Помоги проекту - поделись книгой:
Читали ли Вы книгу Эллиота Рузвельта «Его глазами»? Если нет — прочтите; особенно интересна глава о Тегеранской конференции…
Я прочла 5 рассказов из книги «В темных аллеях»[32] — только 5, т. к. она была у меня в руках всего 15 минут. Один из этих рассказов, «Красавица», меня очаровал; зато остальные четыре не понравились до отвращения — так что при встрече готовьтесь к спору… Но самое приятное, что я позволяю себе иногда, — это чтение «Русской Старины»[33], любого тома, с любого места. Читали ли Вы когда-нибудь этот журнал — взасос, до бесчувствия? «Екатерина и Дидро»[34] — никому не нужно — и не оторваться.
25/IX 47.
Дорогой Алексей Иванович.
Я уже давно собиралась писать Вам, чтобы побудить Вас появиться и рассказать хоть немного — что с Вами? где Вы? здоровы ли? отчего исчезли? А теперь у меня и дело к Вам и поэтому очень, очень прошу Вас: позвоните — и дозвонитесь! — мне в субботу или в первую половину дня в воскресенье.
1/III 48.
Дорогой Алексей Иванович.
Спрашиваю Ваню, спрашиваю Тамару Григорьевну — ни у кого никаких вестей от Вас или о Вас. А меня сильно беспокоит и здоровье Ваше и все обстоятельства.
Я живу все так же — нет, чуточку светлее, потому что стала получать зарплату, а это сильно способствует ободрению[36]. Жму руку и жду вестей.
21 июля 1948. Москва.[37]
Дорогой А. И. Вчера меня вызвал Ступникер и, обращаясь ко мне как к Вашему представителю в Москве, сообщил, что сборник Ваш пойдет в Библиотеке[38] и притом в следующем странном составе: «Новенькая», «Буква „Ты“», «Честное Слово», «Трус»… Два лучшие рассказа: «На ялике» и «Маринка» — для них «под вопросом», т. к. они слишком о первых годах войны… Он просит добавить страниц 25. Мое скромное мнение, что надо отстоять хотя бы «На ялике» и предложить на выбор еще 3 рассказа. Действуйте скорее, а то у меня обрывают звонки.
Ленинград. 30.VII.48.
Дорогая Лидия Корнеевна!
Спасибо за добрые вести и простите, что не сразу ответил Вам: был болен. Ступникеру я написал, но, по правде сказать, не очень верю в серьезность их намерений относительно сборника.
С чего вдруг такая спешка? Вы мне писали зимой, что Ступникер в разговоре с Вами неодобрительно отозвался о моих рассказах. Что же его могло вдруг заставить изменить мнение?
В письме своем я дал ему понять, что Вы не являетесь моим чрезвычайным и полномочным послом, аккредитованным в «Огоньке»*, и просил не эксплуатировать чрезмерно Вашу любезность.
Как разрешились Ваши сомнения относительно вице-президентского места в Детской комиссии?
_____________________
*На днях я получил письмо от Т. П. Карасевой, которая пишет, что Вы работаете в «Огоньке». Полагаю, что это ошибка. Этак кто-нибудь и про мистера Смита скажет, что он работает в Верховном Совете СССР.
9/VIII 48.
Дорогой Алексей Иванович. Прежде всего, позвольте дружески побранить Вас. Ведь мне нисколько не было тягостно являться Вашим представителем в «Огоньке». Наоборот, я гордилась тем лестным — хотя и необоснованным — званием, в какое меня облекло воображение Ступникера. Если я писала Вам в открытке, что они обрывают мне звонки, — то не как жалобу, а только чтобы побудить Вас ковать железо, пока горячо. Вы же, разоблачив меня перед Ступникером, лишили меня возможности следить за всеми перипетиями дела, которое меня интересует, и содействовать его осуществлению в меру моих сил… К тому же Вы не написали мне, что же Вы ответили Ступникеру? Какие рассказы рекомендовали включить в книгу? А мне хотелось бы это знать.
