Скверна

– На обеих руках? – уточнила Кама.

– На одной, – усмехнулась Глеба. – Может быть, на пальце. Но, срубив именно приметный палец, тот воин, который косил моих дозорных, как сорную траву, облегчил бы мне поиски.

– А ты вела поиски? – спросила Кама.

– Вела, – кивнула Глеба. – Недолго. Те же старики вспомнили о похожем. Лет пятьдесят или больше назад. Тогда дозор столкнулся с такой же парочкой, но дозоров было два, и второй из двух, который тоже обрубил своего спутника по плечи, был ранен. Его настигли. От отрубленных рук он успел избавиться, а собственные руки отрубить не догадался. Не успел. У него было выжженное тавро на левом предплечье. Крохотное. Два кольца, одно внутри другого.

– И что это означает? – спросила Кама.

– Я спросила об этом у начальника стражи, – вздохнула Глеба. – А он мне посоветовал забыть имена болтливых стариков и бежать из моего королевства прочь. Спасибо ему, дал мне письмо для короля Даккиты, который тогда еще был принцем, и так я стала няней Эсоксы.

– Но что означали эти кольца? – остановилась Кама. – Неужели тебе не было интересно?

– Почему же? – удивилась Глеба. – Достаточно было попасть в хранилище свитков Абуллу, чтобы выяснить значение любого знака. Мудрость копится, нужно только найти копилку и забраться внутрь.

– И что же ты узнала? – спросила Кама.

– После, – прошептала Глеба, прислушиваясь к звуку ручья, к которому они вновь спустились. – Некоторое время нам придется помолчать…

…Они молчали следующие три дня. Прошли не менее лиги по руслу ручья, переночевали в ивняке у впадения ручья в неширокую речушку, поглаживающую мягким течением волны коричневого песка и зеленые ленты водяной травы, затем всю ночь шли по реке, провалившись пару раз в омуты и не один раз неожиданно завязнув в иле. На второй день спутницы оказались у северного края долины. Ночью они опять шли по воде, а когда почти добравшаяся до их поясов река повернула к югу, выбрались на берег. К утру они поднялись по суровым склонам Хурсану на три лиги, миновали пастбища, уже при дневном свете, крадучись, пересекли несколько троп и углубились на лигу в густой еловый лес. Именно там, разыскав среди столетних деревьев нагретую солнцем каменную глыбу величиной с дом, Глеба предложила раздеться, высушиться и отдохнуть. Кама с почтением рассмотрела длинный, в половину спины шрам на ее теле и услышала продолжение начатого повествования.

– Убийство – это ремесло, – медленно говорила Глеба, распластавшись на теплом камне. – Если это ремесло, значит, есть и редкие умельцы, и мастера, и цеха ремесленников, и ремесленные клейма, и правила. Есть спрос, будет и предложение. Убийства нужны правителям, ведь не будешь всякий раз затевать войну, храмовникам, богачам, беднякам, кому угодно. Правда, беднякам обычно приходится все делать самим, ну так они и гибнут за собственное неумение. Отдельная история – убийцы, которые на службе у правителей. Они неплохи, но трусливы и слишком осторожны. Той осторожностью, которая сродни трусости. Они знают, что пославшие их никогда не вступятся за них. Вообще-то за убийц никогда не вступаются, но этим обещают и лгут. Впрочем, бывает по-разному, и то, что стряслось в Кагале, все-таки, скорее всего, не простое убийство. Это маленькая война. Думаю, что Скурра Сойга погибла на маленькой войне против тебя. Вопрос лишь в том, посланы умельцы только против твоего корня или против всех Тотумов.

– Кто же их послал? – приподнялась на локте Кама.

– А вот это тебе виднее, – пожала плечами Глеба. – Мало ли кому ты насолила? Если ты числишь врагов среди влиятельных особ или твоя судьба подобна камню, попавшему в мельничный жернов, то будь готова, что разные правители сговорятся, чтобы уничтожить тебя. В таких случаях редко, но бывает, убийцам выдаются охранные грамоты. Что-то вроде извинения, что клинок обнажен в чужом королевстве, но ведь не против же кого-то из подданных этого королевства? Такому убийце порой многое может сойти с рук. Но решаться это будет не начальником стражи и даже не воеводой.

