофала. Зато они успели рассмотреть тонущую в холодном тумане водную гладь моря Хал. До него, обиталища льдов, белых медведей, морского зверя и свеев на узких ладьях, нужно было пройти еще не менее двух-трех десятков, а то и большего количества лиг.

– Земля Карму под нами, – произнес Алиус. – Северный край Анкиды. Дальше – море Хал, в который впадает великая река Элему. В ясную погоду видна земля на горизонте – это остров Халку. Он принадлежит свеям. Так же, как острова Асбу в свейском проливе между землей Дуггае и землей Этуту. А дальше на восток – море Салму, в которое впадают сразу несколько рек, в том числе и Нану – обиталище антов и северный путь в Эрсетлатари.

– Будь я на окраине Светлой Пустоши, не была бы столь встревожена, – призналась Фламма.

– Боюсь, что сейчас нет ни одного уголка во всей Ки, где нам не пришлось бы тревожиться, – сказал Алиус. – Идем. До темноты мы успеем пройти еще десяток лиг.

Им пришлось пройти долгий путь. И, наверное, Алиус правильно все рассчитал, потому что погони за собой они так и не почувствовали. Или Джофал ограничился поиском беглецов в руинах Шуманзы, но об этом путники могли только гадать. Они шли вдоль холодного берега на восток, держась скал, и почти не заходили в редкие валские деревни, жители которых, казалось, даже и не слышали о войне, начатой ордами свеев с их королевством. За две недели, загоревшие, обветренные, не встретившие ни одной разбойничьей шайки, они добрались до маленького Хатусса, спустились к порту и сняли комнату на двоих на постоялом дворе для моряков. Двор пустовал, хозяин встретил постояльцев как родных, объяснил безлюдье берега тем, что эта война, которую, по слухам, затеяли свеи, венты и анты, отвлекла от его постоялого двора тех, кто исправно приносил ему звонкую монету, особенно на исходе второго летнего месяца, когда самый бой зверя. Но, с другой стороны, эта война на пользу. Всю мерзость под себя подгребла и погнала на юг, где эту мерзость перемелют воины Ардууса.

– Однако сколько погибнет тех, кто не мерзость? – спросил Алиус. – Я слышал, что тысячи невинных были убиты в Иевусе, в Шуманзе?

– Невинных не бывает, – задумался хозяин. – Хотя смотря с кем сравнивать. Я, конечно, не невинный, но по сравнению с некоторыми разбойниками, что иногда заваливаются ко мне, просто исхожу сиянием святости. Но тут ведь как? За все надо платить. И платят всегда не те, кто должен. Вот, пролей я вино на пол, лужа ведь сама не вытрется? Высохнет – будет пятно. Нужна тряпка. Вот. Вот все эти, о кого северная мерзость будет перемалываться, они и есть тряпка. Только вытирают не вино, а кровь…

– Свою собственную в том числе, – напомнил Алиус.

– Ну, уж куда деваться, – развел руками хозяин и хитро взглянул на Фламму, которая, несмотря на загар и обветренность, словно расцвела за эти две недели. – А сами-то далеко собрались? Если подальше от войны, пока самое оно, а если еще куда дальше, даже не знаю.

– Лекари мы, – сказал за Фламму Алиус. – Смею надеяться, что хорошие. И вправду хотим убраться подальше от войн и бед. Думаем, дойти до крепости Мом в устье Нану, затем подняться по реке до Аммы. Вроде бы в Северной Лаэте нужны врачи?

– Ага, – скривился хозяин. – Значит, по рабской тропе до рабского царства перед самой осенью? Четыре тысячи лиг? Через антский разбой, метели, гнус, диких зверей, льды, цингу и без особого багажа и тысячи охранников? И к тому же ты, парень, судя по роже, лаэт, жена твоя вроде как руфка, не чистая, правда, и никто из вас ни разу не даку с острым мечом и с волчьей головой. Что я могу сказать, путнички? Если вы такие же лекари, как ходоки, то я и занозу вам вытащить не дам.

