Арабская поэзия средних веков

* * *

В этих землях не внемлют призывам моим — Или я разговаривал с глухонемым? Разве здесь не друзья мои? Разве не тут Я всегда находил и ночлег и приют? Так любовно и радостно так не меня ли Здесь когда-то в шатрах дорогих принимали? Я беспомощен — или не видите вы, Что уже я не в силах поднять головы? И боюсь, погружаясь в кромешную бездну, Что в беспамятстве черном навеки исчезну… А когда-то несчастных, врага поборов, Я от смерти спасал, от беды и оков. А когда-то, успехом и славой увенчан, Я любил полногрудых и ласковых женщин. И блаженство я с ними познал в изобильи. Как стремились ко мне, как на зов мой спешили! Но я знаю, что друга не жалко им бросить, Если друг обнищал и в кудрях его проседь… Как бурлила отважная молодость в жилах, А теперь я ни встать, ни одеться не в силах. Если б сразу из плоти мне вырваться тленной, Но душа покидает меня постепенно. И здоровье мое, и успех постоянный Заменили внезапно кровавые раны. Ждет чего-то, кто беден, кто стар и кто сед,— Лишь из мрака загробного выхода нет.

* * *

Предателем судьбу я называл не зря,— Повсюду рыскает, лишь подлости творя. Она разрушила и царство Зу-Рияша, Владенья йеменского славного царя. Она безжалостно людей к востоку гонит, Все хочет истребить — и земли и моря, Воздвигла груды гор пред Гогой и Магогой, Чтоб к свету путь закрыть, когда взойдет заря.

* * *

О, если б вы родным пересказать могли б, Как на чужбине я, покинутый, погиб, Как тяжко я страдал и мучился вдали От дома своего и от родной земли! На родине легко я умирал бы, зная, Что неизбежно жизнь кончается земная, Что даже из царей не вечен ни один, И только смерть одна — всевластный властелин. Но страшно погибать от грозного недуга, Когда ни близких нет, ни преданного друга. О, если бы, друзья, мне раньше встретить вас! Тогда покинутым я не был бы сейчас… Нам быть соседями — друзьями стать могли б: Мне тоже здесь лежать, пока стоит Асиб. Я в мире одинок, как ты — во мраке гроба… Соседка милая, мы здесь чужие оба. Друг друга мы поймем, сердца соединим,— Но вдруг и для тебя останусь я чужим? Соседка, не вернуть промчавшееся мимо, И надвигается конец неотвратимо. Всю землю родиной считает человек — Изгнанник только тот, кто в ней зарыт навек.

* * *

Нет, больше не могу, терпенье истощилось. В душе моей тоска и горькая унылость. Бессмысленные дни, безрадостные ночи, А счастье — что еще случайней и короче? О край, где был укрыт я от беды и бури,— Те ночи у пруда прекрасней, чем в Укури. У нежных девушек вино я утром пью,— Но разве не они сгубили жизнь мою? И все ж от влажных губ никак не оторвусь — В них терпкого вина неповторимый вкус. О, этот аромат медовый, горьковатый! О, стройность антилоп, величье древних статуй! Как будто ветерка дыханье молодое Внезапно принесло душистый дым алоэ. Как будто пряное я пью вино из чаши, Что из далеких стран привозят в земли наши. Но в чаше я с водой вино свое смешал, С потоком, что течет с крутых, высоких скал, Со струями дождя, с ничем не замутненной Прозрачной влагою, душистой и студеной.

* * *

Прохладу уст ее, жемчужин светлый ряд, Овеял диких трав и меда аромат — Так ночь весенняя порой благоухает, Когда на небесах узоры звезд горят…

* * *

Друзья, мимо дома прекрасной Умм Джундаб пройдем, Молю — утолите страдание в сердце моем. Ну, сделайте милость, немного меня обождите, И час проведу я с прекрасной Умм Джундаб вдвоем. Вы знаете сами, не надобно ей благовоний, К жилью приближаясь, ее аромат узнаем. Она всех красавиц затмила и ласкова нравом… Вы знаете сами, к чему толковать вам о нем? Когда же увижу ее? Если б знать мне в разлуке О том, что верна, что о суягном помнит своем! Быть может, Умм Джундаб наслушалась вздорных наветов И нашу любовь мы уже никогда не вернем? Испытано мною, что значит с ней год не встречаться: Расстанься на месяц — и то пожалеешь потом. Она мне сказала: «Ну чем ты еще недоволен? Ведь я, не переча, тебе потакаю во всем». Себе говорю я: ты видишь цепочку верблюдов, Идущих меж скалами йеменским горным путем? Сидят в паланкинах красавицы в алых одеждах, Их плечи прикрыты зеленым, как пальма, плащом. Ты видишь те два каравана в долине близ Мекки? Другому отсюда их не различить нипочем. К оазису первый свернул, а второй устремился К нагорию Кабкаб, а дальше уже окоем. Из глаз моих слезы текут, так вода из колодца По желобу льется, по камню струится ручьем. А ведь предо мной никогда не бахвалился слабый, Не мог побежденный ко мне прикоснуться мечом. Влюбленному весть принесет о далекой любимой Лишь странник бывалый, кочующий ночью и днем На белой верблюдице, схожей и цветом, и нравом, И резвостью ног с молодым белошерстым ослом, Пустынником диким, который вопит на рассвете, Совсем как певец, голосящий вовсю под хмельком. Она, словно вольный осел, в глухомани пасется, Потом к водопою бежит без тропы напролом Туда, где долина цветет, где высоки деревья, Где скот не пасут, где легко повстречаться с врагом. Испытанный странник пускается в путь до рассвета, Когда еще росы блестят на ковре луговом.

* * *

Мир вам, останки жилища! Но разве знавали Мир нежилые развалины с пеплом в мангале? Мир только там, где, не ведая горя, живут, Там, где не знают бессонницы, страха, печали. Где оно, счастье, когда после радостных дней Месяцы, долгие, словно века, миновали? Сальма жила здесь когда-то. С тех пор пролилось Много дождей на пустое жилище в Зу Хале. Помню, как Сальма глядела на эти поля, За антилопой следя, убегающей в дали. Мнится, что в Вади аль-Хузаме встретимся вновь Или в Рас Авале, где мы порой кочевали. Помню, блестели ночами зубов жемчуга, Шею газели моей жемчуга обвивали. Ты говоришь мне, Басбаса, что я постарел, Что для любовной утехи пригоден едва ли? Лжешь! Чью угодно жену я могу обольстить, Но на мою никогда еще не посягали. Ночью и днем обнимал я подругу свою С телом прекрасным, как будто его изваяли, С ликом, сияющим ночью на ложе любви, Словно дрожащий огонь в золоченом шандале. Твердые груди ее, словно две головни, Жаром дыша, под моею рукою пылали. Нежными были ланиты ее, как твои. Встав, мы одежду на ложе порой забывали. Мне уступала она без отказа, когда С плоти ее мои руки одежду срывали. Из Азруата я крался в пустыне за ней, В Ятрибе племя ее я застал на привале. Я подобрался к шатру, когда звезды зажглись, Словно огни путевые в полуночной дали. Как подымаются в чистой воде пузырьки, Люди в жилище один за другим засыпали. Сальма сказала: «Проклятый! Погубишь меня! Рядом родные и стража. Мы оба пропали!» Я отвечал ей: «Всевышним клянусь! Не уйду! Пусть меня рубят мечами из кованой стали!» Стал лицемерно ее успокаивать я: «Тихо вокруг, даже стражники все задремали». И снизошла и обнять разрешила свой стан — Тонкую ветвь, на которой плоды созревали. С ней мы поладили, шепот наш ласковым стал, И покорилась, хотя упиралась вначале. Так мы сошлись. Но ее ненавистный супруг Что-то заметил, хоть прочно не замечали, Стал он хрипеть, как верблюд, угодивший в петлю, Стал мне грозить, но таких храбрецов мы встречали. Что мне бояться? И спать я ложусь при мече, Синие стрелы всегда под рукою в колчане, Их острия, словно зубы ифрита, остры, Недруг мой слаб. Не смутить нас пустыми речами. Жалкий бахвал ни мечом не владел, ни копьем. Сальма постигла бесплодность его причитаний И поняла, что супруг ее трус и болтун, Сердце ей страсть затопила, я стал ей желанней, Раны верблюдицы так затопляет смола. Где вы, прекрасные девы из воспоминаний? Вы — как ручные газели в покоях дворца. К белым шатрам я не раз приближался в тумане, Девушек, негой охваченных, там заставал, Были они пышногрудые, тонкие в стане. Их красота и достойных сбивала с пути, Многих сгубили они, эти нежные лани. В страхе иных я отверг, а ведь были всегда По сердцу мне и любви моей часто желали! Разве, любовью влеком, не седлал я коня, Трепетных дев не ласкал, чьи браслеты бряцали? Разве в сражении не ободрял я друзей, Целый бурдюк не высасывал в винном подвале? Разве не мчался я на сухопаром коне, Разве за мною в набег удальцы не скакали? Ранней порою, когда еще птиц не слыхать, Только дождинки и росы на травах сверкали, Мы появлялись на пастбищах наших врагов, Копья нам путь к этим влажным лугам преграждали, Конь подо мной мускулистый, поджарый, гнедой, Крепкий, как ткацкий станок, словно отлит в металле. Мы антилоп всполошили, чьи гладки бока, А через бедра полоски, как на покрывале. Издали стадо — совсем как табун лошадей, Спины в подпалинах, как чепраки, замелькали. Коротконосый, рогатый вожак впереди, Длинный хребет — как струна. То летит не стрела ли? Вскачь я пустил своего скакуна. Догоняй! И антилопы одна за другою отстали. Кажется мне: но коня оседлал я — орла, Кажется: крылья широкие тень распластали. Кролика в Неджде орел на заре закогтит, Если с лисицей не встретится в авральской дали. Птичьи сердца высыхают в орлином гнезде, С виду они как сушеные финики стали. Если б желал я покоя, молил бы богов, Чтобы они мне немножечко денег послали. Но ведь стремлюсь я к иному: мне славу подай! Я ведь из тех, кто с рожденья мечтает о славе. Душу живую несчастия не сокрушат, В лучшее верит она и надеяться вправе.

* * *

Слезы льются по равнинам щек, Словно не глаза — речной исток, Ключ подземный, осененный пальмой, Руслом прорезающий песок. Лейла, Лейла! Где она сегодня? Ну какой в мечтах бесплодных прок? По земле безжизненной скитаюсь, По пескам кочую без дорог. Мой верблюд, мой спутник неизменный, Жилист, крутогорб и быстроног. Как джейран, пасущийся под древом, Волен мой верблюд и одинок. Он, подобно горестной газели, У которой сгинул сосунок, Мчится вдаль, тропы не разбирая, Так бежит, что не увидишь ног. Не одну пустынную долину Я с тревогой в сердце пересек! Орошал их ливень плодоносный, Заливал узорчатый поток. В поводу веду я кобылицу, Ветер бы догнать ее не мог, С нею не сравнится даже ворон, Чей полет стремительный высок, Ворон, что несет в железном клюве Для птенца голодного кусок.

* * *

Чьи огнища остались на этой поляне, Вроде йеменских букв на листке или ткани? Тут стояли шатры Хинд, Рабаб и Фартаны… Сколько сладких ночей я провел в Бадалане. Я любви отвечал в эти ночи любовью, Взгляд влюбленный встречал и хмелел от желаний Я горюю теперь, а когда-то рабыни Слух мой пеньем ласкали, их нежные длани Струн певучих касались, и струны звучали, Как булаты, звенящие на поле брани. Я судьбою сражен, а ведь прежде был стойким, Не страшился ни смерти, ни бед, ни страданий. Я горюю, а сколько земель я проехал На коне крепкогрудом дорогой скитаний! Смертный! Радуйся жизни, хмелей от напитка И от женщин, прекрасных, как белые лани, С тонким станом и с длинною шеей газельей, В украшеньях, блестящих из-под одеяний. Ну к чему из-за девушки иноплеменной Плачешь ты, содрогаешься весь от рыданий? Эти слезы — весенние краткие грозы, Ливни летние, проливни осенью ранней.

* * *

Расстался я с юностью, но соблюдаю по-прежнему Четыре завета, вся жизнь без которых бедна. И вот за столом умоляю своих сотрапезников: «Тащите скорей бурдюки золотого вина!» И вот я скачу на коне среди храбрых наездников За стадом газелей. Из них не уйдет ни одна. И вот мой верблюд устремился в пустыню полночную, Во мрак непроглядный, где даже луна не видна, Песет седока на свиданье к далекому стойбищу, Чтоб тот утолил неуемную жажду сполна. И вот, наконец, я дышу ароматом красавицы, Я вижу, она над младенцем своим склонена. Я жду в нетерпенье, малыш голосит, надрывается, В смятенье ребенка к себе прижимает она. Я весть ей послал с осторожностью, чтобы не вскрикнула. Бледнели созвездья, царила кругом тишина. Во мраке пугливо прокралась подруга прекрасная, Пришла, молодыми рабынями окружена, Четыре служанки вели ее медленно под руки, Покуда хозяйка совсем не очнулась от сна. Одежды с нее я совлек, и она мне промолвила: «Приходом твоим черноокая устрашена. Позвать меня ночью никто бы другой не осмелился, Но ведь от тебя я укрытья искать не вольна». Руками меня оттолкнуть недотрога пытается И скрыть наготу под узорным куском полотна, И вдруг прижимается к сердцу пришельца отважного, От страха и страсти всем телом дрожит, как струна.

* * *

Меткий лучник из бану суаль Край бурнуса откинет, бывало, Лук упругий натянет, и вмиг Тетива, как струна, застонала. Сколько раз он в засаде следил За газелью, ступавшей устало К водопою по узкой тропе, И стрела антилопу пронзала, И мелькала в полете стрела — Так летят угольки из мангала. У стрелы были перья орла И о камень отточено жало. Старый ловчий без промаха бил, Лань, сраженная им, не вставала. Лишь охота кормила его, Был он крепок, хоть прожил немало. Верный спутник мой! Слез я не лил В час, когда тебя, друг мой, не стало. В зной жестокий лишь после тебя Пил я воду прозрачней кристалла. Брат мой! Светом ты был для меня. Ярко так и луна не блистала!

* * *

Молю тебя, Мавия, дай мне скорее ответ: Могу ли на встречу надеяться я или нет? Утрата надежды нам отдых сулит от сомнений, Устала душа, ведь немало ей выпало бед. Скачу на коне, он пуглив, как осел одичавший, Который вдоль пастбищ проносится ветрам вослед, Который, насытившись, роет ложбину копытом, Чтоб лечь с наступлением тьмы и проснуться чуть свет. Он логово роет копытом, как роют колодец В зыбучем песке, что полуденным солнцем нагрет. На черный свой бок он ложится, как воин плененный, Который от холода жмется, разут и раздет. Курится бархан, как шатер, где справляют веселье, Под склоном ночует осел и встречает рассвет. Голодных свирепых собак из соседних становищ К ночлегу осла на восходе привлек его след. Глаза у овчарок горят, наливаются кровью, Голодные псы предвкушают обильный обед. И мчится осел, осыпает он хищников пылью, И сам он, как уголь, золою подернутый, сед. Он понял: сегодня ему не уйти от погони, Что стая настигла его и спасения нет. И рвут его кожу собаки. Так дети срывают Тряпье с пилигрима, чтоб сделать себе амулет. Овчарки осла утащили в колючий кустарник, Оставили клочья от шкуры да голый скелет.

ТАРАФА

* * *

В песчаной долине следы пепелищ уцелели И кажутся издали татуировкой на теле. С верблюдов сойдя, мне сказали собратья мои: «Что зря горевать? Докажи свою стойкость на деле!» Я вспомнил о племени малик, ушедшем в простор, В степи паланкины, как в море ветрила, белели. Казалось: Ибн Ямин плывет на своем корабле, То движется прямо, то скалы обходит и мели. Корабль рассекает волну. Так, играя в «фияль», Рукой рассекают песок, чтоб добраться до цели. Краса черноокая в стойбище дальнем живет, На шее высокой горят жемчуга ожерелий, Косится испуганно дева, как в поле газель, И шея изогнута трепетно, как у газели. Когда улыбается девушка, зубы блестят, Как будто мы лилию среди барханов узрели. Горят позолотою зубы в полдневных лучах, А десны красавицы, как от сурьмы, потемнели. Лицо ее светится. Кажется: солнце само Покров ей соткало из яркой своей канители. Терзаемый думой, седлаю верблюдицу я, Она быстронога, без отдыха мчится недели, Крепка, как помост, по дорогам бежит, где следы Сплетают узор, — словно ткань на дорогу надели. Верблюдица скачет, и задние ноги ее Передних касаются, следом бегут, словно тени. Со стадом верблюжьим пасется она на плато, Жует молодые побеги зеленых растений. Округлые бедра верблюдицы — словно врата Дворца, а высокий хребет — как стена укреплений. Под грудью ее, как под пальмой, прохладная тень, Излучина брюха — как свод, и массивны колени. Она расставляет передние ноги свои, Как держит бадьи водонос — для свободы движений. С румийскою каменной аркою схожа она, Подобные арки не рушатся от сотрясений. Поводья бегут по груди, не оставив следа, Так воды с утесов текут вдоль гигантских ступеней: Подобно разрезу на вороте с белым шитьем, Расходятся, сходятся снова, сливаются в пене. Верблюдица голову держит, как нос корабля, Сама словно судно, плывущее против теченья. Большая ее голова наковальне под стать, В зазубринах вся, как пила, и в узлах, как коренья. А морда ее, как сирийский папирус, гладка, А губы сафьяна нежнее, но крепче шагрени. Глаза, как зерцала, сияют из темных глазниц, Так блещет вода среди скал в черноте углублений. Прозрачны они и чисты, обведенные тьмой, Как очи пугливых газелей и чутких оленей. Подвижные уши способны во тьме уловить Тревожные шорохи, зовы и шепот молений. Могучее сердце верблюдицы гулко стучит, Как будто в гранитный утес ударяют каменья. Верблюдица мчит, запрокинув затылок к седлу, Стремительный бег быстроногой похож на паренье. Захочешь — пускается вскачь, а захочешь — бредет, Страшится бича, не выходит из повиновенья, Склоненною мордой почти прикасаясь к земле, Бежит все быстрей и быстрое, исполнена рвенья. Спокойно ее понукаю, когда говорят: «Из этой пустыни не вызволит нас провиденье»,— И даже тогда, когда спутники, духом упав, Не ждут ничего, лишь до смерти считают мгновенья. Вам скажут: «Один удалец этот ад одолел»,— Смельчак этот — я, обо мне говорят, без сомненья. Хлестнул я верблюдицу, и поскакала она В тревожный простор, где восход полыхал, как поленья. Ступает она, как служанка на шумном пиру, Качается плавно в объятиях неги и лени. По первому зову на помощь я вмиг прихожу, Не прячусь в канаву, завидев гостей в отдаленье. Кто ищет меня — на совете старейшин найдет, Кто хочет найти — ив питейном найдет заведенье. Придешь поутру — поднесу тебе чашу вина, Не хочешь — не пей, но войди, окажи уваженье. На шумных собраньях средь самых почтенных сижу, Мне старцы внимают, когда принимают решенья. Пирую с друзьями, выходит прислуживать нам Рабыня, чей лик светозарный — услада для зренья. На девушке яркое платье. Так вырез глубок, Что белое тело доступно для прикосновенья. Ей скажете: «Спой!» — и потупит красавица взор, И тотчас услышите нежное, тихое пенье. Люблю пировать, веселиться, проматывать все, Что взял я в наследство, что сам я добыл во владенье. Родня сторонится меня, как верблюда в парше, Которого дегтем намазали для исцеленья. А я ведь друзей нахожу и в убогих шатрах, И там, где в богатстве живет не одно поколенье. Меня вы хулите за то, что рискую в бою, За то, что могу на пирушках гулять что ни день я. Но разве вы в силах мне вечную жизнь даровать? Позвольте же с гибелью встретиться в час наслажденья Позвольте же мне три деянья всегда совершать, Которые в жизни имеют большое значенье. Клянусь! Я и думать не стал бы, когда б не они, О том, что наступит черед моего погребенья! Деяние первое: не дожидаясь хулы, Сосуд осушать, пить вино, не боясь опьяненья! Второе деянье: на помощь тому, кто зовет, Бросаться, как зверь потревоженный, без промедленья! А третье: с веселой красавицей дни коротать, Укрывшись от долгих дождей под надежною сенью! О, девичьи руки, подобные стройным ветвям! Браслеты на них и цепочек звенящие звенья. При жизни ты должен все радости плоти вкусить, Превратности я испытал и страшусь повторенья. При жизни будь щедр! Пропивай все, что есть у тебя! За гробом узнаешь, как пьется в державе забвенья. Попробуй могилы скупцов отличить от могил Безумцев, транжиривших золото без сожаленья! Два холмика рядом, две гладких гранитных плиты, Под ними тела, но уже их разрушило тленье. Да, смерть неразборчива, щедрых берет и скупых,— Но хуже скупцам: как оставишь добро да именье! Сокровище жизни бесценно, но тает оно, Уходят и годы, и дни, и часы, и мгновенья. Чтоб конь мог пастись, удлиняют веревку ему, Но жизнь не продлить. Все мы станем для смерти мишенью. В опасности племя мое — я готов умереть, Враги угрожают — иду без боязни в сраженье. К источнику смерти дорогу могу указать Тому, кто подвергнет собратьев моих поношенью. Я славен отвагой, стремителен, как голова Проворной змеи, увенчавшая гибкую шею. Со мною всегда мой индийский отточенный меч, Я клятву давал — и теперь с ним расстаться не смею. Крепка его сталь — ни царапин на ней, ни щербин, Единым ударом я голову недругу сбрею, Мечу говоришь: «Погоди!» — но уже он сверкнул, Сразит он мгновенно — и сам я мигнуть не успею. Покуда сжимаю в деснице его рукоять, Любому врагу дам отпор и любому злодею. Когда прохожу я с мечом обнаженным в руке, Верблюды в тревоге, дрожат — как бы их не задели. Дочь Мабада, друг мой, поплачь, если сгину в бою, Как должно оплакивать павших в далеком пределе. Одежды свои разорви! Я достоин того. Другим далеко до меня в ратном яростном деле. Иные медлительны в добрых делах, но не в злых, Робеют пред сильными, а на пиру — пустомели. Но я не таков, никому не спускаю обид, Будь я послабей, на меня бы с презреньем глядели, Меня б затравили всей стаей и по одному, Но щит мой — отвага, воспитанная с колыбели. Клянусь! О невзгодах своих я не думаю днем, А ночью тем более — сплю как убитый в постели. Не раз я, встречая опасность, свой страх отгонял В то время, как сабли сверкали и стрелы свистели, Когда даже самые смелые из удальцов Теряли от ужаса речь, леденели, бледнели.

* * *

Я в степь ухожу на верблюде породистом, На быстром, поджаром, широком в груди. За мной мое племя отважное движется, Идет мой верблюд, как вожак, впереди. Народ мой деяньями добрыми славится, Коварства и зла от него и не жди. Он прям, но учтив и чуждается грубости, И если ты честен, будь гостем, приди. Стада бережем мы в годину голодную: Все сыты, и вскоре — беда позади. Последним поделится племя суровое, Где юноши — воины, старцы — вожди.

AMP ИБH КУЛЬСУМ

* * *

Налей-ка нам в чаши вина из кувшина! Очистим подвалы всего Андарина! Ну что за напиток! В нем привкус шафрановый. Немного воды — и смягчаются вина. Вино отвлекает от грусти влюбленного, Хлебнет он — и вмиг позабыта кручина. Скупца и того не обидят на пиршестве, Щедрей во хмелю самый алчный купчина. Так что ж ты, Умм Амр, обнесла меня чашею? Ты не соблюдаешь застольного чина. Что хмуришься? Все мы от рока зависимы, Разлука нас ждет, неизбежна кончина. Постой же, тебе я поведаю многое, Пока ты не скрылась в тени паланкина. О битвах жестоких, о воинах доблестных, О братьях твоих расскажу для почина. Ну что ты дичишься? Разлука расстроила? Нет! Больше не любишь ты, вот в чем причина! Когда бы не эти глаза посторонние, Когда бы мы слиться могли воедино, Ты руки свои бы открыла мне, белые, Живые, как вешняя эта равнина, И грудь, что из кости слоновой изваяна, Два холмика — их не касался мужчина. Подобны атласу бока твои нежные, А спину упругую делит ложбина. Ушел караван, с ним ушла ты, как молодость. Что делать? И жизни ушла половина. Равнина Ямамы полоской далекою Мерцает, как сабля в руке бедуина. Готов застонать я. Так стонет верблюдица, Зовя верблюжонка в долине пустынной, Так мать, семерых сыновей потерявшая, Горюет у гроба последнего сына. Сегодня и Завтра от рока зависимы, В грядущих печалях судьба лишь повинна. Царь Амр, наберись-ка терпенья и выслушай: Мы ринулись в бой, как речная стремнина, Мы шли к водопою под стягами белыми, В бою они стали краснее рубина. Стал день для врагов наших ночью безрадостной, В тот день мы к тебе не явились с повинной. Послушай, властитель, дающий убежище Лишь тем, кто приходит с покорною миной, О том, как у царской палатки мы спешились, На лагерь твой пышный обрушась лавиной. Собаки скулят, когда скачем к становищу, Мы рубим противника с яростью львиной, Молотим его, как пшеницу поспевшую, И воины надают мертвой мякиной. Под склонами Сальмы зерном обмолоченным, Коль надо, засеяна будет низина. Царь Хиры, еще ты наш гнев не испытывал. Восстав, он любого сметет властелина. Все знают: от предков нам слава завещана, В бою не уроним той славы старинной. Друзей, чьи шатры для кочевки разобраны, Всегда со своей охранял я дружиной. Мы их защищаем в минуты опасности, Поскольку мы связаны нитью единой. С врагами сойдясь, мы мечом поражаем их, А на расстоянии — пикою длинной. Мечом рассекаем противника надвое, А пикой любого пронзим исполина, Хоть кажется наше оружье тяжелое В умелых руках лишь игрушкой невинной. Плащи наши, вражеской кровью омытые, Как пурпур, горят над песчаной равниной. Когда нападенье грозит нашим родичам На узкой дороге, зажатой тесниной, Встаем впереди мы падежным прикрытием, Как Рахва-гора с каменистой вершиной. И юноши наши, и старые воины Готовы полечь, но стоят нерушимо. Мы мстим за убийство своих соплеменников, И наше возмездие неотвратимо. Тревога — и вмиг мы хватаем оружие, Но стоит промчаться опасности мимо, В тенистых шатрах мы пируем, беспечные, Спокойны, хоть наше спокойствие мнимо. Стоим как никто за свое достояние. Мы в клятвах верны и тверды, как огниво. Когда разгорелось в Хазазе побоище, Мы, действуя с разумом, неторопливо, В резню не ввязались, и наши верблюдицы На взгорье жевали колючки лениво. Врагу не даем мы пощады в сражении, Но пленников судим всегда справедливо. В добычу берем только самое ценное, Ничтожная нам не по вкусу нажива. Одежда из кожи у нас под доспехами, В десницах мечи голубого отлива, Сгибается лезвие, но не ломается, И наши кольчуги упруги на диво. От них на груди застарелая ржавчина, Ни смыть, ни стереть, как ни три терпеливо. Морщины кольчуг, словно волны озерные, Возникшие от ветрового порыва. Несут нас в сражение кони надежные, Их шерсть коротка и не стрижена грива. По праву они перешли к нам от прадедов, Потомкам на них гарцевать горделиво. Соседи, завидев шатры паши белые В скалистой лощине под кручей обрыва, Толкуют о щедрости нашего племени, Которое стойко и неприхотливо. И если сверкают клинки обнаженные, Мы ближним на помощь спешим без призыва, Мы пленным даруем свободу без выкупа, Но горе тому, чье смирение лживо. Никто не осмелится пить из источника, Пока нас вода его не освежила. В неволе не быть никогда нашим женщинам, Покуда голов наша рать не сложила. Они на верблюжьих горбах возвышаются, Краса их нежна и достоинство мило. Мы им поклялись, что, завидев противника, На вражьи кочевья обрушимся с тыла, Мечи отберем, и блестящие панцири, И шлемы, горящие, словно светила. Идут горделивые наши красавицы, Покачиваясь, как подпивший кутила. Они говорят: «Не желаем быть именами Бессильных и робких, уж лучше могила!» И мы защитим их от рабства и гибели, Иначе нам жизнь и самим бы постыла. Одна есть защита — удар, рассекающий Тела, словно это гнилые стропила. Мы сами окрестных земель повелители, Порукой тому наша дерзость и сила. Не станем терпеть от царя унижения, Вовек наше племя обид не сносило. Клевещут, твердят, что мы сами обидчики — И станем, хотя нам такое претило. Юнцам желторотым из нашего племени В сраженье любой уступает верзила. Земля нам тесна, мы всю сушу заполнили, Все море заполним, раскинув ветрила. Отплатим сторицею злу безрассудному, Накажем его, как того заслужило.

AЛЬ-XАРИС ИБН XИЛЛИЗА

* * *

Порешила Асма, что расстаться нам надо, Что повинностью стала былая отрада. Я успел ей наскучить в бескрайней пустыне, О бродячих шатрах не забывшей поныне. Где глаза верблюжонка, где шея газели? И свиданья и клятвы забыться успели… Вот луга, что давали приют куропаткам, Вот поля, где блуждал я в томлении сладком. Не хватает лишь той, что любил я когда-то, От восхода я плачу о ней до заката. Очи Хинд разожгли во мне новое пламя, Языки его ярче, чем звезды над нами. Издалече приметят и пеший и конный Среди мрака ночного костер благовонный. Меж Акик и Шахсейном поднявшись горою, Пахнет сладостно мускусом он и алоэ. Я не мог бы здесь жить, без кочевий страдая, Но верблюдица есть у меня молодая, С ней вдвоем нипочем нам любая дорога, Словно страуса самка, она быстронога. Кто не видел в пустыне, на фоне заката, Как за матерью следом бегут страусята, И песок из-под ног поднимается тучей, И охотники слепнут в той туче летучей. Хоть следы беглецов разыскать и не сложно, Их самих укрывает пустыня надежно. А верблюдица — та же бескрылая птица… Закаленный страданьем — судьбы не боится, В знойный полдень в песках мне легко с нею вместе, Но меня догоняют недобрые вести: «Наши братья аракимы, пестрые змеи, Говорить о нас дурно и гневаться смеют». За разбойника принят ими путник несчастный, Им неважно, что мы ни к чему не причастны, Полагают они, что за все мы в ответе, А все дети пустынь — нашей матери дети. Возле мирных костров пастухи их сидели, Но вскочили иные со стрелами в теле, Ржали кони, и бой закипел рукопашный, И верблюды кричали протяжно и страшно. Амр вине нашей верит, пред ним, несомненно, Очернила нас подлая чья-то измена. Берегись, клеветник, ты увяз безнадежно! Что для нас обвиненье, которое ложно? Как угодно меняй и слова и обличье,— Мы и были и будем твердыней величья. Это видят сквозь ложь, как сквозь облако пыли, Даже те, кого гордость и гнев ослепили. Дан судьбою нам вождь величайший на свете, Он — как конь вороной, рассекающий ветер. С морем бед и невзгод он вступает в сраженье, И спасает копыта от пут пораженья. Наши всадники в битвы летят за ним следом, И враги забывают дорогу к победам. Может бросить вселенную он на колени, Нет на свете достойных его восхвалений. Вот и все. Если ваше решенье созрело, Соберите бойцов и немедля — за дело, Пограничные земли просейте хоть в сите И живых и убитых о нас расспросите, Унизителен, правда, ваш розыск лукавый — Разве трудно понять, кто виновный, кто правый? Что вам пользы возиться с остывшей золою?.. Мы бы тоже закрыли глаза на былое… Но коль скоро вас мир не прельщает достойный, Попытайтесь припомнить минувшие войны. Орды всадников наших, что легче оленей, Пировали в развалинах ваших селений, А верблюды Бахрейна, седые от пыли, Воду северных рек серебристую пили, А тамима сыны недвижимы лежали, А его дочерей мы в объятьях держали. Гордость там не живет, где живется спокойно, А презренное жалости вряд ли достойно. Убегавшие в страхе изрублены ныне, Не спасли их ни горы от нас, ни пустыни. Мир в руках у владыки, как винная чаша, И сладчайшая капля в ней — преданность наша. Когда Мунзир в набег мчался тучею пыли, Амру встретить врага помогали не мы ли? И не нам ли удачей обязаны бранной Дети таглиба, пылью лечившие раны? Амр шатер свой построил, как небо второе, За него зацепляются звезды порою, Там находят приют и достойное дело Сабли разных племен, что собрал он умело. Оделяет их вождь и водою и пищей, Волей божьей богатым становится нищий. Но когда, подстрекаемый злою судьбою, Амр на нас это войско повел за собою, За наездником каждым смотрели мы в оба, А врагов ослепляли миражи и злоба. Амр вине нашей верит, но нас оболгали Те, что пламя войны раздувать помогали. На поклепы у нас только три возраженья, Но, услышав их, честный изменит решенье: Все понятно и просто, как синь небосклона, Когда племя маад развернуло знамена, И собрались близ Кайса, исполнясь отваги, Под утесоподобные тяжкие стяги Удальцы, что, как горные барсы, рычали И умели откусывать руки с мечами,— Их приветствовать копьями вышли не мы ли? Кровь лилась, как вода из разбитой бутыли. Ведь меж тех, кто укрылся в предгорьях Сахлана, Каждый воин — сплошная кровавая рана. С копий струи текли — в годы мира едва ли Из колодцев мы столько воды доставали. По закону небес, мы своими руками Общим недругам сделали кровопусканье. После Худжр появился, сей сын Умм Катама Облачался в зеленые ткани упрямо, Но на рыжего льва походил среди боя, Кровью землю поя, как водой дождевою. Но, его одолев и отбросив, не мы ли С Имруулькайса оковы тяжелые сбили?.. Дети Ауса конями горды вороными, И знамена шумят, как деревья, над ними, Но мечами их встретить решились не мы ли И не нами ль они опрокинуты были?.. Мы за Мунзира пролили кровь Гассанида, Кровь обоих равна, не равна лишь обида. Мы соседям своим подарили по праву Девять мудрых владык, пожинающих славу. Амр — герой, не имеющий равных по силе, Но за мать его некогда нам заплатили! И хороший совет дать мне хочется ныне Племенам, что кочуют в степи и пустыне: Не глядите на нас сквозь бельмо наговора. Горе тем, чьей виною затеется ссора. Лучше вспомните, братья, союз Зу-ль-Маджаза,— Клятв страшней, чем тогда, я не слышал ни разу. В каждом свитке была предусмотрена кара Тем безумным, что меч занесут для удара. И коль словом добра мы вражды не затушим, То на головы вам эту кару обрушим. Зло за зло. Словно из лесу робких оленей, Мы сумеем вас выгнать из ваших селений, А коль всадники Кинда придут на подмогу, Им обратную быстро укажем дорогу. Вы взвалили на пас все грехи человечьи, Словно тяжкую ношу на рабские плечи, Но ведь правды нельзя забывать и во гневе, Джандаль, Кайс и Хазза не из наших кочевий. Мы невинны, а племя атик виновато, За чужие набеги грозит нам расплата. Мне смешон наговор вероломный и злобный, Не из нас копьеносцы, что року подобны, Те, что ночью напали и скрылись незримо. Вас ограбили люди из рода тамима. Род ханифа готовит бойцов для сраженья, Но должны ль мы за это терпеть поношенье? Да и племя кудаа вы с нами смешали, Хоть свершенного ими мы век не свершали. Эти наглые люди вернуть им просили То, чего защитить они были не в силе. Земли рода ризах отобрали бакриты, Те восстали и были в бою перебиты. Жажда мести пылает, раздута бедою, Этой жажды огонь не затушишь водою, И на недругов конные мчатся отряды, И мечи не дают побежденным пощады. Хаярейн затопило кровавое море, Правда небу известна. Но горе есть горе.

ЗУХАЙР

* * *

Я снова в долине Дарраджа и Мутасаллима — Над местом жилища Умм Ауфы ни звука, ни дыма, Остатки шатра ее в Ар-Рукматейне похожи На татуировку, что временем слизана с кожи. В укромных развалинах робкие прячут газели Своих сосунков, что на ножках стоят еле-еле. Лет двадцать назад я сменил этот край на дорогу, Но все, о чем помнил, теперь узнаю понемногу. Вот камни очажные, копоть хранящие свято, Вот ров кольцевой, еще полный водой, как когда-то.. Шепчу я в смятенье земле, сохранившей все это: «Счастливой и мирной пребудь до скончания света!» Но, братья, взгляните на сизые горы Субана, Не вьется ли там меж утесов змея каравана, Не видно ль верблюдов, бредущих, навьючив на спины Цветной бахромою украшенные паланкины? Взросли они в холе, отважны они и могучи, Тащить их за повод не надо, взбираясь на кручи. Идут они ночью, а утром склоняют колени, Пусть даже им ближе, чем пальцам до рта, до селенья. Везет караван этот радость, любовь и усладу, Ту розу, что дарит блаженство влюбленному взгляду. Овечий помет, полускрытый травою зеленой, При ней превращается в спелые грозди паслёна. На каждой стоянке шатры разбивая, как дома, Погонщики любят понежиться у водоема; А все ж Аль-Канан обошли они справа лукаво, Хотя и прельщала на пастбища добрая слава. И вот на верблюдах, в пути не уставших нимало, Спускаются путники прямо сюда с перевала. По воле племен, спокон века кочующих рядом, У древнего храма, согласно старинным обрядам, С достойным вождем я связал себя клятвою туго, Из слов моих цепи сплелись, как из колец кольчуга… Был гнев рода мурры грозней и опасней обвала, Пролитая кровь даже узы родства разорвала; Но вы ведь смирили и Абса сынов и Зубьяна, Дышать им не дали зловоньем убийств постоянно. Вы молвили им: «Для чего враждовать, понимая, Что мир, а не распря — к спасенью дорога прямая». За мудрость с тех пор почитают вас племени оба, Коснуться не смеют вас неблагодарность и злоба. И равных величьем вам нет меж сынами Маада, Богатому славой иного богатства не надо. Достойное слово больным возвращает здоровье И может взять выкуп за кровь с не пролившего крови,— Ведь вору платящий отнюдь не лишается чести, А всякая месть — одновременно повод для мести. В тот раз ублажили вы вестников гибели черных Стадами верблюдов, копей табунами отборных. Я целому миру о вас говорю с похвалою, Но дети Зубьяна клянутся ли клятвой былою? Не лгите, Всевидящий видит, что души вам гложет, Откройтесь, Всеведущий мыслей не ведать не может, Карает за грех он любого, но делает это Порою немедля, порой через многие лета. Война — это то, что привычно для вас и знакомо, Ну что же, и наши на поле сраженья — как дома. Войну возрождая, припомните ужасы брани. Костер раздувая, пожара припомните пламя. Извечные войны отцами приходятся бедам И юношам тем, кому жалости голос неведом: Растут они будто гривастые львы, а не люди,— Убийство их пестует и отнимает от груди. Им дарит оно серебра, и пшеницы, и мака Побольше, чем труд земледельцам на пашнях Ирака. Воителям слава! И я вам открою, в чем тайна Великой победы крылатых отрядов Хусайна. Врагов ненавидя, держал он клинки наготове, И все же не он был повинен в пролитии крови. Сказал он: «Стада угоню я от вражьего стана, И тысяча всадников будет при мне как охрана». За кровь платят кровью, кому неизвестен обычай? И вождь из набега вернулся с бескровной добычей. Войны не начав, он прилег у нее на пороге, Как лев густогривый на камне у темной берлоги. Он смел, он привычен обидой платить за обиду, И когти он точит, когда пригрозят, не для виду. Но месть, словно жажда, врагам иссушила гортани, А был водопой лишь у алого берега брани. Мы там их поили, мы там их кормили досыта, И пастбище тучное стало для них ядовито. Но в гибели Науфаля мы виноваты едва ли, И кровь Ибн Нухейля не наши мечи проливали, Не нами зарезан прославленный Ибн аль-Мухаззам. Всех павших до срока нельзя нам приписывать разом. Есть вождь у нас славный, мы горным воспитаны краем, Храним мы добычу, мы тропы над безднами знаем, В ночной темноте, что для недругов тайных желанна, Вкруг наших становищ надежная бродит охрана — То воины наши, бесстрашны их души и взгляды; Замысливший злое от них не дождется пощады. А сам я дряхлею, давно мой отец позабытый Зовет меня лечь рядом с ним под могильные плиты. Мне восемь десятков. Душа отделиться готова, Сегодняшний день вижу я через дымку былого, Не смеет судить о грядущем рассудок мой старый — Я знаю, что рок наудачу наносит удары. Того, кого смерть не сражает крылатой стрелою, Преследует старость в содружестве с немочью злою. Того, кто дерзает от рода отречься открыто, Терзают клинки и тяжелые топчут копыта. Того, кто бесчестен, того, кто друзьям не опора, Десница судьбы отмечает печатью позора. Того, кто скупится отдать свои силы отчизне, Из списка живых может вычеркнуть племя при жизни. Того, кто живет с добротою и честью согласно, Не смеет никто ни хулить, ни позорить напрасно. Того, кто обманом стремится уйти от удара, И в небе седьмом настигает достойная кара. Того, кто добром помогает не тем, кому надо, Раскаянье ждет, а не почести и не награда. Того, кто в бою отбивает копье ненароком, Сражает кинжал, если это назначено роком. Алкающий мира бывает настигнут войною — Нельзя свой очаг защитить добротою одною. Живя меж врагов, и друзей опасаться полезно. Не чтящих себя ждет презрения общего бездна. Отвергнутый всеми, забывший довольство и радость, В тоске о былом постигает раскаянья сладость. И мысли и норов скрывает иной осторожно, Но ключ подобрать даже к самому скрытному можно. Склони молчаливого к мирной беседе — и скоро Судить о нем сможешь вернее, чем до разговора. Хорошее слово порою важнее, чем дело. Животное тот, кто сплетает слова неумело. Юнец легкомысленный может ума поднабраться, Но старый глупец должен глупым до гроба остаться. Просил я подарков, и вы мне дарили, а все же Просить слишком часто, судьбу испытуя, негоже.

АНТАРА

* * *

О чем нам писать, если мир многократно воспет? Ты дом этот видел во сне — узнаешь или нет? О стены, где Аблу найду я? Подайте совет! Поклон вам и мир! Да хранит вас Всевышний от бед! Схожу у порога с высокой, как арка, верблюдицы, Вокруг озираюсь: о, сколько знакомых примет! Я жил то в Саммане, то в Хазне, потом в Мутасаллиме, В Джива увезли мою Аблу. Стал сумрачен свет. Уехала Абла, жилье опустело, разрушилось, Остались руины в степи, как безмолвный привет. Непросто добраться к возлюбленной, к дочери Махрама, Исчезла. Во вражеских землях теряется след. Невольно ее полюбил я. Дам клятву священную! По воле судьбы я нанес ее родичам вред! Пускай не клянет меня Абла, худого не думает, Я ей поклоняюсь, а что получаю в ответ! Далеко на юге кочуют сыны ее племени, Пути же из Гайлама к Абле возлюбленной нет. Но если сама моя Абла уехать задумала, Зачем ее племя ушло потихоньку чуть свет? Тревожусь: бредут их верблюды по краю безводному, Где знойный песок только чахлой колючкой одет. Безумен ты, Антара! Девичьи зубы жемчужные И нежные эти уста — твой навязчивый бред! О, как ароматны уста эти полураскрытые, Так пахнут они, словно мускуса полный кисет И словно нехоженый луг, зеленеющий травами, Где всходят гвоздики пунцовые и первоцвет. Тот луг оросило белесое вешнее облако, В промоинах лужи сверкают, как россыпь монет. Там ежевечерне дожди проливаются теплые, Часами струятся и медленно сходят на нет, И кружится шмель, и с пчелой оживленно беседует, Как с пьяным соседом такой же подпивший сосед; Так лапки усердно они потирают, что кажется: Огонь высекают, чтоб на ночь затеплился свет. В шатре своем Абла ложится на ложе пуховое — Всю ночь мне сидением служит лишь конский хребет. Седло мне — подушкой, а конь для скитальца — пристанище, Он жилист и крепок, любой совершит он пробег. И если не он до любимой домчит, так верблюдица, Чье вымя усохло, но прыть не иссякнет вовек. Бежит она, топчет барханы копытами быстрыми, Колотит по бедрам хвостом, позабыв про ночлег. Мне кажется: мчусь на двупалом стремительном страусе Холмистыми взгорьями, руслами высохших рек. Когда этот страус кричит, страусята сбегаются, Как стадо степных верблюжат на пастушеский рог. Мелькает спина вожака, паланкину подобная, А тонкая шея колеблется, как стебелек. Бегун длинноногий домой устремился — в Зу-ль-Ушайра, Безухий, как раб, черной шкурой свой торс он облек. По вражеским землям верблюдица скачет без роздыха, Она в Духрудайне пила, да и то лишь глоток. Бичом понукаема, мчится она сломя голову, Как будто ей дикая кошка царапает бок. Но горб ее крепок, и после пробега нелегкого Он, словно шатер на упругих распорах, высок. Но вот водоем, и к воде припадает верблюдица, Со свистом дыша, упирая колени в песок. Зачем ты клянешь меня, Абла? Зачем ты скрываешься? Не делал я зла, только в битве мой грозен клинок. Ты знаешь мою прямоту и мое дружелюбие, Суров я в сраженье, но с пленными я не жесток, Лишь гневен в обиде, и горечь познают обидчики, Как будто во рту у них дыни неспелой кусок. Я пью пополудни из чаши с узорным орнаментом Вино золотистое — терпкий искрящийся сок, Вино разбавляю водой из серебряной амфоры. Кто скажет, что мне этот легкий напиток не впрок? Я пью, но храню свою честь, не слыву прихлебателем, Меня и транжиром никто обозвать бы не мог. Ты знаешь мой нрав: я не стану и после похмелия Скупей, чем на пиршестве. Но разве щедрость — порок? Рука моя многих красавиц оставила вдовами, И раны зияли у тех, кто в сраженье полег. Удар наношу я, и кажется кровью драконовой Окрасивший грудь неприятеля алый поток. Скажи, разве ты о моих не наслышана подвигах? Неужто отвага моя лишь тебе невдомек? Не часто схожу я с хребта скакуна крепконогого, Который не раз был от смерти в бою недалек. Он смел в поединке, он с ходу врезается в полчище, Быстрей, чем стрелу запустить успевает стрелок. Все знают, что Антара первым на копья бросается, Но первым добычу ни разу еще не волок. Со мною вступить в поединок не всякий решается, Я мог отступить, но пуститься не мог наутек. Упруго копье, из коленец составлено трубчатых. Удар я нанес — даже панцирь врагу не помог. Струится кровавый родник, и волчица голодная Придет в полуночье лизать окровавленный бок. Уж бить — так навылет. Смертельный удар милосерднее Не дело скупиться тому, кто душою широк. Пробитое тело врага я пожертвую хищникам, Оно предназначено им с головы и до ног, До звеньев кольчуги. Рассек я доспехи богатые. Тот всадник был знатным, над ним красовался значок. Искусник я в мейсир играть и на всю свою выручку Скупаю вино и срываю над лавкой флажок. Когда я сражаюсь, враги мои не улыбаются, Лишь скалятся злобно — в бою неуместен смешок. Хожу в одеянии тонком и в мягких сандалиях, Я строен, как древо, и так же, как древо, высок. Кому-то достанется Абла, пугливая козочка? Мне путь к ней заказан, я в этой игре не игрок. К становищу Аблы свою я отправил невольницу, Велел все узнать и вернуться в указанный срок. Вернулась и молвила: «Смелый похитил бы козочку, Спокойно становище, мирно живет, без тревог. Подобна газели степной твоя козочка белая, Чья шея нежна, губы алы и черен зрачок». Я дядин завет не забыл и в кровавом побоище, Когда обнаженные зубы к губам припечет, Когда лишь угрозы слышны, но ни стона, ни жалобы И смерть начинает игру свою в нечет и чет,— Тогда для собратьев моих становлюсь я прикрытием, И там, где стою, там ни витязь, ни рать не пройдет. Едва лишь услышал я возгласы рода Мухаллама, Клич всадников Мурры, пустившихся с ходу в намет, Едва я увидел сквозь пыль, как идут под знаменами Отряды рабиа, я понял, что час настает, Что головы с плеч полетят, словно птицы пугливые, Что сеча близка, что мечей наступает черед. Я видел, как всадники плотной стеной приближаются. Кто может меня упрекнуть? Я рванулся вперед. Взывали звенящие копья, мне слышалось: «Антара!» Впивались в коня и прервать наш пытались полет. Мой конь белогрудый, отмеченный белою звездочкой, Стал красен от крови, в рядах пробивая проход. Он вдруг захлебнулся слезами и жалобным ржанием И стал оседать: острие угодило в живот. О, если бы мог он словами излить свою жалобу, О, если б он мог рассказать о страданье! Но вот С победными криками ринулись наши наездники По дну пересохшего русла, как новый поток. Они восклицали: «Да это же доблестный Антара! Он всем храбрецам голова! Это он нам помог!» А мне стало страшно: умру я — и отпрыскам Дамдама Отмстить не успею и дать им суровый урок За то, что меня поносили они и позорили, Со мною при встрече расправиться дали зарок…

* * *

Что грустишь, о голубка, на древе высоком? Ты печаль растревожила горестным оком. Потеряла ты друга? Я тоже покинут. Что ж, мы оба с тобой обездолены роком. Плачь же, плачь надо мною, пока не увидишь, Что из глаз моих слезы струятся потоком! Погляди на меня, каждый вздох мой, как пламя. Приближаться не надо — сгоришь ненароком. Улетай же! Быть может, ты встретишь в Хиджазе Караван кочевой на просторе широком. Он увозит красавицу, льющую слезы, Погруженную в думы о доме далеком. Заклинаю тебя, если встретишь ты Аблу, Погрусти, помяни обо мне, одиноком: «Он рыдал на лугу. Только слезы иссякли, И глаза исходили кровавым потоком».

* * *

Я из Лакика спешил в Зат-аль-Хармаль, и вдруг предо мной Выросла груда камней и золы на дороге степной. Долго глядел я на то, что когда-то служило жилищем. Где бы я ни был, я в эти места возвращаюсь порой. Эти руины омыты дождями и сглажены ветром, Сек их песок, обжигало жестокой полдневной жарой. Не оттого ли, что в зарослях жалобно горлица стонет, Катятся капли со щек на одежду, как в дождь проливной? Катятся, перлам тяжелым подобные, крупные слезы, Словно разорваны бусы жемчужные грубой рукой. Помню: услышал я возгласы всадников племени мурра, Племя мухаллаль мгновенно исторгло свой клич боевой. К братьям своим я воззвал, и абситы откликнулись разом Звоном оружья, бряцаньем доспехов и ринулись в бой. Гибкими копьями, острою сталью мечей машрафийских Смело таранят мои соплеменники вражеский строй. Наполовину я знатный абсит — по отцовскому роду, Острым клинком защищаю я честь половины другой. Если настигнут тебя — нападай, а теснят — защищайся, В доме своем принимай как друзей всех гонимых судьбой! Стычка с врагами — удел смельчаков с богатырской душою, Лишь малодушные в страхе бегут, не владея собой. Честно свой хлеб добываю всегда, и, пока не добуду, Голод готов я сносить и невзгоды, мириться с нуждой. В час отступленья, когда наседают враги на абситов, Отпрыски знати смиренно склоняются передо мной. Всадники знают, как верный мой меч неприятеля косит, В страхе враги, когда меч мой сверкает над их головой. Не обгонял я ни разу собратьев, охваченных страхом, И отступаю одним из последних пред вражьей стеной. Видел я гибель, со мною она с глазу на глаз осталась. Солнце всходило, и мирный рассвет обернулся войной. Молвил я смерти: «Глоток мой последний, увы, неизбежен, Рано ли, поздно — к тебе мы приходим, как на водопой. Зря ты грозишься, я знаю и сам, что тебя не избегнуть, Нынче ли, нет — все равно уготован мне вечный покой». Сам становлюсь я пособником смерти, когда чужеземцы Древнюю землю мою осаждают несметной ордой. В час роковой, когда кони и всадники скалятся злобно, Словно довел их до грани безумия горький настой, Сгину в бою, но не стану я сетовать, лежа в могиле: «Ах, почему мне пришлось повстречаться со смертью такой!»

* * *

Ты плачешь? Сухейя сурова с тобой? Ты плачешь? А прежде ты был не такой! Отвергла меня, даже слова не молвила, Потупила очи газели степной. Даришь ей любовь — преклонения требует, Бесчувственна, словно кумир неживой. Сухейя! Быть может, сегодня ты сжалишься? Как раб, со склоненной стою головой. Неужто не знаешь, как смел я и доблестен, Когда нападаю на вражеский строй, Когда на вспотевших конях безбородые Наездники в страхе бегут предо мной? Ударил я — падает враг окровавленный, Бледнеет, сраженный моею рукой.

* * *

Я нападал столько раз на отряды врага, Вел за собою наездников, серых от пыли, Мы, атакуя, безмолвно мечи возносили, Чье полыхание жару подобно в горниле. Только высокие родом в дружине моей. Помню: когда они копья с врагами скрестили, Блеск наконечников мог бы и тьму разогнать — Он ослепляет, он молнии равен по силе. В битве испытаны воины, каждый верхом На удалом жеребце или резвой кобыле. Всадник в доспехах нелегок, и мы лошадей Часто ведем под уздцы, если лошади в мыле. Но прирастаем к седлу, и уже нас не сбить, Если на вражьи ряды скакунов устремили. Каждый из витязей воду прошел и огонь, Ходят о них на легенды похожие были. В час, когда всадников клонит в походе ко сну, Следом за мною во мрак смельчаки уходили. Шли мы всю ночь по тяжелым дорогам, пока Стрелы восхода вселенную не озарили, В полдень нам встретился недруг, и ринулся я, Первым ударил, врага обрекая могиле. Долго мы бились, и черные кони врагов Алыми стали, как будто их краской покрыли. Я возвращался домой с головою вождя, Верные други мои остальных изрубили. Грозное в битве, отходчиво сердце мое, Если влюблен я, то нежность дарю в изобильи. Аблу об этом спросите. Как жаждут ее Руки и губы мои, — о других позабыли! Если она позовет — я на помощь иду, В бедах она лишь моей доверяется силе.

* * *

К седлам верблюдов уже приторочены вьюки, Кружится над головой черный ворон разлуки, Крылья его облиняли и перья торчком. Нашей разлукою тешится ворон от скуки. Я его проклял: «Бездомным, бездетным живи! Вечно терпи одиночества тяжкие муки! Из-за того, что разлуку ты мне возвестил, Ночи не сплю и ломаю в отчаянье руки».

* * *

Смешон для Аблы удалец, чья жизнь полна невзгод, Чье тело твердо, словно меч, упруго, словно дрот. Покрыта пылью голова, одежда вся в лохмотьях, Он не расчесывал волос, пожалуй, целый год. Он целый год готов таскать железную кольчугу, Он ищет гибели в бою, его удел — поход. Так редко он снимал доспех, что ржавчина на коже, Следы ее не смыть водой, ничто их не берет. Смеется Абла надо мной: «Гляди, какой красавец!» — Старается холодной быть, но взглядом сердце жжет. Ну почему же, почему она глаза отводит? Я славу смелостью стяжал и щедростью почет. О девушка, не уходи! Взгляни хоть на прощанье! Ну погляди же на меня, ведь я же не урод! Немало дев — нежней, чем ты, искуснее в жеманстве, Таких, что ослепят красой, и губы их, как мед, Но я стремлюсь к тебе одной, любви твоей достоин, Скакун желанья моего узду тугую рвет.

* * *

Отравленной стрелы проник мне в сердце яд, Едва красавица в меня метнула взгляд. На празднестве она своих подруг затмила, Сияющих красой, как звезд лучистый ряд. От мира боль таю, но на лице страданье: Мне невозможно скрыть горящий в сердце ад. Красавица прошла, покачивая станом,— Так ветвь качается, лишь ветры налетят. Красавица прошла, скосила глаз пугливый — Так робкая газель порой глядит назад. Красавица прошла, так всходит в темном небе Луна, украшенная бусами Плеяд. Улыбкой расцвела — и жемчуга сверкнули В устах, которые мгновенно исцелят. О Абла, я люблю, я все еще надеюсь, Хоть нет конца тоске, хоть жизни я не рад. О, если бы судьба дала мне каплю счастья, Беда казалась бы мне легче во сто крат.

* * *

Я черен, как мускус, черно мое тело, Мою б черноту кислотой не свели, Но дух мой от всякого черного дела Далек, словно выси небес от земли.

* * *

Ветерок из Хиджаза, слетая с высот, В тишине предрассветной прохладу несет. Не желаю сокровищ, ведь эта прохлада Мне дороже, чем золото, жемчуг и скот. Что мне царство Хосроев без взора любимой? Если нет ее рядом, все царства не в счет! Летний ливень омыл ту далекую землю, Ту равнину, где племя любимой живет. Там в шатрах столько лун, белоликих и смуглых, Мраком черных кудрей затенен их восход. Львам подобные воины дев охраняют, Сталь клинков обнаженных — надежный оплот. Черноокая сердце мое полонила, Бьется сердце — не в силах уйти из тенет. Стоит ей улыбнуться — и жемчуг сверкает, Украшая, как чашу, девический рот. Эти очи, как очи газели, чаруют, Лев свирепый пред ними смиренно пройдет. Так стройна моя милая и крутобедра, Рядом с нею сиять и луна не рискнет. Абла, Абла! Огонь мое сердце сжигает, Искр мельканье — как стрел раскаленных полет. Абла, Абла! О, если бы ты мне не снилась, Я стонал бы, всю ночь бы рыдал напролет.

АЛЬКАМА

* * *

Видно, тайное скрыла глухая стена. Не увидишь любимой, исчезла она. Как утешить мужчину, разлукой сраженного, Когда плачет и ночи проводит без сна? Племя Сальмы верблюдов навьючило затемно. Что поделать? — Разлука была суждена. Привели тех верблюдов невольницы с пастбища, И на каждом верблюде попона красна. Над животными кружится стая стервятников, Цветом жертвы растерзанной привлечена. Унесут в паланкине лимонное деревце, И коснется тебя аромата волна. Мышкой мускусной пахнет красавица юная, И коса ее мускусом напоена. Вспомню Сальму, и вмиг, словно ворон взъерошенный, Чернотою мне застит глаза пелена. Но ведь память о прошлом — всего лишь безумие, Сны неясные — невелика им цена. Полногрудая девушка, тонкая в поясе, Соразмерно была, словно лань, сложена. О верблюдица, словно онагр, быстроногая, Мчись любимой вослед от темна до темна, Ты подобно гиене дрожишь, озираешься, Ты косишься на бич, ты смятенья полна. Ты быстра, словно страус долин, для которого Зреют дыни на склонах и вволю зерна. Щиплет он колоски, острым клювом вонзается В сочный плод, чья зеленая шкура тверда. Рот его — словно узкая трещина в дереве, Уши словно обрублены — нет и следа. Бродит страус, ни ветра не чуя, ни мороси, Вспомнил вдруг, что ушел далеко от гнезда. Он в тревоге, он мчится домой все стремительней, Так бежит, как еще не бежал никогда. Выше клюва взвиваются лапы бегущего, Он спешит: не стряслась бы какая беда! Крепкой грудью готов он прикрыть свое логово, Весь он черен, а крыльев опушка бела. Он к заветному месту поспел еще засветло, Там его у гнездовья подруга ждала. Он приблизился с криком тревожным и клекотом, Так румийцы свои обсуждают дела. Страусиха приветствует страуса радостно, Встала, голосом нежным его позвала. А ведь мы наших братьев, беду предвещающих, Побиваем камнями, как вестников зла. Так всегда: бережливость считается скупостью, Расточительству часто поется хвала, Похвала, как и всякий товар, покупается — Для души эта плата не так уж мала. Повсеместно у нас процветает невежество. Доблесть? Где она — доблесть? Была да сплыла. Сытый всюду найдет себе пищу обильную, Голодает бедняк и раздет догола. Тот, кого неотступно преследуют вороны, Обречен, хоть здоров и отважней орла. Крепкий дом, чьи опоры стояли столетия, Прахом стал, и столбы повитель обвила. Я пирую, я слушаю лютню певучую, А иные свалились уже от вина. Эта влага хранится в прохладных вместилищах, Их до срока земная таит глубина. Эта сладкая влага волшебна и хворого Исцелит, но не следует пить допьяна. Целый год эта влага была в подземелии, Потому так прозрачна и так холодна. А теперь наливает вино искрометное Юный перс в одеяньях из тонкого льна. Длинногорлый кувшин схож с газелью прекрасною, Как в одежды, завернут в кусок полотна.

АБИД ИБН АЛЬ-АБРАС