– Что же мне делать? – задумалась Кама. – Ведь если убийцы Скурры посланы и за моей жизнью, и в самой Дакките нас ищут, тем и другим проще всего будет сговориться. Не так ли?

– Вряд ли, – не согласилась Глеба. – Впрочем, не зарекусь. Не знаю, кто стоит за Фамесом, все еще не знаю… Но я рассказала не все. Свободные убийцы – это те, кто на свой страх и риск зарабатывает на этом. Говорят, некоторые семьи в том же Самсуме поколениями оттачивают мастерство убийств, хотя внешне вроде бы заняты каким-то малоприметным делом. Например, точат ножи. Или подбивают бронзовыми накладками сапоги. Вроде бы в городе городов даже есть что-то вроде рынка, где можно заказать убийство. Не была, не знаю. В любом случае этим умельцам приходится несладко. Их пытаются уничтожить со всех сторон. И правители, и другие убийцы, и особые ордена. Теперь о них. Не путай их с магическими орденами, хотя последние тоже не чужды убийствам. Этих орденов было много, но главными, оставившими о себе самые кровавые следы, были три. Это Орден Слуг Святого Пепла, Орден Воинов Света и Орден Смирения Великого Творца.

– Я что-то слышала о первом? – наморщила лоб Кама. – Что-то от наставника, давно уже… Откуда ты это знаешь?

– Я сама была наставником для Эсоксы, – наполнила глаза слезами Глеба. – Для того чтобы рассказывать, надо что-то знать. Узнавала, запоминала, искала ответы на вопросы… Орден Слуг Святого Пепла когда-то наводил ужас. Он принадлежал Единому Храму и был его второй рукой после Святой Инквизиции. Отличался тем, что в нем принимали послушание только женщины. Это было важно, ведь инквизиторы не могут быть женщинами. А женщину трудно заподозрить в воинском умении. У женщин много преимуществ. Туда, куда не может добраться с раскаленными щипцами инквизиция, туда всегда проникнет осиное жало женщины-убийцы. На руке у такой послушницы должна быть татуировка-тавро. Квадрат, тождественный квадрату храма, крест внутри которого повернут. У Святой Инквизиции он шел из углов, у Ордена Слуг Святого Пепла из середины сторон. Инквизиции сейчас нет или почти нет. И ордена этого вроде бы нет. Но инструменты, которые хорошо послужили прежним хозяевам, могут быть заточены кем угодно.

– Орден Воинов Света? – напомнила Кама.

– Именно он, – кивнула Глеба. – Два маленьких круга. Выжженное тавро. Одно кольцо внутри другого. Провал Мэрифри и поганый храм в его центре. Иалпиргах. Место падения Бледной Звезды. Храм Света. Две его клешни – это Магический Орден Тьмы и Боевой Орден Света. И воины Ордена Света едва ли не страшнее тех, кто их посылает.

– Значит, они орудие Лучезарного? – сдвинула брови Кама.

– Тихо, – попросила Глеба. – Не повторяй это имя часто. Мы слишком близко к его вотчине. Приглядись, видишь точки в небе? Это не орлы. Это сэнмурвы…

– И третий орден… – продолжила Кама.

– Орден Смирения Великого Творца, – сказала Глеба. – Хотя все его называют Орденом Смерти. О нем известно меньше прочих. Но он древнее всех. Он располагался на берегу озера Аабба в прекрасном городе Эссуту. Говорят, что он и теперь там, несмотря на то что Сухота властвует под его стенами. Во всяком случае, даже Лучезарный не смог выкурить этих орденцев из их цитадели, хотя вроде бы затопил ее. И это единственный орден, имя правительницы которого известно – Виз Вини.

– Женщина? – удивилась Кама.

– И женщина тоже, – кивнула Глеба. – Я не знаю, чем занимается этот Орден Смирения Великого Творца, но иногда вроде бы принимает заказы на убийства. Правда, за очень большие деньги. За деньги, на которые можно купить даже небольшие королевства. Неизвестно, зачем это ему? На что он их тратит? Неизвестно, какие заказы он выполняет. Может быть, то, что мы списываем на войны, болезни или случайности, это его рук дело? Но этот орден отличается от прочих. Он никому не подчинен. И даже убивает при условии, что согласен с убийством. Считает его необходимым.

– Подожди, – села на корточки Кама. – Какой у них знак?

– Никакого, – сказала Глеба.

– А кто был до этой Виз Вини правительницей ордена? – спросила Кама. – Разве только одно имя известно?

– Она всегда была главой этого ордена, – хмыкнула Глеба. – Во всяком случае, других имен я не встречала. Хотя и в последних летописях этот орден никак не был упомянут, но если кто-то существовал тысячи лет, почему я должна думать, что он умер в последние пятьсот?

– Но ведь столько не живут… – прошептала Кама.

– Живут, – негромко засмеялась Глеба. – Дакиты живут в полтора раза дольше людей. Даку – в два или в три. Этлу – в два. Маги могут продлевать свою жизнь в два или три раза. Говорят, что некоторыми орденами – и магическими, и боевыми – управляют, а если быть точным, служат их мастерами люди, чьи тела захвачены мурсами. Такое существо может жить тысячелетиями.

– Так эта Виз Вини – мурс? – замерла Кама.

– Не знаю, – вздохнула Глеба. – О таком в летописях не пишут.

– А что в них пишут? – спросила Кама.

– О том, что есть еще один орден, – произнесла Глеба. – Его все видят, он ни от кого не прячется. И некоторые его послушники умелы в обращении с оружием, во врачевании и даже в колдовстве. Некоторые из них живут так же долго, как даку или даже дольше. Это орден угодников.

– Бродяг, – хмыкнула Кама. – Пока что и мы бродяги.

– Но не угодники, – заметила Глеба. – Нам пора. До крепости Баб еще более трех сотен лиг. Теперь мы пойдем предгорьями Хурсану, и пойдем быстро. Но нам все равно потребуются полторы недели, не меньше.

…Спутницы подошли к крепости Баб точно в середине второго летнего месяца. С высоты скал Хурсану крепость Баб напоминала затычку в узком бутылочном горле, через которую все же пробивалась узкая лента реки. Долина Истен-Баба, перед тем как выйти на просторы Эрсетлатари, сужалась до двух лиг. С севера на утесах Хурсану высилась неприступная цитадель Баб, с юга, с отрогов Митуту, ступенями спускался одноименный город, а между ними стояла укрепленная многочисленными башнями стена, построенная еще великанами этлу, до того, как, покинув родину, они ушли в северную горную долину и создали закрытое для всех королевство Бланс.

– Пожалуй, она выше стены в Бэдгалдингире! – прошептала восторженно Кама.

– Не высотой определяется крепость стен, а прочностью ворот и стойкостью правителей, – пробурчала Глеба. – Спускаемся. Идем рядом, как две дакитки. Оружие не прячь. Здесь с ним ходят все. И дозоров с этой стороны стены никогда не было. Враг всегда был с той стороны. Где искать твоего дядю?

– Авункулус Этли служил мастером оружейной башни в этой крепости, – наморщила лоб Кама. – Его домик на Гранитной улице, второй от уличного источника.

– Это близко, почти у самой крепости и с нашей стороны, – кивнула Глеба. – Но пойдем со всей осторожностью.

Они спустились в город, но до второго домика на Гранитной улице не дошли. Чумазая девчонка, наполнявшая ведра в уличном источнике, прошипела им, не поворачивая головы:

– Не смотреть на меня! Идите мимо второго дома и заходите во двор пятого. Ворота выкрашены в зеленый цвет. Толкните ногой правую створку.

– Эсокса! – едва не задохнувшись, стиснула губы Кама.

– Тихо, – скрипнула зубами Глеба.

– Осторожно, – донеслось от источника. – Все плохо.

Глава 8

Ашамшу

Буря продлилась не один день, а три. Ветер ревел так, что заглушал голос, и при внезапном желании сказать кому-нибудь что-то пришлось бы кричать в ухо. Волны вздымались так высоко, что горизонт сужался до расчерченного молниями пятна черного неба над самым кораблем. Океан даже не забавлялся хрупкой посудинкой, он не замечал ее, шевелился, переворачивался и в каждое мгновение мог раздавить, как высохшую шкурку стрекозы. Паруса были сняты загодя, все, что могло унести море, закреплено, все крышки, люки и отдушины – задраены, и все-таки «Белый» скрипел и разваливался. И развалился бы, несмотря на то что все три дня капитан Моллис, опускаясь от усталости в забытье, стоял, привязав сам себя к штурвалу. И развалился бы, несмотря на то что Игнис не оставил капитана, хотя вся команда, почти вывернутая наизнанку, стонала в трюме. Правда, Шупа унес Шиару, когда мальчишку едва не смыло волной в самом начале бури, но что мог сделать мальчишка? Но корабль не развалился, потому что рядом с Моллисом и Игнисом все три дня провела Бетула. В самом начале бури, когда ветер еще только примеривался к черным волнам, девчонка села у главной мачты и стала приматывать себя к ней поперек туловища раздобытой где-то веревкой.

– Ты что задумала?! – заорал еще бодрый в первые часы ненастья капитан.

– Хочу спасти твою шкуру, – вымолвила она так спокойно, что и Игнис, и Моллис поняли – девчонка не шутит. – К тому же, кажется, ураганчик будет чуть сильнее, чем я предполагала, а у меня все еще есть виды и на твой платок, капитан, и на новое платье.

И тут ветер навалился с полной силой, и главная мачта заскрипела так, как скрипят в старых лесах древние деревья перед тем, как расколоться и рухнуть в сырой мох.

– И что же ты собираешься делать?! – заорал Моллис, заорал так, как орут только очень смелые люди, которым приходится скрывать овладевший ими страх.

– Держать твой корабль, – ответила ему Бетула. – Не бойся, я не выхвачу из твоих рук штурвал. Я буду держать твой корабль целиком. Ведь он деревянный? Тогда это мое дело! И мне не привыкать ходить под себя. Что такое два-три дня? Ерунда. К тому же здесь чисто, море и умывает, и подмывает! Не так ли? А когда захочется облегчиться тебе, Моллис, я отвернусь. Обещаю!

И началось…

Может быть, Бетула говорила что-то еще, разобрать нельзя было ни слова. Даже то, что орал, а потом хрипел Моллис, нельзя было разобрать. Хотя что там было разбирать? Капитан орал от боли, когда было больно его кораблю, то есть орал почти безостановочно. Орал, когда переломился руль. Орал, когда заскрипела сначала первая мачта, а потом главная. Орал, когда начала трескаться обшивка судна и вода хлынула через щели в трюм. Хрипел, когда обрушилась часть кормовой надстройки. Орал, порой захлебываясь от перекатывающихся через капитанский мостик валов. Но руль, который обломился, продолжал удерживать волну. И передняя, и главная мачты так и не упали, хотя и скрипели нещадно. И вода перестала поступать в трюм, Игнис спускался к течи, и сам нашел там вместо воды какую-то жирную зеленую траву, и увидел вместо разошедшихся досок потеки смолы на стыках. И корма не рухнула окончательно, хотя и не держалась вовсе. А Бетула сидела, упершись пальцами в палубу, и только открывала рот, как выброшенная на берег рыба. И принц носил и носил ей воду, и она пила, а когда он смотрел на ее руки, ему казалось, что пальцы девушки стали корнями и вросли в палубу…

…Ураган закончился ранним утром четвертого дня. Завершился внезапно Вроде бы и буря еще неистовствовала, но ветер уже не шумел, только черные волны, которые светлели на глазах, продолжали раскачивать горизонт, а потом и они успокоились. И наступили тишина и покой. Лишь легкий ветерок продолжал тянуть мягко, но настойчиво. Тянуть туда, куда нужно. С юго-запада на северо-восток.

Команда вывалилась на палубу, начала расползаться по местам, ставить паруса, и не прошло и часа, как «Белый» уже летел над легкой зябью, и Шупа прилаживал к плечу хитрое устройство и направлял его на пробившееся сквозь облака солнце. И капитан Моллис осторожно открывал трюм, чтобы увидеть страшное или совсем наоборот. А Игнис сидел напротив Бетулы, распускал узлы на ее животе и одновременно пытался все еще напоить ее пресной водой. А она пила, следила за его пальцами, хихикала, когда он касался ее ребер, жмурилась, заостряя нос и превращая глаза в пучки стрелок.

– Ты думаешь, что она тебя помнит?

– О ком ты? – не мог понять Игнис.

Веревки на ее теле опали, но туловище оказалось перетянутым несколькими плетями лиан, хотя пальцы не вросли в палубу, нет. Но корни вокруг главной мачты горбились. И смола стекала по ней. Какой-то моряк на снастях уже поминал демонов, вывозившись в смоле. Игнис достал нож.

– Нет, – она прикоснулась ладонями к древесным петлям, и те ослабли и уползли.

– О чем ты? – повторил Игнис.

– О девочке, – она положила руку ему на руку, закрыла глаза, подняла лицо к небу. – Ее зовут… Ина? Гина? Регина? Она близка мне по крови… Прайдка по матери. Ведь так? Даже дочь королевы! Королевы Раппу? Ты не можешь выкинуть ее из головы… Нет, ты не пытаешься выкинуть ее. Как будто не думаешь о ней, но думаешь постоянно. Она живет в тебе. И если не дает о себе знать, ты забываешь о ней. Снаружи забываешь, а внутри думаешь только о ней… Думаешь, она любит тебя?

– У меня не было возможности спросить, – прохрипел Игнис. – Я хотел… собирался… но…

– Но провалился в топь… – наклонилась вперед Бетула.

– В топь? – не понял Игнис.

– В грязную, мертвую, вонючую топь, – прошелестела Бетула. – Сам ее накопил, придумал и провалился…

– Наверное, – пожал плечами Игнис. – Но… я справился.

– Может быть, – кивнула Бетула. – Но пока ты жив, не зарекайся. Ты будешь счищать эту грязь с себя всю жизнь, и тогда, когда даже запаха ее не останется. Это навсегда. И она захватит тебя, если ты остановишься хоть на день.

– Пусть, – согласился Игнис. – Буду счищать.

– Попробовал бы ты не согласиться, – хихикнула Бетула.

– Что это? – посеревший Моллис забрался на мостик и замер у корней, которые, как только теперь понял Игнис, не мачта выпустила из себя, а вырастил сам корабль, чтобы оплести и удержать мачту.

– Это корни, – предположил Игнис. – Или древесная лиана.

– И на передней мачте, – чуть ли не со слезой простонал Моллис. – И корма наполовину сплетена из таких корней, и руль! И доски, это главное, доски! Они целые!

– Целые? – не понял Игнис.

– Они срослись! – прохрипел Моллис. – Мои борта теперь – это две огромных, пусть и тонких доски! Одна справа, другая слева! Они соединены так, что этот корабль может не только плавать, он может воду перевозить! Ее можно просто наливать в трюм! И шпангоуты все в узлах! Они как руки! Что ты сделала с «Белым», девочка?

– Я оживила его, – зажмурилась Бетула. – Теперь он не просто сооружение из мертвых досок и бревен. Он живой. Он теплый, и он дышит. И все понимает. И любит тебя, капитан. И твоих моряков. И будет хранить тебе верность, пока ты будешь хранить ее. Только сберегай его от огня и чужих топоров. Тогда он сам станет затягивать свои раны и сам станет искать нужную тебе волну. Лишь одним я тебя огорчу. Никакая мерзость не задержится на твоем корабле. И даже если ты захочешь перевезти на нем поганого пленника, он задохнется. Увы!

– Вот уж никогда не собирался возить на своем корабле поганых пленников, – недоуменно почесал кудрявый затылок Моллис. – Но как же так… Как ходить по этой палубе, помня, что она живая? Мне что, теперь нужно договариваться с кораблем? Я что, теперь уже не капитан его, а приятель?

– А разве капитан не может быть приятелем? – рассмеялась Бетула. – И почему приятелем? Другом! От тебя ничего не требуется, кроме твоей любви. Все остальное – прежнее. И посмотри, ни один из твоих моряков не мучается головной болью, значит, у тебя хорошая команда.

– Капитан! – взобрался на мостик изумленный Шупа. – Мы вовсе не там, где я думал.

– И где же мы? – не понял Моллис. – Вот я вижу на горизонте на востоке полосу берега. Определенно это горы Абанаскуппату! Насколько севернее Пилея нас унесло за эти три дня? На сто лиг? На двести?

– На две тысячи, – срывающимся голосом сообщил Шупа. – Мы на траверзе Ашамшу. Это горы Абанаскуппату, но это чекерский берег.

– О боги! Разве такое возможно? – выпучил глаза Моллис.

– Я не моряк, – заметил Игнис, – но скажи откровенно, капитан, а возможно выдержать вот такой шторм, какой выдержали мы?

– Никогда, – покосился на продолжающую сидеть у мачты Бетулу Моллис. – Нас бы раздавило уже в первый час. Но я не знаю, что было бы лучше для нас – погибнуть три дня назад или оказаться между Карией и Шкианой. Здесь когда-то Син освободил меня! Здесь и теперь сходятся морские пути самых отъявленных работорговцев! Я рассчитывал оказаться здесь позже, когда свеи уберутся на зимние стойбища!

– Успокойся, капитан, – потянулась Бетула. – Право, мне жаль несчастных рабов, но думаю, что на ближайшие дни, если не недели, это море очищено от работорговцев. Даже от тех, чьи корабли стояли у берега. Ну, разве только они прятались в глубоких фиордах. Но и они пострадали и не скоро придут в себя.

– Что это такое, чекерский берег? – спросил Игнис, вглядываясь в гористый горизонт. – Ведь берег, на котором Кария и Шкиана с противоположной стороны?

– Да, – буркнул Моллис. – Его не видно отсюда. Но чекерский берег ничем нас не обрадует тоже. Чекеры ленивее данаев, они никогда не возводили свои башни у каждой бухточки. Да и берег тут голый, безжизненный. Тысяча лиг голых безжизненных скал и всего один порт-крепость Ашамшу. Но поднимись на пяток лиг в горы, и ты столкнешься с дикими прайдскими племенами, хотя сами прайдские королевства севернее. А эти дикари не подчиняются никому!

– Они такие же дикари, как ты, капитан, – заметила Бетула и, наконец, стала подниматься на ноги. – Последние годы я находила приют именно у них. Но мою деревню сожгли. Думаю, что убили всех.

Она помрачнела и как будто завяла на глазах.

– И ты с твоей силой не могла противостоять работорговцам? – удивился Игнис.

– С моей силой? – не поняла Бетула. – Что может сделать площадный певец, если ему заткнут рот? Как он покажет силу своего голоса? Этими работорговцами правил тот человек с волчьей головой. Когда он был жив, он наводил ужас. До тех пор пока ужас не стал наводить его корабль. Этот воин пробрался в нашу деревню незамеченным, отыскал меня и оглушил. Я пришла в себя в клетке. Уже там я услышала похвальбу негодяев о том, что они учинили в моей деревне. Прочее вы знаете.

– Вот уж никогда не подумал, что даку служат степнякам! – крякнул Моллис. – Обычно они приходили с севера.

– Не знаю, – нахмурилась Бетула. – Мне показалось, что степняки служат даку. И таких, как мой похититель, в степи немало. Они говорили и об этом…