– А шею вправить? – поинтересовался Алиус. – Направо со скрипом, а налево всем телом? Суставы смазать? Левая рука-то выше плеча не поднимается уже? А левая нога опухает к вечеру, в башмак не влезает? Давно не бегал, как мальчишка?

– Давно, – усмехнулась Фламма, взглянув на оторопевшего хозяина. – Но бегать не бегать, а ковылять приходится. За ночь до ветру с десяток раз встает. Сейчас еще ничего, а что будет зимой? Да и то ладно, а жжение в горле и боль в печени после жирного? А голова трещит к перемене погоды так, что рыбаки приходят о штормах справиться?

– Так вы не только от болезней… – восхищенно прошептал хозяин, – вы никак и от старости лечите?

– От старости вряд ли, – рассмеялся Алиус, – а от глупости случается. Да и какая старость? Сколько тебе, хозяин? Ты же лет на шесть меня старше! Сорок два? Сорок четыре?

– Сорок три, – прикусил жирную губу вал.

– Сорок три… – покачала головой Фламма. – Мозги уже есть, силы еще есть. Опыта, чтобы дерьмо перешагивать да золото в грязи замечать, выше крыши. Жизнь только начинается. Знаешь, хозяин, почему даку и дакиты живут дольше людей?

– Потому что им больше положено? – почесал затылок хозяин.

– Того, кем положено, нет уже давно, – отрезал Алиус. – Потому что срок свой иначе числят. Так что кто кладет, тот и подбирает. Как думаешь, хозяин, стоят две недели со столом в твоем дворе, чтобы ты избавился от своих болячек и забегал, как мальчишка?

– Да хоть до весны оставайтесь! – воскликнул хозяин.

– Ну, до весны не до весны, а на пару недель останемся, – прищурился Алиус. – А что касается четырех тысяч лиг, так наш путь не на один год. И уж поверь нам, хозяин, если мы любого антского князька от болячек, подобных твоим, избавим, так он до самой Аммы опекать нас станет!

– Если только не посадит на золотую цепь, – цокнул языком хозяин.

– Что же, – пожал плечами Алиус. – Уйдем вместе с цепью, зато несколько лет горя знать не будем. А пока что, добрый человек, скинь-ка рубаху, ощупать да прослушать тебя надо. Да не косись на мою жену, она таких, как ты, сотнями латала и на ноги ставила.

Через неделю хозяин постоялого двора и в самом деле забегал, как молодой. Хотя поначалу и не понимал, зачем ему кроме снадобий нужно обходить ежеутренне с немалым весом на поясе весь Хатусс, да особым образом до скорого пота махать руками и ногами, но к концу второй недели втянулся. А уж сколько к концу второй недели было залечено и выдрано зубов, вправлено рук, ног, сломанных ребер и больных спин – и счету не поддавалось. Даже местный валский князек удостоил неожиданных лекарей визитом, пожаловался на одолевшую его под осень гнойную сыпь, благосклонно принял лечение и одарил пару особыми ярлыками с княжескими вензелями и сусальной оберткой. В конюшне появились две крепких северных кобылки, а мешки с припасами стали раздуваться и обратились седельными мешками. К концу второй недели, когда Фламма уже начала поговаривать, что надо бы задержаться в Хатуссе, тем более что и листва пожелтела на редких деревьях, и холодные дожди зарядили, Алиус загрустил. Сказал, что будь он так же умел и сведущ в болезнях, как теперь, двадцать лет назад, то его матушка жива была бы до сих пор, потому что болезнь ее он распознал только через много лет после того, как матушки не стало. И что отец его тоже мог бы жить, хотя и мучили его старые раны. И что сам он не княжеских родов, но отец его из далекой Лаэты, в которой служил старшим проездной башни в самом Бабалоне, и род его ничуть не моложе родов любого атерского королевского рода. А уж с тиморским родом даже и перекрещивался когда-то, поэтому и Алиус с Фламмой очень давняя, но родня. Тридцать лет назад его отец получил рану в схватке с разбойниками на перевале Бабалон, со службы за увечье и для сбережения пансиона был изгнан и отправился со знакомым купцом на север через пустыню Эдин-на-зу, древние бастионы Миту, города Кунук, Зеру, Саму, Бабу, Аштарак и другие вплоть до Тимора. Два года длился тяжелый путь. Отец по дороге умер, мать заболела, деньги почти кончились, а доказательств родства с тиморскими вельможами со смертью отца не осталось. Так и сгинул бы Алиус, если бы не стал бродяжничать и не наткнулся на угодника Сина.

– Ты к чему это сейчас рассказываешь? – не поняла Фламма. – Намекаешь на то, что долгие переходы вредят семейной жизни?

– Нет, – рассмеялся Алиус. – Это я рассказываю тебе о своем отце то, что обещал. А долгие переходы, может быть, легкости семейной жизни не добавляют, но иногда спасают жизни человеческие. Славы мы за эти две недели прихватили изрядно, да только что мы с нею будем делать, когда докатится она до свеев? Или ты думаешь, что Джофал, Слагсмал или Ути не сложат одно с другим?

– И что же нам остается? – нахмурилась Фламма, которая уже начала привыкать к валскому городку и его молчаливым обитателям.

– Дорога, – ответил Алиус. – Только больше никаких врачеваний и никакой славы. Хотя бы до места. На эту зиму нашего запаса хватит, а с весной будем осматриваться. Зимой и свеи плохие воины, посмотрим, чем все это кончится.

– Весной нас уже будет трое, – улыбнулась Фламма.

– Тем более, – сказал Алиус и объявил сборы.

Провожать лекарей, которые, наконец, вняли разумным советам и отказались идти на восток, а решили отправляться через прайдские королевства в Самсум, вышли не менее двух сотен горожан, добавляя к и так нелегкой поклаже стойких лошадок, подарки и подношения. Фламма плакала, а Алиус обещал всем горожанам вернуться, предполагая, что уже весной выполнит обещанное.

…К полудню Хатусс скрылся из глаз, к тому же зарядил мелкий снег, ранний даже для этих мест, и пара свернула с западной дороги на южную, а потом уже повернула и на горную восточную тропу. Именно по ней, вдали от холодного берега моря Хал и свейского пролива, за полторы недели Алиус и Фламма миновали черное звездное пепелище Этуту и вышли на окраину городка Киккула, в котором стоял суровый, но неказистый замок валского короля. Алиус тут же рассказал Фламме, что именно сестра этого правителя молодой девчонкой вышла замуж за правителя Бэдгалдингира, и по сей день зовется Ситула Рениссус, урожденная Керусса, Фламма закивала, вспоминая маленькую, но основательную седую царственную валку, но Алиус не дал спутнице отдыха, и тут же повлек ее на пустынный восточный тракт, с которого, не доходя до самого восточного валского городка Мины двадцати лиг, свернул к северу. Именно тут, на крутом берегу холодного свейского пролива, за полсотни лиг до начала антского моря Салму, пресного от впадающих в него рек, стояли, подобно черным зубам умершего великана, неприступные башни. Большая их часть была пуста, в некоторых еще жили отростки древних валских родов, но вокруг царило запустение. Редкие овчарни и можжевеловые заросли перемежались с пустырями и коптильными сараями, каждому из которых было никак не меньше ста лет. Как сказал Фламме Алиус, люди, которые жили в древних башнях, были так бедны, что даже помойки не накапливались у их жилищ.

Добравшись до самой древней из башен, Алиус обрадовался мерцающему огню в бойнице на высоте в десяток локтей, оставил лошадей у рассохшейся коновязи близ столь же древнего сарая и направился к узким каменным ступеням, что вели путника к дубовой двери на высоте тех же десяти локтей.

– Не слишком удобно, – объяснил крутой подъем Фламме Алиус, – зато безопасно. Основание всякой башни – монолит. Крушить ее тараном бессмысленно. А брать приступом еще более бессмысленно. Хотя, надеюсь, в этой башне будет храниться великая драгоценность. А дрова для растопки печей наверх можно будет поднимать и рычагом с блоком. Я тебе покажу, хотя поднимать буду, конечно же, сам.

– Ты так говоришь, будто нас уже приютили, – с тревогой прошептала за спиной Алиуса Фламма.

– Старик Эту Этемму жив, – отвечал ей Алиус. – Все говорит об этом. И огонь, и масло на сарайном замке, и выловленный плавник для растопки печи. Да и козы мне почудились в сарае. Сейчас увидишь. Главное, чтобы он не выжил из ума и не ослеп окончательно. В любом случае подлечим его, если что.

– Главное, чтобы он еще и не оглох, – заметила Фламма после того, как Алиус заколотил в дверь.

Им пришлось подождать минут пять, пока где-то далеко не раздались шаги и глухой голос не произнес по-валски:

– Кого еще принесло в тягость слепому Эту?

– Не в тягость, дядюшка Эту, не в тягость! – закричал Алиус. – Это я, тот самый нерасторопный и бестолковый лаэт, которого ты ругал за неправильную растопку печи! Алиус Алитер! Помнишь, я зимовал у тебя с наставником – угодником Сином? Ты еще предлагал усыновить меня, если я наберусь ума-разума. Ума-разума я так и не набрался, а вот без крыши над головой в суровую зиму остался. Да еще и вместе с женой. Не приютишь в обмен за оплату, еду и лекарскую помощь? Син научил меня кое-чему. Твои кости по-прежнему мучат тебя?

– Алиус? – нерешительно спросил через дверь старик. – Тот самый, который сжег курицу на вертеле?

– Тот самый! – обрадовался лаэт. – Но теперь я гораздо более умел в обращении с вертелом.

– А что стало с добрым угодником Сином? – поинтересовался старик.

– Не знаю, – признался Алиус. – Наши пути разошлись на время. Но еще год назад он был здрав и бодр.

– Кому-то здравие и бодрость, а кому-то болезни и слепота, – заскрипел старик и загремел запорами.

Дверь в башню открылась, и в лицо путникам дохнуло теплом, гарью и запахом несвежего старческого тела.

– А ну-ка, – старик, который оказался высоким, худым и длинноволосым, сверкая мутными, невидящими глазами, вытянул руку, нащупал лицо Алиуса и быстро провел по носу, ушам, скулам, лбу, подбородку. – Точно он, Алиус Алитер, бестолковый лаэт, из которого мастер Син собирался сделать умельца и угодника.

– Надеюсь, что ему это удалось, – поклонился старику лаэт.

– А где баба твоя? – сдвинул брови старик.

– Я здесь, – прошептала Фламма и шагнула вперед.

– Ты здесь? – замер словно пораженный молнией старик и вытянул дрожащую руку. – Ты?

Он коснулся сначала носа Фламмы, потом ее щек, лба, провел ладонью по волосам, отбросил суковатый посох, на который опирался, сжал лицо Фламмы в ладонях и, обливаясь слезами из незрячих глаз, повернулся к Алиусу:

– Лаэт! Где ты ее сыскал? Где ты сыскал мою девочку! Мое пропавшее счастье! Мою единственную отраду! Как ты помог найти ей дорогу домой! Ути! Ути моя! Солнце для слепого старика! Глаза для слепого старика! Сердце для слепого старика!

Фламма замерла, словно окаменела.

– Ути Этемму, – пораженно прошептал Алиус. – Как я не догадался…

Глава 10

Ардуус

После того как первый месяц лета залил все дождем и обратил в болота даже обычную сушь вдоль границ Светлой Пустоши, ударила невыносимая жара. Нет, дожди изредка случались, и в запасшихся влагой лесах можно было отыскать спасительную тень, но в Ардуусе даже крепостные стены нагревались так, что можно было не только получить ожог, если прислониться к ним спьяну, но и мгновенно протрезветь по той же самой причине. И в самую макушку лета король великого Ардууса – Пурус Арундо, которого, несмотря на славицы во время коронации, пока еще не называли императором, как всегда, находил отдохновение от жары в своих прежних покоях в старом замке, лежа в выдолбленной из известняка ванной прямо в шерстяном хитоне, позволяя время от времени верному слуге выжимать себе на лоб губку. Он с удовольствием бы отправился в центральную башню цитадели, на верхушке которой всегда дул холодноватый ветер, и даже солнце, несмотря на свою близость, не было столь безжалостным, и были видны бесчисленные шатры впервые собираемого войска великого Ардууса и новые села и деревеньки, спешно обживаемые переселенцами из Эрсетлатари, но именно сегодня случился день приема. К сожалению, в суматохе последних недель день приема случался чуть ли не ежедневно. К счастью, обычно прием ограничивался важными сановниками и теми из подданных, встречу с которыми считал необходимой сам Пурус. Со всеми прочими просителями разбирались вельможи рангом ниже. Или даже несколькими рангами ниже.

Сейчас Пурус, полузакрыв глаза, выслушивал доклад нового мастера тайной стражи, которым назначил одного из неприметных людишек, что заслужили доверие тем, что были тенью Пуруса еще тогда, когда и он был всего лишь прыщавым принцем, а не правителем великого царства. Звали мастера тайной стражи Деменсом. Он выглядел простаком – имел невысокий рост, вечно взлохмаченные волосы и рожу, скорее присущую бесталанному торговцу или пьянчуге мельнику, мельница которого сгорела года три назад да так и осталась в виде пепелища. Все это вместе с добротными, но вечно потертыми или неверно подобранными одеждами и вошедшей в поговорку рассеянностью располагало к тому, чтобы числить Деменса среди недотеп, которые скорее достойны жалости, чем презрения, тем более что поводов бояться его Деменс пока что ардуусским вельможам не давал. Так что все его близкие и неблизкие знакомцы назначение Деменса мастером тайной стражи сочли утонченной издевкой Пуруса над своим давним подопечным. Хотя и прежний чин Деменса, а последние десять лет он служил управителем ардуусских темниц, ничего, кроме насмешек, не вызывал. А между тем Деменс, о чем не знал никто, кроме Пуруса, был опасным воином и изощренным убийцей еще до своего назначения в ардуусскую тюрьму. Пурус имел множество недостатков, сам знал о них и раздражался на самого себя больше, чем на кого-либо, но он же имел и немало достоинств. И одним из них было то, что, отринув те случаи, когда его бешеный нрав требовал немедленного утоления внутренней мерзости, он всегда видел собственную выгоду и порой был способен разглядеть ее на несколько лет вперед. Так молодого паренька Деменса, который был сыном замкового дворецкого и напарником Пуруса в детских, порой жестоких играх, он приметил давно. Оценил его преданность, стойкость к невзгодам и даже боли, равнодушие к деньгам, приверженность к кажущейся нелепой даже самому Пурусу детской дружбе, жесткость ко всем, кого он не относил к друзьям, а значит, жестокость ко всем, кроме самого Пуруса, почтительность и покорность по отношению к правителю, а также острый ум и холодную решительность и отправил сначала в Даккиту, а потом в Самсум. И там, и там Деменс был представлен как выходец из атерской знати, о точном происхождении и имени которого знать никому не следовало. На деньги Пуруса Деменс скромно существовал в укромных постоялых дворах и одновременно постигал науку убийства, слежки и единоборства у лучших мастеров этого дела, которых только мог сыскать через свои вельможные знакомства Пурус. За пятнадцать лет соответствующего усердия Деменс неплохо продвинулся в своем деле, во всяком случае, несколько последних наставников были отринуты им самим по той причине, что не могли научить его ничему, чего бы он не знал сам или чем не владел если не в совершенстве, то в той степени, которая позволяла и ему самому примерить балахон наставника. Так или иначе, уже порядком забытый в Ардуусе, Деменс вернулся в родной город и стал управлять городскими темницами. Мало кто знал, чем он занимался за толстыми стенами узилища. Иногда в город прорывались слухи, что в темницах происходит страшное, но или слухи были едва различимыми, или страшное и в самом деле отпугивало даже слухачей, но все слухами и ограничивалось. Одно только было известно, что многие из тех, кто попадал в узилище, исчезали навсегда. И если кого-то, опять же по слухам, встречали в дальних городах под чужими именами, то ведь могли и обознаться, мало ли похожих лиц среди анкидских народов, к тому же чаще всего исчезнувших за высокими стенами не встречали никогда, и длинная труба над узилищем частенько дымилась, и зола на городскую свалку вывозилась такая жирная, что с бурьяном бороться не было никакой возможности. К тому же и сами тюремщики, к чести Деменса, никогда не заплывали жирком, всегда были подтянутыми, скромными и тихими подданными короля Ардууса и, наверное, ими и оставались, когда отправлялись пожить в какие-то иные города и даже королевства. Можно было только надеяться, что новый начальник узилища, которым стал один из помощников Деменса, сохранит все эти благочинные порядки и ничем не подведет своего недотепу предшественника.

Теперь Деменс сидел в двух шагах от Пуруса и вполголоса пересказывал ему последние новости. Знаком великого доверия было то, что Деменсу, единственному из вельможных подданных Пуруса, дозволялось, заходя к правителю великого Ардууса, иметь нож на поясе. Даже воевода и мастер стражи Ардууса Мурус не только оставлял оружие в дворецкой, но и снимал кольчугу и весь прочий доспех, включая подбитые бронзовыми бляшками сапоги. Конечно, Деменс мог подозревать, что слуга, поливающий на голову Пурусу теплую воду, кроме всего прочего и личный телохранитель короля, и даже подозревать в худом и раболепном служке выходца из лигуррских убийц, знаменитых тем, что они управлялись со своим делом голыми руками, но нож был слишком большим перевесом, чтобы оказанное королем доверие своему мастеру пошатнулось.

– Середина лета, – принял очередные струи воды на лицо Пурус. – Неужели эта сушь продлится до середины осени?

– Боюсь, что тайная служба не сможет ответить на подобный вопрос, – беззвучно растянул в улыбке губы Деменс. – Я бы справился у магов, но они противоречат друг другу. Или смеются надо мной.

– Нет уж, – скривил губы Пурус. – У магов спрашивать не надо. Пусть уж Софус с ними разбирается, а я спрошу уже у него. Я никак не могу добиться от них ясности в том, как их магические ордена будут помогать великому Ардуусу противостоять врагам, а ты о погоде… Лишь с одним удалось пока сговориться – на всех воротах в дозоры включены послушники орденов. Ни один неизвестный колдун в город проникнуть не должен!

– Схвачен и препровожден в темницу для немедленного разбирательства, – позволил себе поправить короля Деменс. – Конечно же, при участии почтеннейшего Софуса. Но вряд ли эта добыча будет обильной. Я не ошибся. Степные таны и в самом деле рыщут по всей Анкиде, выкупают, похищают, отбивают всякого, у кого есть хотя бы задатки колдовского дара.

– Значит, ни кузнецов, ни оружейников, ни воинов, а именно колдунов! – задумался Пурус. – Иногда мне кажется, что они собираются штурмовать не атерские крепости, а Светлую Пустошь или даже Сухоту… А что на севере?

– Тянут время, – улыбнулся Деменс, – но скоро нападут. Такую свору нельзя удерживать долго. Это не степняки, которые, словно пыль под ногами танов, словно охотничьи псы. Это свеи, анты, венты. Каждый из них мнит себя если и не равным вожаку, то уж, во всяком случае, великим воином. Я удивляюсь, что они до сих пор повинуются своим правителям, и это единственное, с чем я пока еще не разобрался. Правда, ходили слухи о каком-то осколке одной из семи звезд, который нашла какая-то вентская жрица, но ни об алтаре, ни о поклонении этому осколку ничего не слышно.

– А что с предположением правителя Эбаббара? – со скрытым раздражением произнес Пурус. – О том, что один из камней Митуту нашел свое пристанище среди воевод разбойников?

– Софус ведь тоже согласен с таким предположением, – осторожно заметил Деменс. – Правда, он же считает, что ниспослание камня Митуту кому бы то ни было может означать не только великую силу, но и великую кровь, которой требует этот камень. И проливается именно та кровь, которая к нему ближе. То есть кровь тех же свеев, вентов и антов!

– Да уж, – вздохнул Пурус. – Если бы Энки был чуть добрее к своим прихожанам, он бы давно натравил свеев на вентов и антов или наоборот.

– Я бы не полагался на доброту богов, – ответил Деменс. – Конечно, боги всегда посылают смерть нашим врагам, но эта смерть может явиться после нашей собственной гибели. К тому же кто знает, в чем заключается божественный промысел?

Потирая руки, Деменс тихо захихикал.

– Ну, договаривай уже, – поморщился Пурус. – Ты явно что-то разнюхал?

– Разнюхал, – кивнул Деменс. – Все, что я делаю для моего короля и Ардууса, это очень важно. И я отчитаюсь перед тобой, мой дорогой Пурус, за каждый свой шаг. Но сначала я позволю себе напомнить то, о чем уже говорил и что уже просчитал. Ударов, которые будут нанесены по Великому Ардуусу и которые нам предстоит пережить, будет все-таки три…

– Два войска северных разбойников и орда степняков, которая пока еще клубится далеко на юге? – усмехнулся Пурус. – Выдержим. Наши реки так же сберегают нас, как наши крепости. На случай долгой осады и долгой войны уже теперь сохраняются запасы зерна, вялится мясо и рыба, сушатся фрукты. Оружейники трудятся без устали. Воины, от безусых юнцов до седых ветеранов, не щадят себя в неустанных упражнениях. А как ты хотел, Деменс? Империя рождается из сражений и крови. Иначе никак!

– Будет три удара, – спокойно повторил Деменс. – Первый удар – с севера. Джофал или Слагсмал пойдет через Касаду, чтобы уничтожить любую угрозу для себя с запада. Прайды на равнину не сунутся, Махру слаба, Самарра, Галата и Экрон не полезут в эту войну, пока она не придет к ним в дом, тем более что они боятся степняков. Между ними и степняками лишь узкое море и корабли, которые степняки рассылают по всей Анкиде, настораживают. Второе войско северян пойдет на Обстинар и Тимор. Может быть, они не возьмут крепости, но уничтожат деревни, скот, поля. С Валой и Иури поступили именно так.

– И не отправятся домой с награбленным? – прищурился Пурус.

– Нет, – вздохнул Деменс. – Они изменились. Они сойдутся у Абутту. Где-то там им придется дать битву. И это будут не два удара, а один!

– Их почти триста тысяч… – нахмурился Пурус.

– Думаю, будет меньше, – ответил Деменс. – У тебя тоже почти триста тысяч. Сейчас сто, еще столько же подгоняют доспехи, но если ты соберешь всех…

– А степняки? – скрипнул зубами Пурус. – Как долго ждать удара с их стороны? Год? Два?

– Не знаю, – покачал головой Деменс. – Они могут напасть уже этой зимой. Им невыгодно давать тебе отдых после победы над северянами. Но тут я не поручусь. Нельзя предсказать логику дикарей. Но война неизбежна.

– Значит, в победу над северянами ты все-таки веришь! – зло ударил кулаками по краям ванны Пурус.

– Я верю и в победу над степняками, – склонил голову Деменс. – Будет очень тяжело, очень. Но все встанут за Ардуус. И уже порядком истерзанная Тирена с остатками сил, и Самсум, и даже все королевства с другого берега моря. Особенно после нашей победы над северянами.

– Ее еще нет, этой победы, – мрачно проговорил Пурус и подумал, что сегодня же нужно попасть в ардуусскую цитадель, взять меч императора и больше с ним не расставаться. Даже прикосновение к драгоценному клинку, которого касался сам Энки, успокаивало Пуруса.

– Будет, – уверенно проронил Деменс. – Думаю, что будет и третья победа. Но останется ли кто-то жив после?

– Ты снова о третьем ударе? – скривил губы Пурус. – Что же, Лучезарный поднимется из Светлой Пустоши и поведет на нас своих мертвецов?