Далее: не все ли Вам равно, почему Ступникер сначала хаял Ваши рассказы, а теперь стремится их издать? За переменами его литературных вкусов нам с Вами все равно не уследить. Печатал бы — а почему? — бог с ним!
Ваше критическое отношение к сведениям обо мне, исходящими от Тат. Павл.[39], весьма оправдано: я в «Огоньке»
Из Детгиза получила на днях очередную мерзость насчет Герцена[41]. По-видимому, предстоит судиться, но пока я не хочу об этом думать, чтобы не мешать себе к сроку окончить Маклая.
Ну, что же еще? С помощью Сусанны Михайловны[42] я приобрела несколько листов звуконепроницаемого картона и завтра придет столяр, чтобы наколотить его на стену (смежную с кухней) и на дверь. Мне не терпится поскорее проверить, правда ли, что наступит тишина… Сяду в тишине и, как Пруст в пробковой комнате, начну писать Роман моей жизни в XIX томах… Но у Пруста были деньги.
Простите, я очень устала. Жду Вашего письма — подробного о трудах и днях и о гриппе.
Ленинград 4.IX-48.
Дорогая Лидия Корнеевна!
Как всегда, должен просить извинения: задержался с ответом на Ваше письмо.
Объясняется это тем, что в середине прошлого месяца я собирался в Москву, рассчитывал свидеться с Вами. Поездка не состоялась, не состоялось и письмо.
А мне следовало поблагодарить Вас. Вероятно, Вашим хлопотам и заботам я обязан, что в огоньковском сборнике моем остался рассказ «На ялике».
Ступникер мне писал, что книжка пошла в производство и что окончательный состав ее такой: «Новенькая», «На ялике», «Долорес», «Честное слово», «Буква „ты“», «Трус».
Почему «Долорес» — я не знаю.
Это мои торговые дела. Что касается чисто литературных, то они идут своим порядком, — следовательно, медленно и достаточно бестолково.
Впрочем, работаю я в этом году гораздо больше, чем в прошлом. Шестой месяц состою председателем местной ячейки общества трезвости — это не могло не сказаться — если не на результатах работы, то, во всяком случае, на темпах ее.
16/IX 48.
Дорогой Алексей Иванович. Радуюсь, что книжка в производстве. Почему «Долорес»? Не знаю. В том списке рассказов, который представила Ступникеру я, ее не было. Ступникер спросил меня, что включить лучше: «Маринку» или «Долорес»? Я отвечала «Маринку». Вероятно, поэтому он включил «Долорес».
Но ведь это не важно, милый друг, т. к. «Долорес» — тоже очень хороший рассказ, хотя «Маринку» я люблю задушевнее. Я помню, как я плакала над нею в Ташкенте. Это было письмо из Ленинграда и письмо от Вас[43].
«На ялике» действительно удалось отстоять мне — и я горжусь.
Ступникер, мне кажется, принадлежит к типу тех многоопытных и малопонимающих работников, к которому принадлежит, например, наш друг Алянский.
Мы с Люшей по-прежнему вдвоем в квартире. Наши в Переделкине — и это отлично, т. к. звуконепроницаемость картона, набитого на стену, оказалась чистейшим мифом, блефом, и я пользуюсь последними неделями счастья, когда и проницать нечему. Люша очень занята, но, тем не менее, помогает мне во всем, потому что она по натуре крошка Доррит… Тамара Григорьевна вернулась из Переделкина, слегка посвежевшая, но такая же усталая и, в сущности, сквозь оживление, грустная. Она погружена в свое обычное состояние: т. е. в безнадежные попытки пробиться к какой-нибудь
Мои дела всюду плохи, крайне плохи, и я не пойму, как перенесу зиму, если мне не удастся отдохнуть хоть 2 недели. Впрочем, ведь это часто кажется, что не перенесешь чего-нибудь, — ан глядь и перенесешь.
Миклуху я сдала и жду приговора. С Герценом — скандально и нудно.
Ленинград. 25.X.48 г.
Дорогая Лидия Корнеевна!
Только что получил Вашу открытку. С огорчением узнал, что Вы опять хвораете. Когда же Вы возьметесь за свое здоровье, когда у Вас отпуск и как думаете использовать его? Вероятно, вопрос этот
А подлецами я обозвал этих товарищей только потому, что они действительно подлецы.
Зная стиль работы наших издательств, я
Ни корректуры, ни денег, ни договора, ни авторских экземпляров, ни даже ответа на свое письмо я не получил. Вчера я видел книжку (мне прислала один экземпляр Т. П. Карасева)[45]. Я только бегло проглядел ее — и уже отравлен огорчениями. Опечаток в этой книжке больше, чем положено ей по ее карликовым размерам. И опечаток самых грубых, дурацких. Уже «Л. Белых»[46] заставило меня заскрежетать зубами. А когда в «Букве „Ты“», где каждая строка диалога ответственна и обязательна, я на первой же странице наткнулся на нелепый повтор одной и той же реплики («Да не ты, а я!» вместо — «Да не я, а буква я!») — мне стало совсем тошно.
Ну, что ж, — теперь ничего не поделаешь!.. Все-таки Ступникера я выругаю, конечно.
А Вас я сердечно благодарю за успешное завершение посольской миссии, за все хлопоты и за проявленное Вами настырство.
Относительно поездки в санаторий — подумайте (впрочем, особенно и не думайте, а поезжайте, и все тут). Напишите мне, сколько нужно на путевку, и, как только я буду при деньгах, я сразу вышлю Вам эту сумму.
Вас же я попрошу — при случае — зайти еще раз (надеюсь, в последний раз!) в «Огонек» и взять по прилагаемой доверенности 50 экземпляров моего сборничка. Спешить с этим особенно не надо, будет оказия — пришлете, а то я и сам их у Вас заберу.
Поправляйтесь Лидия Корнеевна! Пишите!
30/X 48.
Дорогой Алексей Иванович. Ну вот я сижу вечером у себя за столом, совершенно как
Если же вдруг окажется, что я в смысле денег прогораю, — непременно попрошу разрешения запустить руку в Ваш кошелек.
Что Вам сказать о Ступникере? Я устала от стиля работы наших издательств… Все редакции почему-то считают, что чем реже автор видит свое произведение, чем меньше прикасается к нему — тем лучше. Сейчас в Географгизе выходит Миклуха; мне не прислали ни гранок, ни сверки; дали верстку на 3 часа, предупредив, что трогать ничего нельзя. Мое литературное имя — Лидия Чуковская; там печатают Л. К. Чуковская, и никакие мои мольбы и протесты не помогают. Я говорю, что я не Л. Н. Толстой, что это — не собрание сочинений, — тщетно: «у нас в серии принято так» и баста… На днях мы с Т. Г. читали верстку книги Сусанны Михайловны[47]; напрасны были наши требования дать нам оригинал или хотя бы корректорский экземпляр… С Вашей книгой еще глупее. Ступникер просил меня составить список рассказов; я составила; он все равно сделал на 80 % по-своему. Почему было не поручить мне предисловия или хотя бы показать его мне? Тогда Белых остался бы Григорием. Если трудно было послать корректуру Вам — то ведь я сижу тут же в доме!
— Помилуйте, какие корректуры Алексею Ивановичу! — сказал мне Ступникер. — Ведь у нас — газета!
— А мне почему не дали?
— Мы хотели сделать Вам сюрприз! Положить на стол готовую книжку.
Этакая дурацкая галантность!
С доверенностью я еще в «Огонек» не ходила; пойду в понедельник непременно и сразу же напишу Вам о результате. Но неужели Вы до сих пор не получили авторских? Галантный Ступникер уверял, что 10 экз. давно посланы…
Однако отвлекитесь на минуту от опечаток и обрадуйтесь тому, что «На ялике» и «Буква „Ты“» и «Долорес» напечатаны в 150 тысячах экземпляров… Я рада — весьма.
Портрет Ваш очень хорош и очень похож. Правда, Ваня утверждает, что Ваша красота на карточке преувеличена, что по такой карточке заочно невесту искать можно, — но это он из зависти.
Дело с Герценом на мертвой точке. Детгиз молчит в ответ на мою последнюю ноту. Я бы хотела, чтобы он промолчал вплоть до моего возвращения из отпуска — сейчас у меня нет сил реагировать на ту жабу, которую они несомненно скоро преподнесут мне.
Ленинград. 28.XI.48 г.
Дорогая Лидия Корнеевна!
Рад был получить Ваше письмо. Рад был узнать, что Вы наконец отдыхаете, что в санатории хорошо, что Вы — хозяйка своего времени и что здешняя обстановка Вам нравится.
Вы приглашаете меня приехать в Малеевку — спасибо. Но боюсь, что не выйдет с этим. Кроме всего прочего, пугает меня светское общество и светская атмосфера, которая там царит. Нам бы попроще что-нибудь. Да ведь и не соберешься быстро-то. Приедешь, а там только Ваши следы на снежных дорожках, а в гостиной — одни ордена и ленты.
Вообще же отдохнуть и подлечиться следует. Работаю — без радости, с натугой, а часто и с отвращением.
«Огоньки», как и следовало ожидать, надули меня: заплатили по 1200 р. за лист, с непостижимой дотошностью подсчитав все тиражи предыдущих изданий моих рассказов и выведя из этого, что больше 40 % я получить не имею права.
Экземпляры (авторские) они мне прислали. А Вашей посылки я — увы — не получил. Надеюсь, рано или поздно она все-таки доберется до меня. Во всяком случае, очень благодарен Вам за Ваши труды и заботы.
Александру Иосифовну видел вчера — на отчетно-выборном собрании в Союзе Писателей. Результаты выборов очень приятные — для меня во всяком случае. Забаллотированы были буквально все, кого я вычеркнул из избирательного списка: в том числе Гр. Мирошниченко, Н. Григорьев и другие подобные.
Третьего дня в Союзе был вечер, посвященный памяти Татьяны Александровны Богданович. Зал был переполнен. Было очень много молодежи, студентов-герценовцев.
Софья Ангеловна Богданович (которую я перед этим не видел 10 с лишним лет) много расспрашивала меня о Вас и просила кланяться Вам.
С воспоминаниями о Татьяне Александровне выступал академик Тарле. В президиуме же сидели две внучки покойной Татьяны Александровны — очень шустрые девочки 9 и 12 лет.
Евгений Викторович говорил очень хорошо, умно и растроганно и, между прочим, несколько раз повторил, что Татьяна Александровна ненавидела всяческий
— Мамочка, а кто
Ленинград. 15.II.49.
Дорогая Лидия Корнеевна!
Что касается меня — то я лишь несколько дней тому назад вернулся из Петрозаводска, где пробыл больше 2-х недель. Поездкой очень доволен. Много где побывал и много чего повидал. Весной, если позволят обстоятельства, собираюсь погостить в этих местах подольше. Давно уже в планах моих (и даже в мечтах) стоит одна затея: написать книжку о работниках лесопильного завода — где-нибудь на нашем Севере, в Карелии или в Поморье.
К сожалению, здоровье то и дело выводит меня из строя и длительные путешествия мне не по силам. Впрочем, тут, кроме себя самого, и винить некого. Последние два месяца вел себя, мягко выражаясь, неделикатно. Выражаясь точнее: выпивал.
Работаю непростительно мало.
Пишу об этом в покаянном тоне, из чего при желании можно сделать некоторые обнадеживающие выводы.
Вчера вечером мне звонил А. Ф. Пахомов и сообщил, что в Центральном Комитете партии понравилась будто бы моя книжка «Большая стирка»[48]. Что оттуда будто бы звонили в Детгиз и рекомендовали издать книжку большим тиражом.
Насколько это верно — не знаю, но автору, не избалованному чрезмерными похвалами, приятно, если даже похвала эта только померещилась.
Кстати, что делается сейчас в Детгизе? Кто там работает? Все те же? Камир, Компаниец — там?
Пишите же, пожалуйста, дорогая Лидия Корнеевна!
Поделиться книгой: