Сверхновая американская фантастика, 1994 № 01

— Ну да, церковь, для христиан. Она должна быть в Дейле.

— Христиан? Да нет, там, кроме Армстронгов и Эллиотов, больше никого нет. А уж церквей и подавно. — Джок махнул рукой в сторону холмов. — Где-то среди пастбищ есть маленькое святилище Девы Марии. Туда летом ходят пастухи.

— Где эти пастбища?

— Там.

Воздух искрился на зимнем солнце, слепил глаза, присмотревшись хорошенько, Анна смогла различить темное пятнышко, выделявшееся на фоне горного хребта.

— Я хочу пойти туда.

— Это не то место, где может гулять леди даже летом, а сейчас, как ваша светлость могли заметить, зима.

Анна оглядела свой дорожный костюм.

— Что ж, тогда я постараюсь не выглядеть как леди. У вашей бабушки найдется для меня что-нибудь подходящее?

Джок сказал ведьме что-то неудобопонятное, та поманила Анну в хижину. Там она протянула графине домотканую рубаху и кожаные башмаки. Грубая ткань кололась, но Анна, не ропща, оделась. Выйдя на крыльцо, она увидела Джока, облачающегося в волчью куртку. Рядом на земле лежал лук.

— Я пойду одна.

— Вы заблудитесь.

— Это святилище Марии. Если будет на то Ее воля, Она укажет мне путь, — Анна была непреклонна.

Лихой вор устало опустился на свой пень, лук скользнул меж его ног.

— Поймите, самое безобидное существо, какое вы можете встретить среди папоротниковых зарослей в холмах, — это я.

— Я рисковала и рискую большим. Заблудиться и попасть в лапы диких зверей или лесных разбойников не намного опасней, чем быть схваченной наемниками английской королевы или шотландского регента.

Анна отправилась в дорогу, ориентируясь по солнцу и держа путь к тому горному хребту, где затерялось темное пятнышко. После многодневной езды верхом ей сперва показалось непривычным чувствовать под ногами землю. Сто шагов, еще сто, башмаки стали увязать в снегу.

У края пастбища Джока тропинка начала подниматься вверх, огибая Шевиотовы холмы. Петляя, она вела обратно к Бьюкасл-Вейст и к границе. Анна шла, никуда не сворачивая, надеясь скоро выйти к залитым солнцем горам. Она часто оглядывалась на оставшуюся внизу хижину и овчарню.

Внезапно она застыла на месте. Ей навстречу шли двое. Немного подумав, Анна решила продолжать путь. На все воля Божья… Через несколько шагов у нее вырвался вздох облегчения. По тропинке медленно брели женщина в черном и высокий мальчик лет двенадцати. На спинах они тащили какой-то скарб, видно было, что каждый шаг давался им с трудом.

— Вы англичане?

В потухших глазах женщины вспыхнула искорка надежды.

— Верно. Мы боялись, что вы из шотландцев.

Анна хотела сказать, что шотландцы вовсе не такие страшные, как о них говорят, но не стала. Словами не убедишь. Она махнула рукой туда, откуда шла.

— Идите вниз. Там живет одна старушка, может быть, у нее найдется, чем покормить вас. Я скоро вернусь и постараюсь вам помочь.

Анна терзалась мыслью, что эти люди потеряли все во имя Веры. Они верили в Марию, верили в нее, Анну, и в Тома. Вид их страданий был еще одной наложенной на нее епитимьей.

Поравнявшись с горным хребтом, Анна свернула туда, где, по ее представлению, должно было находиться святилище. Папоротник-орляк сомкнулся за ее спиной, заросли вереска доходили чуть ли не до пояса, цепкие корни мешали идти. Анна перешла вброд ледяной ручей, ноги тут же окоченели. Она карабкалась по каменистым обледеневшим склонам, перебиралась через лощины и овраги. У нее рябило в глазах от низкорослых чахлых сосенок, от лишайников и замшелых камней. Она потеряла направление и теперь шла в обход, вдоль болота, время от времени проваливаясь по колено в холодную чавкающую жижу. Она совершенно не представляла, как доберется до притаившегося где-то наверху святилища. Огромные валуны, гигантские папоротники словно сговорились не пропустить ее к цели. Даже солнечный свет почти не проникал сюда.

Возвращаться обратно не хотелось. Анна не любила признавать себя побежденной. Она села на замшелые камни и стала отдирать колючки и сосновые иглы от шерстяной рубахи. Вокруг стояла тишина. Пальцы ее побелели от холода, ногти обломались, царапины на руках кровоточили. Странная тишина окутывала все вокруг. Подавив голодный спазм, она представила рождественский ужин в замке. Пироги с мясом, пудинги, торты с кремом, баранина, легкое вино… Она больше не чувствовала себя графиней, взрослой замужней женщиной. Она вновь была маленькой девочкой, убежавшей из дому и заблудившейся в страшном лесу…

Впереди, среди сосен, возникло мерцание, словно сквозь непролазную чащу чудом проник солнечный лучик. Это пробудило в Анне надежду. Если она увидит солнце, то, возможно, ей все же посчастливится найти дорогу. Она пошла на свет.

Посреди опушки она в испуге остановилась. Ветки шевелились, словно кто-то их раскачивал. Она чуть не бросилась назад, но что-то удержало ее.

В зарослях кустарника билась, запутавшись в силках, испуганная молодая лань. Петля, одним концом привязанная к ветке невысокой сосны, обвилась вокруг шеи животного, ноги беспомощно болтались в воздухе. Задняя нога запуталась в веревке, не давая петле затянуться до конца. Нежная кожа лани была вся изранена, шея запятнана кровью.

При виде человека лань на мгновение замерла, только бока ходили ходуном, выдавая волнение. Шея была неестественно вывернута. На Анну внимательно смотрел влажный карий глаз. Вдруг, словно очнувшись, лань вновь забилась. Но веревки лишь сильнее впивались в тело, нанося новые раны. Она рванулась, ствол сосенки качнулся, и сквозь потревоженную крону на опушку хлынул солнечный свет.

Анна едва успела подбежать и схватить лань, чуть не упав под ее тяжестью. Стук их сердец, кажется, заглушал все лесные звуки. Как освободить бедняжку? Ножа у Анны не было, а долго она так не простоит. В отчаянии Анна попыталась развязать узел зубами, ведь руки у нее были заняты. Животное, словно уловив ее мысль, затихло, доверчиво прислонив голову к ее плечу. Анна даже чувствовала влажное прерывистое дыхание лани.

Наконец узел поддался. Анна осторожно опустилась на колени, стараясь поудобней устроить лань среди мха и хвои. Та внимательно следила за каждым ее движением. Анна подумала, что хорошо бы принести воды, но она не знала, где ее найти. Может, попробовать дотащить животное до хижины? Анна выпрямилась и огляделась. Солнце медленно уползало за горы, освещая последними лучами Дейл.

Интересно, сколько может весить это существо, прикинула она. Сейчас лань казалась гораздо крупнее, чем вначале. Вдруг она начала стремительно менять очертания. Анна хотела кинуться прочь, но ее ноги будто приросли к земле. Рассудок отказывался верить тому, что видели глаза. На земле лежала девочка-подросток, с огромными, в пол-лица, глазами, длинными стройными ногами, с едва оформившейся грудью. На ней не было ничего, кроме светло-коричневой набедренной повязки из оленьей шкуры. Девочка тяжело дышала, не сводя с Анны глаз. На белой шейке виднелась кровоточащая полоска содранной кожи.

Анна в ужасе отпрянула. Что она натворила! Одно дело — поддаться естественному порыву помочь попавшему в беду животному, другое — броситься на помощь оборотню.

Анна не заметила, как на опушке, неслышно ступая мягкими лапами, появилось еще одно существо. Волк-пастух! Рядом с белокожей девочкой зверь казался угольно-черным, он словно был еще более огромным, чем в тот раз, и от него исходила неясная угроза, значение которой было непонятно Анне. Сейчас она испугалась гораздо больше, чем во время той первой встречи у ручья.

А под рукой нет даже палки. С ее помощью можно было бы отогнать волка, но увы!.. Как завороженная, Анна следила за тем, как волк, прижав уши и опустив хвост, медленно подошел к лежащей девочке, внимательно обнюхал ее, потом ткнулся мордой ей в лицо. Странное дитя молча поднялось, встало на четвереньки так, что голова пришлась почти вровень с волчьей, руки обхватили волка за шею. Она больше не казалась испуганной, напротив, этот лесной детеныш радостно приветствовал взрослого товарища.

Волк отступил в чащу, помахивая хвостом. Одним прыжком девочка вскочила на ноги, и вот она уже на краю опушки. Тут она обернулась и долгим взглядом посмотрела на свою спасительницу.

— Постой! — только и успела крикнуть Анна, но девочка быстро скрылась среди сосен. Послышался негромкий шорох падающей хвои.

* * *

Останься до заката солнца,

Останься до прихода ночи,

Я покажу тебе тропинку,

Что к Лиддесдейлу приведет.

Смеркалось. Анна рухнула на колени, моля Пресвятую Деву о спасении. Дикая краса девочки-лани наполнила душу Анны страхом, как и тогда, когда ей пришлось взять в руки ведьмину колоду карт. Она оставалась в неподвижности, пока совсем не стемнело. Снег, падая с сосен, таял на ее щеках, смешиваясь со слезами. Анна встала с колен и побрела обратно, уставшая, голодная, замерзшая. Содранная кожа на руках нещадно саднила.

Подойдя к овчарне, Анна увидела большое сборище людей, сидевших на земле, прислонясь к камням. Слава Богу, среди них не было ни одного всадника. Для шотландцев нет преступления хуже, чем конокрадство, и если бы они увидели хоть одну лошадь, англичанам — а это были они — не поздоровилось бы. Анна поискала взглядом ту женщину с мальчиком, которые встретились ей на тропинке. Они тоже были здесь. На маленьком костерке булькал котелок. Те, кто был одет получше и побогаче, ели хлеб и мясо, остальные смотрели на них голодными глазами. Никому и в голову не приходило дотронуться до какой-нибудь овцы. Джок по-прежнему сидел на своем пеньке, нарочито небрежно поигрывая с луком, на поясе у него висела рапира Вестморленда.

Высокая седая женщина приглядывала за костром, подбрасывая сухие сучья в огонь, она же разливала кашу в миски, которые подставляли женщины и дети. Она ловко, с завидным спокойствием управлялась сразу с несколькими делами. Ее строгое, осунувшееся лицо внушало доверие и уважение. Анна догадалась, что это монахиня, одна из тех, кто жил в монастырях, пока их не закрыли.

В котелке плавали подозрительные на вид кусочки свиного сала и сушеные стебли крапивы. Варево было слишком жидким, чтобы его можно было назвать кашей. При мысли о том, что дети должны есть эту бурду, она содрогнулась.

Она подошла к Джоку.

— Сегодня утром вы предлагали мне барашка. Я хочу его сейчас.

Джок в ответ лишь пожал плечами. Анна велела монахине выбрать в овчарне овцу пожирнее и приготовить ее на всех. Та все так же, без улыбки, кивнула. Несколько человек вскочили со своих мест. Прислушавшись к разговору, Анна поняла, что у них возник спор, какая из овец самая жирная. Раздалось жалобное блеяние, оборвавшееся коротким криком.

Анна подумала о спасенной ею лани. Ее переполняли дурные предчувствия. Чья-то рука уверенно положила ей на ладонь краюшку хлеба и поставила рядом дымящуюся миску. От нее шел дразнящий запах свежеприготовленного бараньего мяса. Жадно облизнув губы, Анна попыталась отказаться от еды.

— Нет, миледи, мы все должны подкрепиться, нам потребуется много сил.

Монахиня властно стиснула ее плечо. На Анну вдруг нахлынули давно забытые детские воспоминания. Ей почудился запах ладана, перед мысленным взором медленно проплыла процессия священников, дети в белых одеждах, огромное окровавленное распятие, которое несли пред образом Девы Марии. Анна хорошо помнила, как ее мать, стоя на коленях, омывала ноги жалких нищенок. Мать была красивой женщиной, в ее жилах текла королевская кровь, ее платья были оторочены куньим мехом, а рукава столь широки, что опускались до земли. Но в Чистый Четверг, отбросив брезгливость, забывая о своем происхождении, мать Анны душистой водой омывала хромые, изъеденные язвами ноги нищих старух. Она втирала им мази из целебных трав, насухо вытирала расшитым золотом полотенцем и с трепетом касалась губами открытых ран. Так она переходила от одной к другой, неся в руках тяжелую серебряную чашу с теплой ароматной водой.

— Откуда ты меня знаешь? — спросила Анна монахиню.

— Я видела тебя несколько раз. Однажды вы с мужем ехали с отрядом в Йорк.

Горячая еда приятно согревала. Впервые за много дней Анна ела английский хлеб. Она украдкой разглядывала вновь прибывших. Осунувшиеся лица, запавшие глаза, ввалившиеся щеки. У Анны защипало в глазах. Похоже, эти люди не очень-то разбирали, что едят. Никто не переговаривался, челюсти двигались механически.

На губах Джока играла сардоническая усмешка. Старуха вынесла из хижины клетчатый шерстяной плед и протянула его Анне. Монахиня и колдунья обменялись пристальными взглядами. Ни одна не проронила ни слова.

Молчание становилось напряженным. Тут раздался цокот копыт, грохот перекатывающихся камней, крики. Анна вскочила.

К ним быстро приближались люди Эллиота. Пиками и мечами они расчищали себе дорогу, не обращая внимания на ошеломленных людей, не выпускавших из рук свои миски. Лошади храпели, возбужденные быстрой ездой, в воздухе резко запахло седельной кожей. Пламя костра освещало жесткие лица всадников.

Их предводитель, молодой головорез, не бросая поводьев, крикнул Джоку, презрительно кривя губы:

— Чего ради ты с ними возишься? Велено же было не пускать сюда гостей с той стороны границы!

Анна оглянулась на Джока, ища поддержки. Шотландец, постукивая ложкой по миске, спокойно ответил:

— Они не мои гости.

Эллиот бросил красноречивый взгляд на камень, на котором еще не высохла кровь зарезанного барашка.

— Но они едят твое мясо!

— Это не мое мясо.

Отряд всадников издевательски захохотал. Один из них поддел своей пикой котелок с супом и опрокинул его, расплескав по камням содержимое. Куски мяса и крапивные стебли смешались с грязью.

— Вы все, убирайтесь откуда пришли, — объявил главарь.

Монахиня выступила вперед.

— Юноша, вы называете себя христианином?

— Нет, я называю себя Эллиотом.

— Поймите, эти люди — христиане, их единственное желание — служить Богу. Они не совершили ничего дурного, но на родине за это их ждет петля. Граф Сассекс обещал повесить сотни верующих. От Ридесдейла до моря строят виселицы. Трудно уберечься от монаршего гнева.

— Это не мое дело. Мое дело — чтобы вы убрались отсюда. Иначе мне придется убить кое кого.

Анна не выдержала:

— Послушайте, до Рождества осталось два дня. Неужели вы не сжалитесь над несчастными людьми?

— Леди Анна, я не хотел потревожить вас и прошу прощения за это. Вы — свободны и можете поступать, как вам заблагорассудится. Да, завтра — канун Рождества. К ночи я буду в стельку пьян, а утром поспеть бы к Рождественской мессе. Вот я и хочу закончить сейчас все дела, чтобы не оставлять их на потом.

На Анну были устремлены десятки широко распахнутых глаз, безмолвно моливших о пощаде. Эти люди никогда не видели свою графиню в таком положении.

— Госпожа, позволь нам остаться с тобой!

К ногам Анны бросилась уже знакомая ей женщина, увлекая за собой сына.

— Видит Бог, мы преданы телом и душой тебе и твоему мужу. Испокон века мы арендовали у вас землю, так делали наши предки, когда был жив отец лорда и отец его отца. А теперь мы разорены.

Моего сына повесили только за то, что он носил цвета вашей семьи. Он был красивый, сильный мальчик. Он умел читать, его все любили, ему не было равных в воскресных играх и состязаниях. Теперь он мертв. И так почти в каждой семье.

Слова превратились в бессвязные рыдания, женщина продолжала цепляться за ноги Анны. Мальчик был напуган, но, кажется, к этому чувству у него примешивалась обида. Похоже, ему порядком надоело, что его постоянно сравнивают со старшим братом.

— Леди Анна, — Эллиот решил прекратить этот поток слов и слез. — Я не хочу проливать кровь невинных, но на моей стороне и английский и шотландский законы.

— Странно слышать от тебя такие речи, братец. В тебе что, пробудилась жалость к людям? — насмешливо спросил Джок.

— Наоборот. Я делаюсь пьяным от запаха крови, если я разойдусь, меня потом трудно остановить, — так же насмешливо парировал Эллиот.

Монахиня подошла к стоявшим на коленях женщине и мальчику и помогла им встать.

— Пойдемте, я поведу вас… Я знаю одно место, недалеко отсюда… Они не смогут погубить нас всех. А души погибших от руки злодеев попадут в рай…

Сильным голосом монахиня вдруг запела гимн «Adeste Fideles». Анна, словно пригвожденная к земле, стояла и смотрела, как Эллиоты сгоняют людей с мест, осыпая их ударами прикладов и подгоняя длинными копьями.

Голос монахини зазвучал с удвоенной силой:

За мной!

С верой и радостью в сердце!

За мной!

Мы пойдем в Вифлеем!

Образ девочки-лани встал перед Анной. Она смотрела вслед седовласой монахине, за которой длинной цепочкой шли люди. Монахиня держала за руку мальчика, доверчиво льнувшего к своей покровительнице. Долго еще долетали до ее слуха слова молитвы:

Возлюбим же, братья, Господа нашего!

Возлюбим же, братья, Господа нашего!

Вознесем Ему хвалу!

— Она похожа на ту овцу с колокольчиком, что ведет за собой все стадо. — К Анне неслышно подошел Джок.

Графиня обессиленно опустилась на пень.

— И эта овца обречена на заклание. Никого не остановит то, что она женщина. Парламент Елизаветы выпустил новый и всеобщий закон о ведьмах, так что петли для женщин снова войдут в моду.

— Всегда находятся те, кто жертвует собой в трудные времена. А сейчас они, увы, именно такие.

Анна уронила голову на руки и зарыдала. Ее тело сотрясалось от долго сдерживаемых слез. Джок обнял ее, но Анна не обратила на это внимания. Ей было уже все равно. Какая разница, кто ее обнимает, просто посторонний мужчина или оборотень. У нее не осталось ни мыслей, ни чувств, она хотела только одного — выплакаться, упасть на снег и больше никогда не вставать.

Она позволила Джоку увести себя в хижину и усадить за дощатый стол. Джок наполнил большую кружку бледно-золотистой жидкостью из невзрачного дубового бочонка.

— Выпейте, вам полегчает. Это Вода Жизни.

Дрожащими руками Анна поднесла кружку к губам и отхлебнула. Напиток напоминал по вкусу бренди, только был более крепким, хотя и не обжигал желудок.

— Я должна была пойти с ними, но мне стало страшно.