Помоги проекту - поделись книгой:
— Подождите. Вам нужно забинтовать руку.
— Я знаю. Пожалуйста, бросьте оружие, Дон.
Теперь она у самой лодки. Там ждут, молча и неподвижно.
— Господи. — Я медленно выпускаю из руки мой ненужный теперь револьвер. Начав спускаться по крутому, влажному склону, я понимаю, что вот-вот упаду. Адреналин с демеролом — дрянная смесь.
Лодка скользит ко мне. Рут стоит на носу, крепко сжимая в руках ту штуковину. Инопланетяне собрались на корме, позади треножника, подальше от меня. Я обратил внимание, что лодка под защитным камуфляжем. На все вокруг легли глубокие синеватые тени.
— Дон, захватите пакет с водой.
Я беру пакет из куска плотика, но как раз это невинное действие выразительно доказывает, что Рут сдвинулась, ведь никакая вода нам больше не нужна. Но и мое сознание, похоже, не выдерживает происшедшего. Вижу только, как длинная белая, словно резиновая рука с черными червеобразными пальцами придерживает край оранжевого пакета, помогая мне набирать воду. Такого просто не может быть.
— Помочь вам забраться, Дон?
Из последних сил закидываю онемевшую ногу на борт, и тут ко мне тянутся две белые трубки.
От клинообразного выступа посередине лодки начинает исходить жужжание и потрескивание. И вот мы уже стремительно скользим по водной глади к темнеющей мангровой роще.
Я недоуменно смотрю на этот выступ. Технологические секреты инопланетян? Разглядеть я ничего не смог, ясно только, что источник энергии скрывался под треугольным кожухом длиной около двух футов. Разгадать назначение приборов на вертикальном треножнике мне тоже не удается, и я лишь отмечаю, что у одного из них большая линза. Отсюда, верно, и исходил свет.
Когда мы выходим в открытый залив, жужжание усиливается и лодка несется еще быстрее. Тридцать узлов? В темноте трудно судить. Видимо, корпус лодки смоделирован с трехгранными обводами. Что практически устранило рывки при движении. Длиной около двадцати двух футов. Я начинаю обдумывать, удастся ли мне захватить лодку; тут нужен Эстебан.
Внезапно из треножника сверху исходит поток белого, ярчайшего света и заливает все вокруг. На мгновение стоявшие на корме инопланетяне исчезают из вида. Рут поправляет ремень, поддерживающий раненую руку, в которой по-прежнему зажат непонятный предмет.
— Дайте, перевяжу руку как следует.
— Не надо, все в порядке.
Инопланетное изобретение поблескивает или слабо фосфоре-цирует. Я наклоняюсь, надеясь получше его рассмотреть, и шепчу:
— Отдайте мне эту штуку, а я передам ее Эстебану.
— Нет! — Она срывается с места и чуть было не валится за борт, — это их вещь, она им нужна!
— Вы что, совсем спятили? — Меня так возмущает ее приступ идиотизма, что я начинаю заикаться. — Н-нам же н-надо…
— Они нам не причинили никакого вреда. Хотя вполне могли бы.
Рут неотступно следит за мной, ни на мгновение не отводя глаз, при этом освещении вид у нее совершенно безумный. Хотя все реакции у меня по-прежнему замедлены, я все же понимаю, что несчастная психопатка непременно прыгнет за борт, если я сдвинусь хоть на шаг. И прыгнет вместе со своим прибором.
— Мне они кажутся мягкими и вежливыми, — вполголоса говорит она.
— Бог с вами, Рут, они же
— Я к этому привыкла, — рассеянно замечает Рут. — А вот и остров! Остановитесь! Остановитесь здесь!
Лодка замедлила ход и развернулась. В ярком свете увитый лианами холм кажется крохотным. Среди листвы поблескивает металл самолета.
— Альтея! Альтея! С тобой все в порядке?
Крики, суматоха в самолете. Сейчас прилив, мы в лодке прямо над отмелью. Инопланетяне держались от нас на расстоянии, и в потоке слепящего света их трудно было различить. Я вижу, как навстречу нам зашлепала светлая фигура. За ней, чуть медленней, последовала и другая, потемнее. Наверное, Эстебана сбивает с толку этот свет.
— Мистер Фелтон ранен, Альтея. Эти люди помогли нам добраться и доставить вам воду. Как ты себя чувствуешь?
— Нормально. — Альтея, подобравшись вплотную к борту, возбужденно вглядывается. — А что с тобой? Откуда этот свет?
Я механически протягиваю ей дурацкий мешок с водой.
— Передадите летчику, — резко говорит Рут. — Альтея, ты можешь забраться в лодку? Только побыстрее, это очень важно.
— Сейчас!
— Нет-нет, — запротестовал я. Лодка кренится, когда Альтея переваливается через борт. Инопланетяне что-то защебетали. Из треножника снова понеслись стоны: «Да-дайте, те-перь дай-те…»
— Que llega[3]? — рядом появляется лицо Эстебана, сильно щурящегося на свет.
— Возьмите у нее эту штуку, отберите у нее прибор, который она держит, — начинаю я было, но голос Рут перекрывает мой.
— Эстебан, поднимите мистера Фентона, из лодки. Он повредил ногу. Поторопитесь, пожалуйста.
— Черт побери, погодите! — ору я, но рука Эстебана уже подхватывает меня под мышки. А когда уж за вас берется индеец-майя, сопротивляться бесполезно. Я успеваю услышать как Альтея восклицает: «Мама, что с твоей рукой?», и падаю на Эстебана. Мы очутились в воде, доходившей мне до пояса, ног совсем не чувствую.
Когда я обретаю равновесие, лодка уже отплывает на несколько ярдов, женщины сидят там рядышком, и перешептываются, их лбы почти соприкасаются.
— Хватайте их! — Я вырываюсь от Эстебана и кидаюсь вперед. Рут встает во весь рост лицом к неразличимым инопланетянам.
— Возьмите нас с собой. Ну, пожалуйста. Мы хотим улететь с вами, улететь отсюда.
— Рут! Эстебан, остановите их!
— Я бросаюсь вперед, из последних сил, но ноги окончательно отказывают. Инопланетяне оживленно чирикают за своей световой завесой.
— Прошу, возьмите нас, — продолжает Рут. — Какой бы ни была ваша планета, мы сможем научиться — будем делать все, что потребуется! Мы не доставим вам никаких хлопот. Ну, пожалуйста. Я вас
Тем временем лодка отплывает еще дальше.
— Рут! Альтея! Вы сошли с ума, подождите… — Рвался я за ними, но только, как в кошмаре, еле волочил ноги по илистому дну. С проклятого треножника по прежнему слышится хрип: «Н-назад нет… б…больше, н-нет н-назад..». Альтея поворачивается навстречу звуку и широко улыбается.
— Да, мы понимаем! — восклицает Рут — Мы не хотим возвращаться. Пожалуйста, позвольте поехать с вами!
Я заорал. Эстебан, пробегая с шумом и плеском мимо меня тоже что-то кричит об их радио.
— Да-а, — стонет в ответ голос из треножника.
И Рут сразу садится и крепко обнимает Альтею. В этот момент Эстебан с силой цепляется за край лодки.
— Задержите их, Эстебан! Не дайте лодке уплыть.
По брошенному им на меня искоса взгляду через плечо, я понял, что происходящее его совершенно не волнует. Он успел хорошо разглядеть защитную окраску лодки и отсутствие рыболовного снаряжения на борту. Я делаю еще рывок и опять поскальзываюсь. Когда я достигаю, наконец, лодки, то слышу как Рут говорит:
— Мы отправляемся с этими людьми, командир. Пожалуйста, возьмите то, что вам причитается у меня из кошелька. Он в самолете. И отдайте вот это мистеру Фентону.
С этими словами она вручает ему небольшой предмет — записную книжку. Тот медленно принимает ее из рук миссис Парсонс.
— Не берите, Эстебан!
Но он уже отпустил лодку.
— Большое спасибо, — благодарит его Рут, расстояние между нами растет. Голос ее дрожит, поэтому она старается говорить громче. — Не бойтесь, Дон. Никаких осложнений не будет. Пожалуйста, отправьте телеграмму моей подруге. Она сразу поймет, в чем дело, и обо всем позаботится. — А затем миссис Парсонс произносит самую странную фразу за целую ночь: — Она важная персона — директор школы медсестер в N.I.H.
Лодка отплывает все дальше, я слышу как Альтея говорит что-то похожее на: «Вперед».
Боже правый… Минутой позже до нас доносится жужжание, и свет быстро тускнеет. Я в последний раз вижу миссис Рут Парсонс и мисс Альтею Парсонс — две тонкие тени на фоне света, похожие на двух опоссумов. Свет гаснет, жужжание становится громче и отчетливее — они уплывают, удаляются, исчезают.
Эстебан стоял рядом со мной в темной воде и методично излагал все, что о нас думает.
— Очевидно, это ее друзья, — неуклюже пытаюсь объяснить я. — И, похоже, ей захотелось уехать отсюда вместе с ними.
Не проронив больше ни слова, Эстебан дотащил меня до самолета. Пилот-майя лучше моего был готов к неожиданностям здешних краев, да и здоровьем крепче. Его состояние уже заметно улучшилось. Когда мы добираемся до цели, я замечаю, что гамак успели перевесить.
Ночи той я почти не помню. Знаю только, что переменился ветер. На следующее утро в половине восьмого мы услыхали рев моторов «Сессны», среди безоблачного неба. Покружившись, самолет сел на песчаную полосу.
К полудню мы вернулись в Косумель. Эстебан получил свое жалование и молча отправился вести битву за получение страховки.
Я оставил вещи миссис и мисс Парсонс агенту Карибской компании, который не проявил ни малейшего беспокойства. Потом отправил телеграмму миссис Присцилле Хейес Смит, в Бетесду. Записался на прием к врачу и в три часа дня уже сидел на террасе Кабаны с перебинтованной ногой, пил двойной коктейль, пытаясь убедить себя в подлинности всего происшедшего.
В телеграмме говорилось: «У меня и Альтеи появилась необыкновенная возможность попутешествовать. Уезжаем на несколько лет. Пожалуйста, позаботься о наших делах. С любовью, Рут».
Как нетрудно догадаться, она написала это еще днем.
Я заказал себе второй коктейль и подумал, что отдал бы все на свете, лишь бы поглядеть на тот прибор. Была ли на нем метка изготовителей? «Сделано на Бетельгейзе»? Но сколь бы он не был странен сам по себе, настолько надо было сдвинуться, чтобы вообразить?…
И если бы это одно… А ее надежды, ее план? «Если бы я только могла улететь отсюда…» Вот к чему она готовилась и о чем думала целый день. Ждала, надеялась, прикидывала, как бы ей забрать с собой Альтею. Улететь в чуждый, непонятный мир…
Выпив третий коктейль, я пытаюсь иронически подшутить над этими отчужденными женщинами, но на сердце у меня было тяжело. И ведь я до глубины души уверен, что действительно никого произошедшее не заденет, не встревожит. Две женщины, — одна из них, вероятно, беременная, — улетели, как можно судить, к звездам, и никому до это дела нет. Ткань общественных связей даже не поморщилась. Я размышляю: неужели все знакомые миссис Парсонс заведомо готовы к любому повороту судьбы, даже к расставанию с Землей? Хватит ли у миссис Парсонс изобретательности и желания послать еще одну весточку этой важной персоне, миссис Присцилле Хейес Смит?
Напоследок я заказал коктейль со льдом и подумал об Альтее. Какие планеты и свет каких неведомых солнц отразятся в скошенных глазах отпрыска капитана Эстебана, если таковой родится?
Наконец выпитые коктейли оказывают желаемое воздействие, в голове все путается. Перед моим мысленным взором лишь два тонких женских силуэта, бок о бок, в неземном сиянии.
Два наших опоссума исчезли без следа.
СТО ДВАДЦАТЬ
СВЕТОВЫХ ЛЕТ СПУСТЯ
НЕСКОЛЬКО СЛОВ
О КНЯЗЕ В. Ф. ОДОЕВСКОМ
Русский писатель, философ, педагог, музыкальный деятель, благотворитель, издатель «Мнемозины» (вместе с В. Кюхельбекером) и «Сельского чтения», автор первых в России утопических романов, сказок для детей и педагогических сочинений, алхимик и кулинар, князь Владимир Федорович Одоевский, служивший в Министерстве внутренних дел, департаментах духовных дел иностранных исповеданий и государственного хозяйства, бывший ряд лет помощником директора императорской Публичной библиотеки и заведующим Румянцевским музеем, — личность даже для пушкинского времени людей блестяще образованных и одаренных, прямо сказать, выдающаяся.
Он жил, по словам его современника, «только для науки, для искусства, для поэзии и для друзей, то есть для всех порядочных и интеллигентных людей, с которыми встречался». А среди тех, с кем князь Одоевский в различные периоды жизни (родился он в 1803, по другим данным в 1804 г., а скончался в 1869) был близко знаком — А. Грибоедов и А. Пушкин, Н. Гоголь и М. Лермонтов, М. Глинка и А. Даргомыжский, Д. Веневитинов и братья Киреевские, М. Погодин и А. Григорьев, П. Вяземский, Аксаковы, И. Тургенев, В. Белинский, И. Панаев, Д. Григорович, П. Чайковский. Этот список можно продолжать почти до бесконечности: как и все расширяющийся круг занимавших его наук и областей человеческой деятельности, множился и круг лиц, соприкасавшихся с Владимиром Федоровичем, зачастую, попадавших в сферу его обаяния. Дружбою с ним дорожили прекраснейшие и образованнейшие дамы той поры, в том числе две ярчайшие звезды пушкинской плеяды: поэтесса графиня Евдокия Петровна Ростопчина, а также хозяйка литературно-музыкального салона, писательница, композитор, певица княгиня Зинаида Александровна Волконская, которой он посвятил «Санскритские предания».
Современному читателю князь Одоевский известен прежде всего как автор «Пестрых сказок» (1833) и философского романа «Русские ночи» (1844), романтических фантастических повестей «Живой мертвец», «Сильфида», «Саламандра», «Привидение», рассказов «Себастьян Бах», «Последний квартет Бетховена», светских повестей «Княжна Мими», «Княжна Зизи», утопического романа «4338 год». При жизни писателя, в 1844 году, вышло трехтомное собрание его сочинений — именно из него и перепечатывается основной корпус этих и некоторых других произведений. Однако только историкам литературы известна опубликованная там же новелла «Душа женщины», которую мы предлагаем вашему вниманию, где автор порицает тяжкий грех — гордость смирения.
Думается, что причина замалчивания этих произведений понятна: среди многообразных интересов князя Одоевского немалое место занимали вопросы религии, мистики, таинственного потустороннего мира, на странствия в котором обречена душа после окончания земного пути. Как человек глубоко религиозный, о чем писал лучший из исследователей его творчества и жизни профессор П. Н. Сакулин (в кн. «Из истории русского идеализма. Князь В. Ф. Одоевский. Мыслитель. Писатель». М., 1913), князь Одоевский серьезно был поглощен мыслью о соединении науки и религии. «Нет Науки и Поэзии без Религии, — писал он, — нет Религии без Науки и Поэзии», ибо в душе слиты три стихии' «верующая, познающая и эстетическая», причем «соединение их — есть гражданственность; их развитие — история народа».
Она умерла. Дом наполнился плачем и стоном.
Друзья, родные цаловали ее поледеневшие ноги, чужие молились лицем о землю. Мало-помалу весть о ее смерти разнеслася по городу и со всех сторон собрались люди небывалые, никем незнаемые: вдовые, сирые, убогие; многие не умели даже назвать по имени свою утешительницу, но каждый рассказывал долгую повесть о благих подвигах покойницы.
Между тем, душа ее носилась над телом, с тем чувством, с которым, кидаясь в постелю, мы смотрим на сброшенную одежду; но едва проснувшаяся, душа не совсем еще покинула земные связи: еще она дышала смертным воздухом, еще радовалась благословениям окружавших страдальческое изголовье, еще скорбела их скорби.
Но вот, мало-помалу все ей легче и легче, невольно тянется она в отрадную вышину, — и с каждым устремлением постепенно скользят с нее земные узы, как капли дождя, сдуваемые с листьев полуденным ветром.
Вокруг нее воздушные степи, свет без теней, ни шороха, ни движения, ни звука, ни цвета, ни образа; ничто не тускнет, ничто не шелестит, ничто не мелькает, — светло, тихо, безбрежно… душа тянется все дальше и дальше…
Но вот, что-то мелькнуло! о радость! то гений-хранитель лучезарный, блистательный, — в его лике она узнала всех, кого любила в сей жизни, всех, кто любил ее. Гений-хранитель весело манит ее за собою… душа тянется дальше и дальше…
Вот послышалися ей чудные звуки, те звуки, которых иногда отголосок отдается в сердце человека, среди легкого сна, после долгой, горячей молитвы, звуки, которых он не умеет ни выразить, ни сравнить с чем-либо в другую минуту…, о! это не обман… пред юною душою во свете сияющие равнины, — не там ли плещут живые струи? — не оттуда ль пашет теплый, живительный воздух? — так уже все земные страдания кончились, и навек… навек все забыто… радость! восторг!… уже гений, улыбаясь, отворяет кристальные врата, — душа рванулась к ним всею силою воли… и остановилась; между нею и вратами как будто черная громовая туча; в той туче мрачные, неисчетные обители опускаются одна под другую; в каждой неистовствует один из грехов человека, от первого крика младенца до последнего стенания старца; и чем дальше, тем мрачные обители мрачней и обширнее; в самом низу клокочет черное пламя… там, что-то неизъяснимое падает в непрестанном кружении, все глубже и глубже, вечно и вечно — в бездну бездонную!…
«За мной! за мной! — говорил улыбаясь душе ее гений-хранитель, — не уж ли ты боишься сей бездны? — быстро пронесешься над нею, — добрые дела твоей жизни поддержат тебя на полете… мужайся… врата отворены, мое вечное лобзание ожидает тебя…»
Душа снова рванулась на отрадный призыв, но заглянула на широкую бездну и отпрянула в ужасе.
— О нет! — говорила она с рыданием, мне ли недостойной, мне ли отворятся светлые двери… меня ли не поглотит черная бездна?.. — Там, в низменном мире, мне верилось, что какою-нибудь доброю мыслию я заслужу еще себе помилование; там тысячи личин одна за другою, скрывали от меня тайные, недосягаемые побуждения бытия! часто, часто углубляясь в свое сердце, я искала своего собственного судилища, нетерпеливо срывала одну личину за другою, и далеко в недосягаемой глубине сердца думала видеть истинного судию моей жизни — а этим судиею была новая личина, пред которой я безумно преклоняла колено.
Поделиться книгой: