Помоги проекту - поделись книгой:
В этот смешанный церковно-политический мир и вступил Поджо, надеясь на преуспевание и благоденствие. Служба в курии могла способствовать быстрому возвышению в церковной иерархии. Однако те, кто рассчитывал на такую карьеру, становились клириками. Поджо, безусловно, понимал, что посвящение в духовный сан открывает прямой путь к богатству и власти, и у холостяка, каким он и был, не имелось особых препятствий на этом пути. (Он уже имел любовницу и внебрачных детей, но данное обстоятельство тоже не могло служить препятствием.) Тем не менее Поджо не стал церковником.
Он прекрасно осознавал, что у него нет призвания к богослужению1. Конечно, аналогичные ощущения не были помехой для многих его современников. Однако Поджо руководствовался еще одним обстоятельством. Ему не нравилось то, что он замечал в людях, избравших церковную стезю. «Я решительно настроился на то, чтобы не принимать духовный сан, – писал Поджо своему другу Никколи, – увидев, как многие из тех, кто казался мне добропорядочным и великодушным, погрязли в алчности, лености и беспутстве, став священниками»2. Поджо хотел избежать такой участи: «Опасаясь, что нечто подобное случится и со мной, я решил провести остаток своего человеческого существования обыкновенным мирянином». Он сознательно повернулся спиной к представившейся возможности вести самый обеспеченный и надежный образ жизни в нестабильном мире, но моральная цена такой обеспеченности и надежности была для него слишком высока. «Я не считаю, что на поприще священнослужителя проявляется свобода личности, – писал он Никколи. – Напротив, я вижу в нем самую гнетущую и деспотичную форму служения»3. Избранный им способ служения – мирским чиновником на побегушках у папы – может показаться нам сегодня особенно тягостным и подневольным, но отказ от духовного сана для Поджо означал сохранение своей личной свободы, сохранение внутреннего ощущения независимости.
Он остро чувствовал необходимость в этом. Римская курия имела дурную репутацию морально опасного заведения, что красноречиво выразила латинская поговорка того времени:
Лапо, говоря уже от собственного имени, выступает в защиту папского двора. Да, это заведение привлекает толпы просителей, но мы знаем, что Господу любо, когда ему молятся миллионы. Таким образом, Он должен быть особенно доволен великолепными спектаклями, устраиваемыми в Его честь священниками в роскошных одеяниях. Для простых смертных курия является наилучшим местом, где можно обрести такую добродетель, как благоразумие, поскольку ее посещают так много людей, приезжающих со всего света. Взгляните на потрясающее многообразие их одежд, послушайте разноязыкий говор. По одним лишь бородам можно понять несходство человеческих нравов. Папский двор предоставляет наилучшие возможности и для гуманистических познаний. В конце концов, «личным секретарем папы (и, соответственно, влиятельной фигурой), – приводит Лапо еще один весомый аргумент, – служит Поджо Флорентийский, человек высокообразованный, основательный, учтивый и обладающий красноречием и острым умом»7. Верно, соглашается Лапо, в курии процветают лихоимство и коррупция, но это дело рук небольшой группы воришек и мздоимцев, из-за которых папский двор и приобрел дурную славу. Может быть, папа все-таки обратит на это внимание и прогонит нечистых на руку людей. В любом случае для нас всегда важнее главные предназначения, а не отдельные преходящие огрехи.
Анджело, явно уступая аргументам оппонента, переключается на тему ловкачества адвокатов в курии, их способности улавливать слабости и интимные тайны человека и использовать любую возможность для обогащения. Какие же у них фантастические доходы, если человеку приходится платить огромные суммы за клочок бумаги с папской печатью! Курия – это золотое дно. Нет более нужды в пропаганде бедности Иисуса Христа. Необходимость в этом была лишь вначале – чтобы избежать обвинений в заманивании верующих. Времена переменились. Обогащение, без которого немыслимо любое стоящее предпринимательство, теперь позволительно любому человеку. Священникам разрешено обогащаться сколько угодно. Они должны лишь оставаться бедными «в душе». Глупо требовать от святых отцов любого ранга стать реально бедными8.
Диалог продолжается и продолжается в том же невозмутимом и вроде бы откровенном духе. Курия предоставляет прекрасные возможности не только для занятий серьезными исследованиями, но и для развлечений: охоты, верховой езды, азартных игр. Только представьте себе званые обеды с увлекательными сплетнями, изысканными кушаньями и напитками и безусыми прелестными мальчиками, подающими блюда. Для тех, кого не интересуют удовольствия Ганимеда, в изобилии предлагаются наслаждения Венеры. Гетеры, похотливые матроны, всякого рода куртизанки занимают центральное место в жизнедеятельности курии. И в том нет ничего необычного, поскольку наслаждения, которые они предлагают, играют столь же важную роль в удовлетворении потребностей человека в ощущениях счастья. Любовные песнопения, обнаженные груди, поцелуи, ласки, лизание промежности специально натренированными для возбуждения желаний болонками – все это стоит очень недорого.
Подобное любование откровенным распутством и мздоимством ради обогащения можно было принять за ловкую сатирическую проделку. Однако диалог «О преимуществах и достоинстве Римского двора» являет собой весьма своеобразную сатиру, и не только потому, что восхваление тех поступков, которые по замыслу автора должны вызывать у читателя отвращение, приветствовалось некоторыми его соотечественниками9. Дело в том, что, когда Лапо писал свой труд, он домогался назначения в ту же самую курию. Возможно, он испытывал противоречивые чувства. Очень часто люди презирают то учреждение, в которое хотят устроиться на работу. Тем не менее похоже на то, что в инвентаризации пороков курии отражено нечто большее, чем двойственность намерений Лапо.
В его произведении есть место, где он воздает хвалу скабрезным историям, анекдотам и небылицам, которыми обменивались в разговорах апостолические писцы и секретари. Для Лапо не важно, правдивы они или ложны. Главное то, что они занимательны и потому поучительны:
«Никому не было пощады, ни отсутствующим, ни присутствующим, доставалось всем в равной мере под дружное гоготанье всей компании. Званые обеды, трактирные посиделки, сводничество, лихоимство, воровство, сексуальные приключения, факты прелюбодеяния и другие постыдные поступки предавались гласности, становясь предметом всеобщего осмеяния. Это доставляло не только удовольствие, но и приносило пользу, поскольку таким образом перед всеми раскрывались особенности жизни и склада характера каждого»10.
Конечно, Лапо иронизировал. Но одновременно он демонстрировал, что владеет сарказмом и способен принимать участие в циничных разговорах, которые высмеивает. Фактически он предлагал себя членам курии и прежде всего Поджо Флорентийскому.
К тому времени, когда Лапо вознамерился устроиться в курию, Поджо уже не был писцом: он занимал более высокий и хорошо оплачиваемый пост папского секретаря. Тогда при папском дворе числилось около ста писцов и всего лишь шесть апостолических секретарей. Поджо имел прямой доступ к понтифику и пользовался значительным влиянием. Толковое предложение, вовремя сказанное слово могли изменить ход рассмотрения важного дела или судьбу выгодной бенефиции.
Среди помощников особое положение занимал
Но почему Лапо решил, что ироническое изображение развращенного заведения, в котором ему хотелось получить место, поможет снискать расположение Поджо? Ответ простой. В тридцатые годы XV века, а может быть, и ранее, Поджо стал центральной фигурой в тусовке секретарей, которую он сам назвал Bugiale, «фабрикой вранья». Имеются в виду регулярные собрания папских секретарей, на которых они обменивались забавными историями и анекдотами. «Мы никого не щадили11, – писал потом Поджо, вторя Лапо. – Все, что нами не одобрялось, подвергалось осуждению. Зачастую сам папа становился предметом порицания» [30] . Истории, тривиальные или озорные, нередко непристойные, лживые и пасквилянтские, всеми почти сразу же забывались. Запомнились они лишь Поджо. Он додумался сесть за стол и на своем блистательном латинском языке изложил беседы на бумаге, составив сборник, известный под названием
Анекдоты редко сохраняют свою актуальность и свежесть столетиями. Можно считать чудом то, что нас и сегодня заставляют улыбаться некоторые шутки Шекспира, Рабле и Сервантеса. «Фацетии» Поджо, написанные почти шестьсот лет назад, представляют интерес больше как симптомы своего времени. Эти реликты, подобно засохшим в камне древним насекомым, донесли до нас отпечатки стародавней жизни Ватикана. Некоторые шутки отражают обыденные служебные коллизии, случающиеся и сегодня в труде секретарей. Босс рутинно заявляет, что обнаружил ошибки, и требует переписать документ. После того как вы приносите ему тот же документ, притворившись, что ошибки исправлены, он берет его в руки и, бегло просмотрев, говорит: «Теперь все в порядке, можете запечатать»12.
В сборнике есть и миниатюры о природных чудесах и чудищах, напоминающие народные побасенки, а также истории, относящиеся к деятельности церкви. В одной из них он сравнивает папу, пообещавшего побороть схизму, с шарлатаном-скоморохом в Болонье, позвавшим народ смотреть, как он полетит на крыльях: «В конце дня, когда собравшаяся толпа с нетерпением ожидала его полета, он непристойно обнажился и показал всем свой зад»13.
Большинство историй так или иначе связано с сексом. Причем они насыщены непристойными подробностями, женоненавистничеством, презрением к вахлакам и отчасти к церковникам. Вот женщина14, убеждающая неискушенного в таких делах супруга в том, что у нее два влагалища (
«Фацетии» имели огромный успех.
Если Поджо в своем произведении – самом популярном своде анекдотов своей эпохи – и отразил в какой-то мере моральную атмосферу папского двора, то не вызывают удивления и попытки Лапо обратить на себя внимание ироническим диалогом по поводу царившей в нем безнравственности и цинизма. (Так случилось, что спустя несколько месяцев после написания диалога, восхваляющего папскую курию («
Амбициозные молодые интеллектуалы, живущие своим умом, папские писцы и секретари, считали себя способнее, башковитее и достойнее прелатов, которым служили. Естественно, они испытывали чувства возмущения и негодования. «Нас коробило то, что высшие посты в церкви занимают некомпетентные личности, образованные и разумные люди остаются в тени, а выдвигаются невежественные и ничтожные индивиды»18.
Вполне предсказуемо, что в кругу этих интеллектуалов процветали подсиживание и соперничество. Мы уже знаем по язвительным ремаркам о происхождении Поджо, к каким приемам прибегали коллеги-гуманисты в очернительстве друг друга. В аналогичном тоне Поджо записал и «шутку» о своем сопернике Филельфо:
«В папском дворце, в кружке секретарей19, где, как всегда, находились многие ученые мужи, речь зашла о распутной и грязной жизни этого негодяя Франческо Филельфо. Многие обвиняли его в целом ряде преступлений. Кто-то спросил, знатного ли он роду. Один мой земляк, милый и остроумный человек, сказал с самым серьезным видом: “Ну конечно, он блистает благородством, ибо отец его всегда носил по утрам шелковые одежды [33] ».
И затем, чтобы читатели поняли его сарказм, Поджо объясняет: земляк намекал на то, что «Филельфо – внебрачный сын священника, так как во время службы священники обычно одеты в шелка».
По прошествии столетий подобные склоки кажутся пустячными и наивными. Однако ими занимались взрослые люди, готовые пустить друг другу кровь, и уколы иногда были далеко не риторические. В 1452 году Поджо поссорился с другим папским секретарем, всегда мрачным Георгием Трапезундским, по поводу приоритетного авторства некоторых переводов древних текстов. Когда Поджо назвал его лжецом, Георгий ударил обидчика кулаком. Соперники в гневе отскочили к своим письменным столам, но драка моментально возобновилась. 72-летний Поджо одной рукой вцепился в щеку и рот 57-летнего Георгия, а другой пытался вырвать у него глаз. После стычки Георгий написал Поджо, что вел себя с образцовой сдержанностью: «Хотя я и мог откусить пальцы, которые вы запустили в мой рот, но не сделал этого. Поскольку я сидел, а вы стояли, то я мог обеими руками оторвать вам яйца и свалить с ног, но я не сделал и этого»20. Вся история похожа на фарс, напоминающий анекдотические новеллы Поджо, за исключением реальных последствий. Пользуясь своими связями и обладая более общительным характером, Поджо добился изгнания Георгия из курии. Поджо закончил свой жизненный путь, удостоенный почестями; Георгий умер в забвении, злобе и бедности.
В знаменитом труде XIX века о «возрождении познаний» Джон Аддингтон Саймондз, описывая гладиаторские стычки ученых-гуманистов, высказывает предположение, что они доказывали таким образом свое увлечение научными изысканиями21. Возможно. Какими бы дикими ни казались оскорбления, гуманисты спорили по поводу важных проблем: латинской грамматики, ошибок стиля и правильности переводов. Тем не менее гротеск и злобность инсинуаций – в споре по поводу латинской стилистики Поджо обвинял более молодого гуманиста Лоренцо Валлу в ереси, воровстве, лжи, подлоге, трусости, пьянстве, сексуальных извращениях и безумном тщеславии – вскрывает нечто низменное и отвратительное в образе жизни этих высокообразованных личностей.
Стремясь получить место в курии, Лапо, похоже, отлично понимал, насколько нездоров и пагубен моральный климат при папском дворе. Проблема была не в отдельных индивидах, а в системе. Папский двор для удовлетворения своих нужд должен был полагаться на услуги безродных и саркастических интеллектуалов. Эти интеллектуалы, в свою очередь, вынуждены были ублажать патронов, от чьей милости зависели, оставаясь в то же время циничными и мятежными. Как можно было избежать того, чтобы неуемный цинизм, алчность и лицемерие, необходимость угождать извращенным деспотам, претендующим на то, чтобы морально наставлять все человечество, бесконечная борьба за доходное место при дворе духовного монарха не вытравили из человека все то, что в нем еще оставалось порядочного и достойного? Как можно было покончить с самоуничижением и жгучим чувством негодования?
Поджо нашел способ борьбы с этим недугом, от которого он сам так до конца и не оправился, – насмешки, неудобные и скабрезные насмешки «Фацетии». Смех давал ему некоторое облегчение, но явно недостаточное. Отсюда – серия диалогов: «Об алчности», «О лицемерии», «О знатности», «Об изменчивости судьбы», «О несчастии человеческой жизни» и т. д. В них он взял на себя роль крайне серьезного моралиста. Существует прямая связь между анекдотами и моральными эссе, но жанр морализаторских очерков позволил ему развить идеи, намеченные в анекдотических историях.
В эссе о лицемерии тоже присутствуют сюжеты о клириках-развратниках, но они являются частью более глубокого анализа институциональной проблемы: почему церковники и прежде всего монахи особенно предрасположены к фарисейству? Есть ли какая-то взаимосвязь между профессией религиозного служителя и склонностью к двуличию и шарлатанству? Безусловно, здесь замешаны и сексуальные мотивы, однако не только они повинны в том, что развелось столько лицемеров в таких солидных заведениях, как курия, и среди монахов, прославившихся показной набожностью и напускной аскетической бледностью и домогающихся различных бенефиций, благ и привилегий. Невозможно лишь сексуальной озабоченностью объяснить существование еще более многочисленной когорты фарисеев вне курии: в среде обаятельных проповедников, зарабатывающих немалые деньги своими зычными голосами и угрозами осуждения на вечные муки. Есть они и среди миноритов, заявляющих о приверженности правилам ордена Святого Франциска, но исповедующих моральные принципы бандитов, и в ордене нищенствующих монахов с их котомками, длинными волосами и притворством, будто они живут в священной бедности, и в стане исповедников, выпытывающих самые сокровенные тайны и мужчин и женщин. Почему бы всем этим манифестантам экстравагантной религиозности не укрыться в кельях и не посвятить жизнь только лишь молитвам и соблюдению постов? Но нет. Демонстрация набожности, смирения и презрения к окружающему миру служит им прикрытием алчности, лености и тщеславия. Конечно, скажет кто-то, есть хорошие и добропорядочные монахи. Но их мало, очень мало, и они тоже постепенно втягиваются в пороки, поскольку неизбежность развращения является неотъемлемым свойством такой профессии.
«Поджо», в роли одного из персонажей диалога, заявляет, что фарисейство лучше, чем открытое насилие. Его друг Алиотти, аббат, с ним не согласен: оно дурнее, поскольку каждый может прочувствовать ужас, испытываемый сознавшимся насильником или убийцей; намного труднее защититься от обмана. Как же распознать лицемера? Если его притворство похоже на правду, то очень сложно отличить подлог от истины. В диалоге перечисляются характерные признаки фальши. С подозрением следует относиться к любому человеку, который демонстрирует чрезмерную непорочность в жизни22; ходит босой по улицам, с лицом грязным и в поношенном одеянии; афиширует презрение к деньгам; то и дело упоминает имя Иисуса Христа; хочет, чтобы его считали хорошим, но реально не сделал ничего хорошего; зазывает к себе женщин для удовлетворения своих желаний; снует повсюду, уходя из монастыря, в поисках славы и почестей; выказывает приверженность к постам и другим аскетическим занятиям; побуждает других людей оказывать ему услуги; не желает признавать или возвращать то, что ему дают в долг.
Практически любого священника или монаха, имеющего отношение к курии, следует считать фарисеем, писал Поджо, ибо исполнять высокие предназначения религии там невозможно. И если вам в курии встретится человек, проявляющий особое смирение, знайте: это не просто фарисей, а фарисей в высшей степени. В общем, надо остерегаться людей, которые кажутся слишком совершенными, и помнить, что в действительности очень трудно быть порядочным:
Эссе против лицемерия написал не поборник Реформации и последователь Мартина Лютера. Произведение принадлежит перу папского бюрократа, жившего и трудившегося в самом центре иерархии Римско-католической церкви. Данное обстоятельство указывает на то, что церковь, обыкновенно не терпевшая нападок на свои доктрины и институты, снисходительно относилась к критике, рождавшейся в ее тенётах и исходившей в том числе от сугубо светских сотрудников вроде Поджо. Оно свидетельствует и о том, что Поджо и его коллеги-гуманисты выражали негодование и отвращение к церковным порядкам не только средствами их непристойного высмеивания и потасовками друг с другом.
Самый выдающийся критический труд о фальши в церковной деятельности написал Лоренцо Валла, заклятый недруг Поджо. Используя свое блестящее знание латинской филологии, он доказал подложность так называемого «Константинова дара», грамоты римского императора, даровавшей папе верховную власть над всей западной частью Римской империи. Этим детективным исследованием автор подверг себя серьезной опасности. Однако церковь стерпела и этот удар. Папа-гуманист Николай V назначил Лоренцо Валлу апостолическим секретарем, и не менее независимый и критически настроенный человек, чем Поджо, также трудился в учреждении, которое уличил в подлоге.
Все же Поджо недоставало радикализма и оригинальности своего недруга. Один из персонажей диалога «О лицемерии» высказывает аргумент, который мог увести его в опасные дебри сопоставления театрально-притворной святости в католической церкви и фальши оракулов в язычестве, используемых для внушения благоговейного страха и манипулирования невежественными людьми. Эта опасная идея, которую в следующем столетии выразил Макиавелли в шокирующем исследовании использования религий в политических целях, так и не была изложена в диалоге. Поджо ограничился фантазиями по поводу разоблачения фарисейства. Попав в загробный мир, говорит он нам, мертвые, прежде чем войти в преисподнюю, должны миновать ворота разных диаметров. Об одних, и хороших и плохих, стражу известно все, и они проходят через широкие ворота. Умершие, о чьей честности и лицемерии нет никакой ясности, пропускаются через узкие ворота. Честные души минуют их почти без единой царапинки, фарисеи выйдут с разодранной кожей.
В этом фантазировании об истязании лицемеров отражаются и агрессивность и пессимизм Поджо: фарисеи будут разоблачены и понесут неминуемое наказание, но это случится только лишь в загробной жизни. Если в его насмешливости всегда сквозит негодование, то в негодовании всегда присутствует отчаяние из-за осознания многострадальности человеческого существования, невозможности исправить злоупотребления и сохранить то, что еще представляет какую-то ценность.
Подобно многим своим коллегам, Поджо вел обширную переписку, и по письмам видно, до какой степени он стал циником, чувствуя отвращение ко всему и усталость от жизни, что, вероятно, было присуще большинству чиновников в папском окружении. Монастыри, писал он другу, «вовсе не сообщества богомольцев и не пристанища для истинной веры, а рассадники преступности», а курия – «клоака человеческих пороков»23. Повсюду в Риме люди крушат древние храмы, чтобы добыть известь из камня, и через поколение или два многие шедевры античности, гораздо более ценные, чем нынешние жалкие сооружения, исчезнут. Он ведет никчемный образ жизни и должен найти выход из этой неприятной ситуации: «Мне надо попробовать себя в разных ипостасях24, подыскать себе что-то подходящее моим склонностям, перестать быть в услужении у других людей и заняться литературой».
Он не раз предавался фантазиям по поводу того, чтобы изменить образ жизни – «уйти от этой мирской суеты, ничтожных забот и раздражений и обрести свободу, покой и душевное равновесие в бедности»25. Но Поджо понимал: такой путь для него закрыт. «Я не знаю, что буду делать вне курии26, – делился он своими переживаниями с Никколи, – кроме как учить детей или работать на какого-нибудь хозяина, а скорее всего тирана. Если бы мне пришлось посвятить себя одному из этих занятий, то оба варианта были бы для меня несчастливыми. Как вам известно, любая неволя унизительна, а услужение прихотям нечестивого человека в особенности. Что касается преподавания в школе, то избавь меня, Боже, от такой участи! Лучше иметь дело с одним человеком, а не с множеством». Все-таки для него предпочтительнее остаться в курии в надежде на то, что ему удастся скопить достаточно денег для ранней отставки: «У меня одна цель – в полную силу поработать еще несколько лет и обеспечить себя свободным временем до конца жизни»27. «Несколько лет» превратились в полвека.
Мечтания, колебания, компромиссы обычно присущи стилю жизни неудачников. Поджо вряд ли можно записать в эту категорию людей. Однако он жил в мире коррупции и алчности, в мире, который постоянно потрясали заговоры, мятежи, войны и вспышки эпидемии чумы. Он служил в римской курии, но и папский двор был не самым стабильным местом в Риме: папу вместе с придворными вынуждали время от времени бежать из города. Поджо сопротивлялся невзгодам, как и все его современники, испытывая боль, от которой не было исцеления, и преодолевая непреходящую угрозу расстаться с жизнью. Естественно, он заразился желчным, защитным цинизмом и иллюзиями ухода от реальности.
Спасли его книги.
Когда в 1406 году умер Салютати, великий мыслитель и учитель Поджо, его оплакивали все, в ком он открывал «проблески интеллекта»28 и кому помогал советами, рекомендательными письмами, деньгами и книгами. «Мы потеряли отца, – писал Поджо. – Мы лишились пристанища и спасительной гавани для всех ученых, светоча нации». Поджо утверждал, что плакал, когда писал эти слова, и у нас нет никаких оснований не верить ему. «Передайте мои соболезнования его сыновьям, – сообщал он Никколи во Флоренцию, – и скажите, что мне очень горько и тяжело». «Узнайте заодно, что будет с его книгами?» – добавлял Поджо.
«Меня до глубины души потрясла и ужаснула смерть Бартоломео де Монтепульчано»29, – писал он Никколи уже в июле 1449 года. Бартоломео был близким другом Поджо, с которым он обследовал монастырские библиотеки в Швейцарии. Одновременно он сообщал о находке в Монте-Кассино: «Я обнаружил книгу Юлия Фронтина “
«Я не смог написать вам из города вследствие и переживаний в связи со смертью моего дорогого друга, и смятения души, вызванного отчасти страхами и отчасти внезапным отъездом папы. Я должен уехать из дома, чтобы устроить все свои дела. Так много надо сделать, что не остается времени не только для писем, но и для того, чтобы перевести дыхание. К тому же это величайшее горе, которое еще больше все омрачает. Вернемся, однако, к книгам».
«Вернемся, однако, к книгам…» Это дает возможность уйти от реальности, от страхов, смятения и боли. «Страна еще не оправилась после чумы, обрушившейся на нее пять лет назад, – писал Поджо в сентябре 1430 года. – Сейчас снова, похоже, на нас надвигается такое же смертоубийство»32. И здесь же: «Вернемся, однако, к нашим делам. Понимаю, что вы имеете в виду в отношении библиотеки». Если нет чумы, то приходит война: «У каждого человека свой смертный час. Даже города обречены на гибель». Далее следует тот же мотив: «Посвятим же себя книгам. Они отвлекут нас от тревог и научат презирать то, чего вожделеют другие»33. На севере могущественный Висконти из Милана собирает армию; флорентийские наемники осадили Лукку; мутит воду в Неаполе Альфонсо; треплет нервы папе император Сигизмунд. А Поджо пишет: «Я давно решил, что буду делать, когда все пойдет так, как того опасаются многие люди, – посвящу себя греческой литературе…»34.
Поджо проявлял осторожность в отношении своих писем, справедливо полагая, что их могут прочесть и посторонние лица. Однако он не скрывал одержимости книгами, его страсть к литературе была подлинной, откровенной и искренней. Она создавала ему то редкостное ощущение, которое не полагалось испытывать папскому чиновнику: ощущение свободы. «Ваш Поджо, – писал он, – может удовлетвориться очень малым, и вы сами это скоро поймете. Я счастлив, когда освобождаюсь для чтения, освобождаюсь от других дел, которые передаю другим. Я стараюсь быть свободным столько, сколько могу»35. Свобода в данном случае не имеет ничего общего с политической свободой, правами человека или возможностью говорить все, что заблагорассудится. Скорее это ощущение внутреннего уединения, ухода от треволнений мира, в который он сам же и пробивался, – ощущение собственного, обособленного и независимого пространства. Для Поджо это ощущение означало погрузиться в чтение древнего текста: «Я счастлив, когда освобождаюсь для чтения».
Поджо больше всего ценил «свободу чтения» в те времена, когда обычные итальянские политические неурядицы становились особенно раздражительными, или когда папский двор переживал очередной кризис, или когда он сам испытывал неприятности, связанные либо с неисполнением честолюбивых замыслов, либо, напротив, с их исполнением, создававшим для него новые опасные обстоятельства. Она пригодилась ему и тогда, когда где-то после 1410 года Поджо36, способный гуманист-писец и папский придворный, занял самый престижный и в то же время самый опасный пост в своей карьере – пост апостолического секретаря злобного, жестокого и коварного Бальдассаре Коссы, избранного папой.
Глава 7 «Яма для ловли лис»
Служить апостолическим секретарем папы – предел желаний куриального чиновника. Поджо было всего лишь чуть более тридцати лет, но благодаря своим способностям он уже поднялся на вершину бюрократии церковной иерархии. А при дворе понтифика в это время кипела бурная деятельность: велись дипломатические переговоры, заключались сделки, обсуждались слухи о вторжении, выстраивались хитроумные схемы борьбы с ересью, обманных политических ходов и двуличных инициатив, ибо Бальдассаре Косса, или папа Иоанн XXIII, как он называл себя, был отменным мастером интриг. Поджо контролировал доступ к понтифику, отбирал и готовил для него ключевую информацию, записывал распоряжения, формулировал политические установки, составлял на латыни проекты посланий князьям и государям. В силу необходимости ему полагалось быть посвященным в самые сокровенные тайны, стратегии и планы хозяина в его отношениях как с двумя соперниками, претендовавшими на святой престол1, так и с императором Священной Римской империи, стремившимся прекратить церковный раскол, с еретиками в Богемии и соседними державами, нацелившимися на территории, принадлежавшие церкви. Простой перечень проблем показывает, какая нагрузка свалилась на голову Поджо.
Тем не менее и при такой нагрузке Поджо нашел время для того, чтобы скопировать своим изумительным почерком три книги Цицерона
Население Рима, мизерная часть прежней численности, проживало разрозненными колониями: одна из них занимала Капитолий, где когда-то стоял внушительный храм Юпитера, другая обитала возле Латерана, императорского дворца, подаренного Константином римскому епископу, третья – вокруг разваливающейся базилики Святого Петра IV века. Между ними простирались пустыри с руинами, лачугами и полями, усыпанными валунами2. Овцы паслись на Форуме. На грязных улицах орудовали бандиты и разбойники. В городе не было никакой промышленности, торговцы бедствовали, не существовало класса ремесленников и бюргеров, обитатели не имели никакого понятия о гражданском достоинстве или гражданских свободах. Единственно серьезным предпринимательством была добыча железа и мраморной облицовки в древних сооружениях для их вторичного использования в церквях и дворцах.
Хотя большинство сочинений написаны Поджо в поздний период жизнедеятельности, видимо, он всегда испытывал душевную боль, вызываемую современной действительностью и отразившуюся в произведениях. Успехи на службе понтифику Иоанну XXIII лишь усугубляли эту боль и будоражили фантазии о бегстве из реальности. Подобно Петрарке, он чувствовал археологическую ностальгию по прошлому, о котором напоминали развалины современного Рима. Капитолийский холм, сетовал Поджо, был когда-то «величавой главой Римской империи, цитаделью всей земли, грозой царей, свидетелем стольких триумфов и властителем стольких наций». Теперь же:
«Как потускнела краса всего мира! Как переменилась! Как испоганилась! Тропы побед заросли лозой, а скамьи сенаторов покрылись навозом… Форум, где римляне принимали законы и избирали магистратов, используется для выращивания зелени к столу и выпаса свиней и буйволов»3.
Грустно смотреть на реликты былого величия. Поджо и его друзья-гуманисты могли лишь представить в воображении, как все было прежде: «Взгляните на Палатинский холм, и перед вами среди бесформенных фрагментов возникнут мраморный театр, обелиски, колоссы-статуи и портики Нерона»4. Но никакое самое богатое воображение не могло вырвать Поджо и его друзей из мерзостей реальной действительности.
А эта реальность в смутные годы правления папы Иоанна XXIII не только лишала Поджо мимолетной свободы, но и порождала отвращение и цинизм. Для него и других папских чиновников составляло немалую трудность сохранить хотя бы намеки на нравственность, служа этому понтифику.
Бальдассаре Косса был на десять лет старше своего апостолического секретаря. Он родился на крохотном вулканическом острове Прочида недалеко от Неаполя. Его аристократическое семейство владело всем островом, где укромные пещеры и хорошо защищенная крепость создавали прекрасную возможность для процветания бизнеса особого рода – пиратства. Это занятие было достаточно опасным: два брата Бальдассаре были схвачены и приговорены к смертной казни. Полезные связи помогли заменить умерщвление тюремным заключением. Противники утверждали, будто молодой Косса принимал участие в семейном бизнесе вследствие привычки не спать по ночам, и это увлечение в какой-то мере определило его взгляды на жизнь и окружающий мир.
Островок Прочида был слишком мал для реализации талантов Бальдассаре. Энергичный и пронырливый, он рано проявил интерес к деятельности, которую мы назвали бы высшей формой пиратства. Бальдассаре изучал юриспруденцию в университете Болоньи – в Италии, и эта наука, а не теология, подготовила его для карьеры в церковной иерархии: он стал доктором и гражданского и канонического права. Во время выпускной церемонии, торжественного и нарядного мероприятия, в ходе которого кандидата триумфально проводят по улицам города, Бальдассаре спросили: «Теперь что ты намерен делать?» Косса ответил: «Буду папой»5.
Косса начинал свою карьеру, как и Поджо, при дворе земляка, неаполитанца Бонифация IX, исполняя обязанности камерария. В этом качестве он курировал торговлю церковными должностями и доходный рынок индульгенций. Он также участвовал в организации чрезвычайно прибыльного мероприятия, называвшегося юбилеем, когда толпы паломников устремлялись в главные церкви Рима для получения юбилейной индульгенции, то есть полного отпущения грехов, избавлявшего от тяжелых испытаний чистилища в загробной жизни. Моментально заполнялись постоялые дворы, трактиры и бордели, запруживались узкие городские мосты, народ истово молился у святых мощей, зажигал свечи, тупо глазел на чудотворные образа и статуи и уезжал домой с любезными сердцу талисманами и сувенирами.
Первоначально юбилейное мероприятие предполагалось проводить раз в сто лет, но спрос на индульгенции оказался настолько велик, а доходность настолько соблазнительной, что периодичность сократили сперва до пятидесяти, затем до тридцати трех, а потом и до двадцати пяти лет. В 1400 году, незадолго до того, как в Риме появился Поджо, в город в связи с наступлением нового века съехалось столь много паломников, что папе пришлось объявить очередную индульгенцию, хотя со времени предыдущего юбилея прошло всего лишь десять лет. Церковь изобретала самые разные способы увеличения доходности, в чем особенно пригодился практический ум Коссы. К примеру, человеку, желавшему получить индульгенцию в Риме и избавить себя от тысячелетних страданий в чистилище, но пугавшемуся дальнего и тяжелого перехода через Альпы, предлагалось внести сумму, равную затратам, которые он понес бы в путешествии, и обратиться за отпущением грехов в определенный храм в Германии6.
Таланты Коссы не ограничивались сферой коммерции. В роли правителя Болоньи он проявил себя как успешный гражданский и военный руководитель и оратор. Он обладал многими качествами – острым умом, красноречием, смелостью, честолюбием, эмоциональностью и неуемной энергией, – отличавшими человека Ренессанса. Но даже и для эпохи кричащих расхождений между религиозной и практической деятельностью Косса, кардинал-диакон Болоньи, был слишком оригинален для того, чтобы носить церковные одеяния. Хотя он и был, как отмечал Бруни, друг Поджо, чрезвычайно одаренным человеком, в нем отсутствовало духовное призвание.
Это противоречие, содержавшееся в его натуре, и объясняет то, что люди относились к нему со смешанным чувством восхищения, страха и подозрительности. Когда 4 мая 1410 года папа Александр V скончался сразу же после встречи с кардиналом-диаконом за обедом в Болонье, в народе поговаривали, будто друг его отравил. Несмотря на подозрения, фракция кардиналов, тяготевшая к нему, избрала его папой взамен усопшего Александра. Возможно, они поступили так из-за боязни. Либо им показалось, что сорокалетний Косса способен покончить с постыдным церковным расколом и нанести поражение соперникам, претендовавшим на престол: настырному испанцу Педро де Луне, провозгласившему себя папой Бенедиктом XIII, и не менее настырному венецианцу Анджело Коррере, наименовавшемуся папой Григорием XII.
Если кардиналы действительно надеялись на то, что Косса прекратит схизму, то они просчитались, и это неудивительно. Раскол продолжался уже более тридцати лет, не поддаваясь попыткам его урегулировать. Каждый из заявителей отлучал от церкви последователей конкурентов, предавая их анафеме. Каждый, прибегая к тактике разбойников с большой дороги, оперировал высокими нравственными принципами. У всех были могущественные союзники, но и существенные стратегические изъяны, мешавшие добиться успеха военными средствами. Каждый из них понимал нетерпимость сложившейся ситуации. Конкурирующие фракции – испанцы, французы и итальянцы, поддерживавшие своих кандидатов, подрывали идею существования единой, универсальной католической церкви. Разыгравшаяся драма борьбы пап ставила под вопрос жизнеспособность всей системы. Создавшаяся ситуация была действительно тревожной, неприятной и опасной. Но кто мог ее разрешить?
Пятнадцать лет назад богословы Парижского университета поставили в монастыре Матюрен большой сундук, призвав всех, у кого есть идеи насчет прекращения схизмы, написать об этом и опустить свои предложения в прорезь, проделанную в крышке. Поступило более десяти тысяч предложений. Проанализировать их поручили пятидесяти пяти профессорам. Ученые мужи свели все идеи к трем основным методам. Первый из них предусматривал одновременное отречение всех «пап» и избрание одного-единственного понтифика. Другой способ был компромиссный, предполагавший арбитраж, в результате которого папой должен остаться один из претендентов. По третьему методу проблему предстояло решать епископам всего католического мира на соборе простым голосованием.
Первые два варианта казались несложными и не требовавшими больших затрат, но они страдали общим недостатком: как и военный захват власти, они были нереальны. Призывы к одновременному отречению имели вполне предсказуемый результат, попытки определить предварительные условия для арбитража привели к бесконечным пререканиям. Оставался последний вариант – соборный. Его поддержал и король Венгрии Сигизмунд, избранный императором Священной Римской империи и, хотя бы условно, склонявшийся на сторону фракции Коссы в Риме.
У коварного понтифика, засевшего в окружении кардиналов и секретарей в языческом мавзолее, перестроенном в неприступный замок Сант-Анджело, не было никакого желания созывать вселенскую ассамблею. Такое собрание только распалит давнюю враждебность к Риму и подорвет его положение. Косса тянул время, приманивая союзников, пополняя казну и строя козни против амбициозного противника на юге, неаполитанского короля Владислава. В конце концов, ему надо же было заниматься неотложными делами, рассматривать ходатайства, выпускать буллы, заботиться о защите папских владений, собирать подати, раздавать должности и индульгенции. Поджо и другие секретари, писцы, аббревиаторы и прочие чиновники двора трудились не покладая рук.
Тупиковая ситуация могла сохраняться неопределенно долго, на что и рассчитывал понтифик, если бы не случилось нечто непредвиденное. В июне 1413 года армия Владислава прорвалась в Рим, грабя дома, храмы и дворцы. Косса со своим двором бежал во Флоренцию, где за него могли заступиться: Флоренция и Неаполь враждовали. Понтифик теперь крайне нуждался в поддержке Сигизмунда, находившегося тогда в Комо, а переговоры показали, что ему помогут только в том случае, если он согласится созвать Вселенский церковный собор.
Косса, припертый к стене, предложил провести собор в Италии, где он мог опереться на союзников, но император отказался, ссылаясь на то, что путешествие через Альпы будет непосильным для престарелых епископов. Собор следует созывать в Констанце, городе, расположенном на его землях, в горах между Швейцарией и Германией на Боденском озере. Хотя идея явно не пришлась по душе понтифику, осенью 1413 года его агентов –
Житель Констанца7, купец Ульрих Рихенталь, пораженный тем, что происходило вокруг него, составил для нас впечатляющую хронику событий. Из его летописи мы знаем, что понтифик преодолевал Альпы с огромной свитой – около шестисот человек. Из других источников8 нам известно, что в свите были такие известные гуманисты, как Поджо Браччолини, Леонардо Бруни, Пьер (Пьетро) Паоло Верджерио, Ченчо Рустичи, Бартоломео Арагацци да Монтепульчано, Дзомино (Созомено) да Пистоя (Созомен Саламанский, греческий историк), Бенедетто да Пильо, Бьяджо Гуаскони. Естественно, что папу сопровождали кардиналы Франческо Дзабарелла, Аламано Адимари, Бранда да Кастильоне, архиепископ Милана Бартоломео делла Капра и его будущий преемник Франческо Пиццольпассо. Папа был бандит, но бандит просвещенный, любивший, чтобы его окружали светлые умы, и предпочитавший, чтобы при дворе дела вершились интеллигентно, в гуманистическом стиле.
Путешествие по горам было нелегким, даже в конце лета. Один раз карета понтифика опрокинулась, и его выбросило в снег. Когда в октябре 1414 года он наконец увидел Констанц и озеро, обрамленное горами, папа посмотрел с кручи вниз и сказал свите, в которой, конечно, находился и Поджо: «Это яма, в которой они ловят лис».
Если бы папе пришлось иметь дело только с итальянской церковной фракцией, то, возможно, он мог быть уверен в том, что ему удастся избежать лисиной западни: как-никак понтифик удерживал бразды правления в Риме уже несколько лет. Однако в Констанц съехались представители всего христианства, недосягаемые и для его патронажа, и для яда: тридцать три архиепископа, около сотни аббатов, пятьдесят настоятелей соборов, триста докторов богословия, пять тысяч монахов и около восемнадцати тысяч священников. Помимо императора и его внушительной свиты, на собор прибыли по приглашению многие другие светские властители или их делегаты: курфюрсты Людвиг фон дер Пфальц и Рудольф Саксонский, герцоги Баварии, Австрии, Саксонии, Шлезвига, Мекленбурга, Лотарингии и Тека, марк-граф Бранденбурга, послы королей Франции, Англии, Шотландии, Дании, Польши, Неаполя, испанских земель и великое множество менее знатных аристократов, баронов, рыцарей, а также адвокатов, профессоров и общественных деятелей. Каждый имел свиту слуг, охранников, поваров и другой челяди. Неординарное событие привлекло орды зевак, купцов, шарлатанов, торговцев ювелирными изделиями и мехами, портных, сапожников, аптекарей, бакалейщиков, писцов, жонглеров, акробатов, уличных певцов и бездельников всех мастей. По оценке летописца Рихенталя, в городе скопилось свыше семисот шлюх, арендовавших собственные дома, не считая тех, кто «обитал в конюшнях или где-либо еще, и частных девиц, которых я не мог счесть»9.
Наплыв в маленький город от 50 тысяч до 150 тысяч человек не мог не вызвать всплеск насилия. Власти пытались бороться с преступностью привычным способом – устраивали публичные казни10. Одновременно они устанавливали определенные правила пребывания и нормы услуг для гостей. К примеру, «каждые четырнадцать дней надлежало менять скатерти, простыни и все, что нуждалось в стирке»11. Определенную проблему создавала организация пропитания для гостей и их лошадей (около 30 тысяч голов), но окружающая местность была плодородной и обеспеченной продуктами, а реки гарантировали своевременный подвоз. Повара разъезжали по улицам с мобильными печками, предлагая булки, крендели и разную выпечку, начиненную мясом. На постоялых дворах и в импровизированных ларьках и палатках можно было заказать и обычные мясные блюда, и дичь, и экзотику: дроздов, кабана, оленину, барсука, бобра, выдру, зайца. Для тех, кто предпочитал рыбу, в изобилии имелись угри, щука, осетр, сарган, лещ, белорыбица, пескарь, сом, бычок, елец, соленая треска и сельдь. «Продавались и лягушки с улитками, – добавляет Рихенталь брезгливо. – Их покупали итальянцы»12.
Бытовые условия пребывания меньше всего беспокоили Коссу. Вопреки его желанию на соборе решили организовать работу и проводить голосование «блоками» наций – итальянцев, французов, немцев, испанцев и англичан, – и это значительно ограничивало как его собственную роль, так и влияние сторонников. Видя, что теряет власть, папа сделал ставку на престижность престола. Если он не может воспользоваться моральным превосходством, то ему по крайней мере принадлежат церемониальные преимущества. Понтифик должен продемонстрировать всей ассамблее, что для них он – не лис из Неаполя, а викарий Иисуса Христа, воплощение духовной святости и мирского величия.
28 октября 1414 года Косса въехал в город на белом коне в белой мантии и белой митре. Четверо бюргеров несли над ним позолоченный балдахин. По бокам шествовали два графа, римский и германский, уцепившись за уздечку. Позади скакал всадник, на седле которого покачивалось древко с огромным зонтом – Рихенталь принял его за шляпу – из ало-золотой парчи. Широченный зонт, под которым могли уместиться три коня, был увенчан золотым набалдашником с золотым ангелом, державшим крест. Затем следовали тоже верхом на конях девять кардиналов – все в длинных красных мантиях, с красными капюшонами на плечах и в широких красных шляпах. Далее можно было заметить большую группу сотрудников курии, в которой был и Поджо, клерков и слуг. Впереди процессии гарцевала цепочка белых коней в красных попонах. На восьми из них перевозился гардероб папы – свидетельство его особой озабоченности своей церемониальной представительностью. Девятый буцефал, на голове которого позванивал колокольчик, нес на спине шкатулку из позолоченного серебра, накрытую красной тканью: к ней были прикреплены два подсвечника с горящими свечами, а внутри ларца, служившего одновременно шкатулкой и склепом, находились Святые Дары – кровь и тело Иисуса Христа.
Первейшей задачей собора было ликвидировать церковный раскол, но ему предстояло разрешить и две другие проблемы. Они касались реформирования управления духовными институтами – эта перспектива тоже не радовала Иоанна XXIII – и подавления ереси. Последняя тема могла принести некоторое удовлетворение попавшему в западню неаполитанскому лису: она предоставляла ему удобное тактическое средство. Переписка, скопированная секретарями для понтифика, свидетельствовала о попытках переместить акцент с церковного раскола и коррупции на человека, имя которого Поджо все чаще и чаще упоминал в официальных документах.
Сорокачетырехлетний Ян Гус, чешский священник и религиозный реформатор, уже давно досаждал церкви. И с кафедры, и в своих писаниях он обличал злоупотребления клириков, осуждал их за алчность, фарисейство и сексуальную развращенность. Непокорный чех клеймил торговлю индульгенциями, называя ее бесстыдной наживой на страхах верующих. Он призывал свою паству не верить ни в Деву Марию, ни в культ святых, не доверять церкви и папе, а признавать только одного Господа. Ян Гус утверждал, что надо полагаться только лишь на Священное Писание.
Мало того, диссидент нападал не только на доктрину, но и на практическую деятельность церкви в момент нараставшего национального самоуправства. Он доказывал, что государство имеет право и даже обязано надзирать за церковью. Миряне могут и должны оценивать действия своих духовных лидеров. (Лучше быть хорошим христианином, чем порочным папой или прелатом – это его слова.) Смертный папа не может претендовать на непогрешимость. Папство есть изобретение человека, слова «папа» нет в Библии. Моральная чистота – признак настоящего священника. «Если он явно прегрешает, то надо считать его по делам врагом Христа»13. И такого человека нужно лишать духовного сана.
Нетрудно понять, почему Яна Гуса отлучили от церкви в 1410 году и почему церковных сановников, собравшихся в Констанце, беспокоил его отказ повиноваться. Оберегаемый могущественными богемскими аристократами, он продолжал выражать опасные взгляды, получавшие все более широкое распространение. Можно понять и то, почему Косса, припертый к стене, решил воспользоваться моментом и переключить внимание собора на Яна Гуса. Чех, которого одновременно боялся и ненавидел церковный истеблишмент, призывал к тому, чего добивались враги Коссы в том же истеблишменте: неповиновения и даже свержения папы, обвиняемого в коррупции. Возможно, это обстоятельство в какой-то мере и объясняет странное обвинение, имевшее хождение в Констанце: Ян Гус якобы обладает экстраординарными способностями читать мысли любого человека, приблизившегося к нему на определенное расстояние14.
Гус неоднократно просил дать ему возможность объясниться перед церковным собором, и его официально пригласили изложить свои взгляды в присутствии прелатов, богословов и светских правителей в Констанце. Чешский реформатор почему-то уверовал в то, что, если ему позволят донести до всех свою правду, то она искоренит невежество и ошибочные представления.
Тем не менее, как человек, обвиненный в ереси, он проявлял осторожность. Ян Гус сам видел, как недавно обезглавили трех молодых людей, двое из которых были его учениками. Прежде чем покинуть Прагу, где он чувствовал себя в безопасности под защитой покровителей, реформатор запросил и получил свидетельство о правоверности от главного инквизитора епархии и гарантии свободного передвижения от императора Сигизмунда. Охранная грамота с большой имперской печатью гарантировала «защиту и безопасность» и требовала, чтобы Яну Гусу позволялось «свободно и безопасно» «передвигаться, пребывать, останавливаться и возвращаться». Богемские дворяне, сопровождавшие его, первыми прискакали к папе и спросили, сможет ли Гус находиться в Констанце без риска подвергнуться насилию. «Если бы он даже убил моего брата, – ответил Иоанн, – и тогда его никто бы не тронул, пока он в городе». С такими гарантиями вскоре после пышного въезда в город понтифика в нем появился и реформатор.
Иоанн XXIII мог только радоваться прибытию в Констанц еретика. Яна Гуса ненавидели и честные и бесчестные церковники. И он, и его соотечественник Иероним Пражский были последователями английского еретика Джона Уиклифа, осужденного еще в прошлом столетии за пропаганду простонародного перевода Библии, приоритетности веры, основанной на Священном Писании, и нападки на обогащение клириков и торговлю индульгенциями. Уиклиф умер в своей постели, чем крайне огорчил врагов, но теперь Вселенский собор принял решение выкопать и удалить его останки из освященной земли. Это не предвещало ничего хорошего и для Яна Гуса.
Несмотря на гарантии, данные папой, собором и императором, чеха почти сразу же подвергли унижению, отказав ему в возможности выступать публично. 28 ноября, через три недели после прибытия в город, его арестовали по приказу кардиналов и заключили в тюрьму доминиканского монастыря на берегу Рейна. Там его заперли в подземелье, куда сбрасывались все нечистоты монастыря. Когда Ян Гус тяжело заболел, он попросил предоставить ему адвоката, но ему ответили: согласно каноническому праву, никто не может выступать в защиту человека, обвиненного в ереси. Предпочел не вмешиваться и император, игнорируя протесты сторонников Гуса в Богемии, возмущенных очевидным попранием гарантий охранной грамоты. Говорили, будто императора смущало то, что он нарушил данное им слово, но английский кардинал успокоил его, сказав: «Еретики верности недостойны».
Если Косса полагал, что преследование Яна Гуса отвлечет собор от проблемы раскола или заставит замолкнуть врагов понтифика, то он ошибся в своих расчетах. Его придворных охватили мрачные предчувствия, а папа продолжал устраивать помпезные представления. Вот как описывал одно из них Рихенталь:
«Когда папа давал свое благословение15, на балкон сначала выходил епископ в митре и с крестом, а за ним следовали еще два епископа в белых митрах, держа в руках две длинные зажженные свечи, которые они ставили в окне. Потом появлялись четверо кардиналов, тоже в белых митрах, иногда их было шестеро, а иногда меньше. Иногда наш владыка король выходил на балкон. Кардиналы и король стояли в окнах. После них появлялся его святейшество папа римский, в самых дорогих мантиях и в белой митре на голове. Под одеяниями на нем была еще одна мантия, а на руках перчатки и массивное кольцо с редким драгоценным камнем на среднем пальце правой руки. Он занимал место в центральном окне так, чтобы все хорошо его видели. Затем выходили певцы, все с горящими свечами, занимая места позади него, и балкон начинал сиять, словно его охватил огонь. Епископ приближался к папе и снимал с него митру. Тогда папа начинал нараспев читать благословение…»
Однако то, что происходило не на глазах завороженной публики, было далеко не столь благостным. Хотя папа и продолжал председательствовать на сессиях, он потерял контроль над направленностью обсуждений, а император Сигизмунд, прибывший в Констанц 25 декабря, вовсе не проявлял желания его спасать.
У Коссы тем не менее еще оставались союзники. Когда на сессии 11 марта 1415 года завязалась дискуссия о том, как все-таки избрать единого папу для всей церкви, поднялся архиепископ Майнца и заявил, что не подчинится никому, кроме Иоанна XXIII. Однако сколько-нибудь массовой поддержки не было. Патриарх Константинополя в ответ на заявление архиепископа воскликнул:
Лис понимал, что западня вот-вот захлопнется. Констанц для него оказался опасным. Ему становилось тревожно. Он хотел перенести сессии собора куда-нибудь в более подходящее место. Король возражал. Городской совет поспешил заверить понтифика: «Если Его Святейшество не чувствуют себя в безопасности, то она будет усилена, и бюргеры уберегут его от всего мира, если даже злосчастье заставит их съесть своих детей»16. Косса, давший не менее экстравагантные и пустые обещания Яну Гусу, не был удовлетворен. 20 марта 1415 года около 13:00 пополудни он бежал17. Закутавшись в серый плащ с капюшоном и надев серую монашескую сутану, чтобы никто его не узнал, папа ускакал через городские ворота. Его сопровождали лучник и еще два человека, также закутанные в плащи. Вечером и ночью город тайно покинули все приверженцы понтифика, включая слуг и секретарей. Скоро стало ясно: папы Иоанна XXIII больше не существует.
Недоброжелатели Коссы, выследившие, что он бежал в Шаффхаузен и укрылся в замке союзника, подготовили против него обвинительный акт. Папу и там настигли угрожающие слухи, сторонники начали его покидать, и он снова пустился в бега. С ним, очевидно, был и весь его двор, в том числе и апостолический секретарь Поджо. «Члены курии сопровождали его в унынии и полном замешательстве, – писал один из хронистов18. – Бежал папа, и с ним бежал весь его персонал, хотя никто за ними и не гнался». Наконец человек, укрывавший беглеца, под нажимом императора выдал своего неудобного гостя, и злосчастного понтифика взяли под стражу.
Ему предъявили семьдесят обвинений19. Собор, проявляя заботу о нравственности и спокойствии паствы, отвел шестнадцать самых скандальных обвинений – и они так и не были раскрыты, – инкриминировав папе только лишь симонию, педерастию, изнасилование, инцест, пытки и убийство. Его обвинили также в отравлении предшественника. Однако самым гнусным и тяжким преступлением церковники, припомнив о древней борьбе с эпикурейством, посчитали то, что папа утверждал, в том числе и в разговорах с уважаемыми людьми, будто не существует ни жизни после смерти, ни воскрешения и будто душа человека умирает вместе с телом, как у зверя.
29 мая 1415 года папу низложили. Заимствованное из перечня официальных папских имен прозвание Иоанн XXIII освободилось для нового обладателя, но лишь более чем через пять столетий очередной понтифик – Анджело Ронкалли – в 1958 году отважился принять его.
Вскоре после низложения Коссу на короткое время заключили в тюрьму замка Готтлибен-на-Рейне, где уже больше двух месяцев томился Ян Гус, закованный в цепи и умирающий от голода. Неизвестно, встречались ли в узилище папа и еретик. Что касается Поджо, то он наверняка уже расстался со своим хозяином20. Все бывшие служащие осужденного папы были уволены, а узника перевели в другое место: там его окружали немецкоязычные стражники, и он мог общаться с ними только жестами. Изолированный от мира, он сочинял стихи о суетности и бренности человеческого существования.
Люди папы неожиданно оказались не у дел. Некоторые из них успели пристроиться на службу к прелатам и князьям, находившимся в Констанце. Но Поджо оставался безработным, пассивным наблюдателем событий, к которым уже не имел никакого отношения. Он не уезжал из города, но мы не знаем, был ли он там, когда Гуса привели на собор только для того, чтобы надругаться и орать на него, как только он пытался заговорить. 6 июля 1415 года на торжественной церемонии в соборе Констанца его лишили духовного сана. На голову ему надели круглую бумажную корону высотой почти восемнадцать дюймов с изображением трех дьяволов, разрывающих человеческую душу. Затем Гуса, все еще в оковах, провели мимо костра, в котором горели его книги, и тоже сожгли. Чтобы не осталось никаких следов, палачи раздробили обугленные кости, выбросив их в Рейн.
Не имеется никаких свидетельств, по которым можно было бы судить о том, что думал сам Поджо об этих событиях, в которых он принимал определенное участие в роли папского бюрократа, вынужденного помогать функ-ционированию системы, по его же собственному мнению, насквозь извращенной и порочной. Безусловно, Поджо подверг бы себя серьезной опасности, если бы попытался высказаться по поводу казни: он все же был слугой папства, посрамленного Яном Гусом. (Через столетие Лютер, не менее страстный противник папства, отметил: «Все мы гуситы, даже не подозревая об этом».) Однако спустя несколько месяцев, когда гнев церковников обрушился на сподвижника Яна Гуса – Иеронима Пражского, также обвиненного в ереси, Поджо не смог промолчать.
Убежденный реформатор веры, имевший ученые степени Парижского, Оксфордского и Гейдельбергского университетов, Иероним был и превосходным оратором. Его речь, произнесенная в свою защиту 26 мая 1416 года, произвела огромное впечатление на Поджо. «Должен признать, – писал он другу Леонардо Бруни, – что мне еще не приходилось видеть, чтобы кто-либо еще, кроме него, в отстаивании своей правоты в судебном процессе, тем более в процессе, от исхода которого зависит твоя жизнь, был так близок к образцам античного красноречия, которыми мы восхищаемся». Поджо прекрасно понимал, что рискует, но папский чиновник был все-таки и увлекающимся гуманистом:
«Изумительно было следить за подбором и игрой слов, за тем, с каким бесстрастным выражением лица, хладнокровием и убедительностью он отвечал своим противникам21. Его манера выражать свои мысли была настолько захватывающей, что стоит задуматься над тем, почему такой благородный и превосходный ум впал в ересь. В отношении последней у меня не может не быть сомнений. Однако эта проблема слишком далека от меня, и я не вправе выносить решения по таким важным делам. Я уступаю ее мнению тех, кто умнее меня».
Эта благоразумная оговорка не успокоила Бруни. «Я должен предупредить вас, – ответил он Поджо, – что вам следует писать на такие темы поосторожнее».
Что же побудило Поджо, обычно избегавшего реально опасных ситуаций, написать другу в столь откровенном тоне? Отчасти, видимо, сказалась трагичность того, что он увидел: послание датировано 30 мая 1416 года, днем казни Иеронима Пражского. Поджо писал под впечатлением от жуткого зрелища сожжения человека, отображенного для истории хронистом Рихенталем. Когда тридцатисемилетнего Иеронима вели к месту, где сожгли Яна Гуса и где ему предстояло сгореть, он декламировал Символ веры и пел литанию. Никто не слышал исповеди Гуса. Когда костер вспыхнул, он вскрикнул и умер почти сразу. По свидетельству Рихенталя, смерть Иеронима была мучительнее: «Он прожил в огне дольше, чем Гус, и кричал страшно, ибо он был плотнее и крепче телом и с большой, густой, черной бородой»22. Возможно, эти страшные крики и повлияли на Поджо, побудили его взяться за перо.
Незадолго до казни еретика Поджо, страдавший от ревматических болей в руках (серьезная помеха для писца), ездил подлечиться прославленными целебными водами Бадена. Добраться туда из Констанца было нелегко: двадцать четыре мили по Рейну до Шаффхаузена, где в свое время укрывался папа, потом – из-за того что река здесь начинала устремляться вниз по скалам – десять миль пешком до замка Кайзерштуль. Отсюда Поджо мог полюбоваться каскадом водопадов и их громовым шумом, напоминавшим ему, возможно, о классических описаниях Нила.
В Бадене Поджо, наверное, впервые в жизни испытал настоящее потрясение, посетив купальни. «И старые и молодые женщины на виду у мужчин шли в воду нагими, демонстрируя свои интимные прелести и ягодицы», – писал он другу во Флоренцию23. Между мужской и женской купальнями было нечто вроде решетки, но это разделение было минимальное и условное. «Там имелось множество окошек, – сообщал Поджо приятелю. – Возле них собирались купальщики, выпивали, разговаривали, рассматривали и трогали друг друга, словно у себя дома».
Поделиться книгой: