За три моря

Город уже спал и с корабля был почти неразличим. Лишь кое-где мелькал красноватый огон`к очага.

Дождавшись утра, Афанасий с Юшей покинули корабль. Работу они нашли легко. Афанасий нанялся к старому парсу[14] Хурраму. Это был высохший, маленький и юркий старичок. По-персидски его имя означало «радость», и в самом деле, улыбка не сходила с лица его. Ласково поговорил он с Афанасием, расспросил о Юше, а потом повёл их обоих в Сураханы показывать работу.

В бесплодной, унылой лощине повсюду блестели на солнце чёрные маслянистые лужи. Пропитанный нефтью, бурый песок был жирным и липким наощупь. Нигде ни травинки. От душного зноя и тошнотворного запаха мутило в голове. В этой-то отвратительной местности и были разбросаны колодцы — низенькие сооружения из досок и камней.

Хуррам подвёл Никитина и Юшу к одному из колодцев. Высокий одноглазый шемаханец в пропитанной нефтью рваной одежде вращал рукоятку ворота, и в колодец опускалось большое кожаное ведро. Потом, наваливаясь всем телом на рукоятку, шемаханец с трудом вытаскивал ведро с чёрной нефтью и опрокидывал его над жолобом. Нефть стекала в неглубокие ямы.

Одна яма уже была полна. Около неё суетился полуголый, чёрный от нефти мальчик. Он наливал чёрную жидкость деревянным ковшиком в огромный бурдюк.

Время от времени к колодцу со скрипом и скрежетом подъезжала арба. На неё грузили бурдюки и везли их к морскому берегу, где нефть ждали корабли.

— Видел, чужеземец, как работают у нас? — спросил, приветливо улыбаясь, Хуррам. — Пойдём, покажу, где ты работать будешь.

Хуррам остановился у одного колодца. Рабочего здесь не было, хотя ворот стоял наготове. Колодец был заложен досками, а сверху обмазан смесью глины с нефтью.

На гладкой чёрной обмазке был виден след человеческой ступни.

— Мой знак, — довольно сказал Хуррам. — Если хозяин знак поставил, никто не посмеет его колодец тронуть. Здесь работать будешь.

Возвращались обратно уже ночью. Кругом было темно. Выли шакалы.

Вдруг за поворотом дороги неожиданное зрелище открылось перед Афанасием и Юшей. Вся лощина была освещена багровым неровным светом. На пригорке виднелось невысокое четырёхугольное здание с круглыми башенками по углам.

Из этих башенок и из отверстий в стенах вырывалось пламя. Ветер колыхал языки огня и отгонял в сторону чёрный тяжёлый дым.

— Пожар! Горит! — воскликнул Никитин.

— Где пожар? — спросил Хуррам. — Это? Это храм священного огня, наш храм!

На другой день Никитин с рассветом встал на работу. Юша был у него подручным. Целый день, с восхода и до темноты, вращал Афанасий ворот, а Юша наполнял бурдюки. Работа была тяжёлая и грязная. Солнце накаляло и землю и камни. В горле пересыхало, и глоток тёплой солоноватой воды не приносил облегчения.

Часто с севера налетал ветер: город получил своё название от персидских слов «бад-кубе» — «удар ветра». В такие дни море ревело, город застилала сизая пелена, а над храмом огнепоклонников метался чёрный дым и высоко взлетало голубое пламя.

Около источников нефти расположилось селение Сураханы. Но обитатели его, ревностные мусульмане, ни за что не хотели пускать к себе неверных. Афанасий выкопал землянку в одном из холмов, очень далеко от колодца старого Хуррама. Холм этот был весь источен землянками рабочих, пришедших в Баку издалека.

Приходилось вставать до света, чтобы во-время притти к колодцу. Зарабатывали мало. К тому же хозяин высчитывал из их заработка то, что стоили кожаное ведро и ворот. Он объяснил Никитину, что другие рабочие приносят ведро и брёвна для вóрота с собой.

Хуррам расплачивался за работу раз в месяц. Но уже через неделю Никитин пришёл к нему, чтобы попросить денег.

— Зачем тебе деньги? — спросил его хозяин.

— Еды купить, одежда износилась, — ответил Никитин.

— Возьми у меня рису, возьми бобов, возьми всё, что хочешь, — засуетился Хуррам. — Люди должны помогать друг другу, особенно мы — иноверцы в мусульманской стране.

И он дал Афанасию мешок рису, полмешка бобов, вяленой баранины, кусок белой ткани на рубаху.

Зато в конце месяца, когда Никитин пришёл к Хурраму за деньгами, старик, сморщив в улыбку своё худое жёлтое лицо, объявил ему, что он всё забрал вперёд и за ним ещё долг. Никитин попробовал спорить, говорил, что старик взял за рис, бобы и кусок ткани впятеро больше того, что стоили они на бакинском базаре. Тогда Хуррам вежливо, но внушительно доказал ему, что он, Никитин, пришлый бродяга, без роду, без племени, а Хуррам — уважаемый, почтенный человек, и если Никитин будет спорить, судья быстро утихомирит его. Впрочем, если Никитину нужно, он, Хуррам, готов дать ему вперёд товаров. А сейчас пусть Никитин уходит. Ему, Хурраму, время итти в храм огня на молитву.

Вернувшись от хозяина, Никитин сказал Юше с горечью:

— Ласковый старичок Хуррам, а сам потихонечку заманил нас в кабалу.

Четыре месяца проработал Афанасий с Юшей на богомольного старика, и всё же неоплатный долг висел над ними.

Хозяин обсчитывал их, где мог, заработок выдавал рисом да бобами, а ценил свои товары втридорога.

Юша не выдержал каторжной работы у нефтяного колодца и заболел.

Теперь Никитину пришлось работать за двоих — черпать нефть из колодца и наполнять бурдюки. Он уходил на работу задолго до рассвета и иногда работал даже при луне.

Побег

Как-то вечером усталый Афанасий возвращался с работы к себе в землянку. Шёл он медленно, поднимаясь по крутой тропинке в гору.

— Берегись, дай дорогу! — услышал он окрик сверху.

Комья сухой глины и мелкие камешки больно хлестнули его.

Афанасий не успел посторониться, и конь, скакавший навстречу, ударил его в плечо и повалил.

— Бездельник, почему не посторонился? — закричал верховой.

Никитину показался знакомым этот голос. Он сразу узнал в нём дербентского джигита.

— Яхши-Мухаммед, друг! — воскликнул он, поднимаясь с земли.

— Афанасий! Зачем ты здесь? — Яхши-Мухаммед резко осадил коня. — Сильно ударился? — заботливо спросил он.

— Нет, маленько ушибся да вот кожу на руке ссадил. Ты лучше скажи, куда путь держишь?

— Еду в Баку, а завтра на рассвете — за море, в Персию, потом в священную Бухару по велению шаха великого. А ты куда идёшь? Что ты здесь делаешь?

— Иду к себе в землянку, весь день работал. Пойдём, гостем будешь.

Джигит взял под уздцы коня и зашагал вместе с Никитиным в гору. По дороге Афанасий рассказал ему, как попал он в Баку, как работает здесь на ласкового, но жестокого хозяина.

Они поднялись на бугор, подошли к землянке. Юша спал под дерюжкой. Яхши-Мухаммед привязал коня, Никитин зажёг светильню. Сели на камне у входа в землянку. Помолчали. Юша дышал часто и прерывисто.

— Вот и малый у меня занедужил, — первым нарушил молчание Никитин.

— А ты уходи из Баку, земля велика, — посоветовал джигит.

— Уйти нельзя: хозяину задолжали за харчи, надо сперва долг ему отработать. Да и куда пойдёшь? К другому хозяину на поклон? Все они одинаковы. Так и пропадать в этом погибельном Баку…

— А те зёрна целы, что остались, когда самаркандца выкупил?

— Одну жемчужину ещё в Дербенте проели, две целы. Да что в них толку? Отдадим их хозяину за долг, а сами куда?

— А ты уходи тайком. Поедем со мной за море, я с корабельщиком поговорю. Он за две жемчужины вас перевезёт, — предложил Яхши-Мухаммед.

— Всё бы дал, чтобы вырваться из этой вонючей ямы! — воскликнул Никитин. — Да как уйдёшь? Юша вот болен, сам итти не может… Шахский гонец, а рабочих кабальных тайком от хозяина увозишь?

Яхши-Мухаммед улыбнулся, и в полутьме блеснули его зубы.

— За меня не тревожься, — сказал он. — На шахской службе всё делать приходилось. Даже людей воровать. Неужели для друга не сделаю того, что для господина делаю? Слушай! Мальчика мы на коня посадим и к седлу привяжем так, как тебя от кайтахов в Дербент везли. Коню тряпкой копыта обмотаем, чтобы не стукнул где о камень. Аллах поможет — пройдём незаметно. А хозяин не сторожит вас?

— Знает он, что уйти некуда — кругом степь да камень, — вздохнул Никитин. — А на судно кто нищего возьмёт? Всё же городской страже от хозяев деньги идут, чтобы за дорогами, за кораблями смотрели, и отдельно они за каждую голову пойманного получают. Вот и приучили их, как лютых псов, к охоте на бедных людей.

— А если поймают, что тебе будет? — спросил Яхши-Мухаммед вставая.

— Поймают — уши и нос отрежут. Рук и ног не трогают — для работы нужны. Потом набьют колодку на шею и на цепь к колодцу прикуют. Да всё равно, ничего мне не страшно — хочу вырваться отсюда!

— Пойду к корабельщику, поговорю, — решил джигит. — Жди меня, готовься. Коню корму дай! — крикнул он, спускаясь вниз по тропинке.

Никитин подбросил коню сена, натянул спустившуюся дерюжку на плечи Юши, сел на камень и задумался.

Он думал о том, что не удалось ему до сих пор прибыльной торговлей добыть себе богатство и почёт. Может быть, так и не выбьется он из кабалы, никогда не уплатит долгов богатым землякам — тверским купчинам? Может быть, в персидской земле найдёт он свою долю? Немало былей слышал он про то, как удачливые купцы, попав в чужие края, умом да изворотливостью добивались счастья, богатыми гостями возвращались в родную землю.

Может быть, как раз в Персии прячется и долгожданное счастье Афанасия…

И уже не таким убогим казалось ему грядущее, уже представлял он себе, как станет он торговать на Руси, вернувшись богачом с чужбины…

Вдруг чья-то рука опустилась на его плечо. Он вздрогнул.

— Видишь, — засмеялся Яхши-Мухаммед, — когда надо, как джейран[15] несусь, когда надо, как барс подкрадываюсь. Снарядился?

— Мне снаряжаться недолго, — улыбнулся Афанасий: — ничего не нажил я в здешнем краю. Всё моё на мне.

Они сняли дерюгу с входа в землянку, разрезали её на четыре части и обмотали копыта коню. Конь, видимо, привык ко всяким неожиданностям и стоял смирно. Потом подняли сонного Юшу.

— Куда это, дяденька? — спросонья пробормотал мальчик.

— Молчи, — прошептал Афанасий, — убегаем отсюда!

Юшу привязали к седлу и укутали овчиной. Никитин обошёл со светильней землянку, взял мешок, куда было сложено всё несложное хозяйство — огниво и кремень, таганок, ложки, чистые рубахи и порты, мешочек гороха и тетрадь, с которой он никогда не расставался.

— Ну, с богом, в путь! — сказал он и задул светильню.

Умный конь шёл по крутой тропинке осторожно, мягко ступая обмотанными в дерюгу копытами.

Спустились на равнину, вышли на каменистую дорогу. Афанасий шёл впереди, вглядываясь в темноту. Позади виднелось зарево над храмом огня.

Джигит вёл коня. Тихо прошли они мимо крепостной стены. Дальше был самый опасный кусок пути — широкое поле перед воротами, ярко освещённое луной. У ворот стояла стража.

Яхши-Мухаммед снял тряпки с копыт коня, сел сзади Юши, закутал ему лицо рубахой Афанасия и рысью погнал коня.

— Горе тебе, злосчастнейший раб, да накажет тебя аллах! — закричал он громко, когда они приблизились к воротам. — Почему ты не взял с собой факела и заставляешь меня плутать во тьме?

Залаяли собаки. Из сторожки выбежал человек.

— Кто едет? — раздался хриплый со сна голос сторожа.

— Слава аллаху! О мусульманин, покажи мне дорогу к морю, — отвечал джигит. — По милости этого нечестивого пса я блуждаю по горам с больной рабыней.

— Кто ты? — спросил сторож.

— Я гонец шаха светлейшего, еду в Бухару… Со мной рабыня и этот лентяй, не стоящий тех денег, которые я заплатил за него. Вот бумага с печатью шаха, — добавил он, показывая сторожу свёрнутую в трубку бумагу.

Никитин затаил дыхание.

«А что, если не поверит да поведёт в сторожку для допроса? Тогда конец, — думал он. — По рукам сразу узнает, что на масляном колодце работал».

— Проезжай, да будет с тобой милость аллаха. Море вон там, за скалой, — сказал сторож, кликнул собак и ушёл в сторожку.

Путники миновали угловую башню и вышли к морю.

— Ну, слава тебе, Христос, прошли! — проговорил Афанасий.

У берега виднелся туркменский корабль — кизбой. На таких кораблях туркмены грабили в открытом море. На них же приходили они в Баку за нефтью и солью. И теперь на кизбое были уложены громадные воловьи бурдюки с нефтью.

Юшу сняли с коня, перенесли на кизбой, потом свели по сходням коня. Никитин и Яхши-Мухаммед устроились на сене рядом с Юшей.

Корабельщик, высокий туркмен в громадной чёрной папахе, пошептался с Яхши-Мухаммедом, посмотрел на звёзды, подумал и вполголоса приказал своим подручным отчаливать и поднимать паруса.

День застал их в открытом море. Корабль шёл быстро. Путники удобно расположились на сене. Юша утром сел и попросил есть.

— Морской ветер из тебя горячку всю выдует, — радостно сказал Афанасий.

Он повеселел. Позади остались погибельное Баку, нефть и старый Хуррам. Никитина радовали море, корабль, угрюмые корабельщики в лохматых папахах и особенно конь Яхши-Мухаммеда, вывезенный из туркменских земель.

— Хорош у джигита конь! — говорил он Юше. — Я сызмальства коней люблю. У нас во Твери на масленой конский торг. Свезут коней отовсюду. Всякие там кони: и крестьянская лошадка, неказистая, да для пахоты лучше не надо, и ратный конь, впору дружиннику либо князю самому под верх. И татары косяки пригоняли — хороши степные кони-птицы, лёгкие, злые… Целые дни бывало на конском торгу проводил. Да, хорош конь у тебя, Яхши-Мухаммед!

— Такой конь — лучший друг, — отозвался джигит. — Ни на кого не променяю его. Он не раз голову мою спасал — выносил из погони.

И начался оживлённый разговор о конях, об их породах, повадках, о конской упряжи, сёдлах.

А Юша не отрываясь глядел на Яхши-Мухаммеда. Всё в этом человеке восхищало его. Он любовался тем, как джигит поит и кормит коня, нашёптывая ему в ухо разные ласковые слова, как чистит кривую шашку свою, как сочиняет всякие смешные бывальщины. По-детски нахмурив брови и сделав страшное лицо, рассказывал он сказки про богатырей Рустема и Зораба, про сорок витязей и прекрасную дочку шаха, про обезьяну и лису.

Юша пытался даже подражать джигиту. Потихоньку ото всех он хмурил брови и щурил глаза, совсем как Яхши-Мухаммед, и всматривался в воду, чтобы узнать, похоже ли получается. Но солнечные блики и рябь искажали изображение, и, как ни старался, он не мог разглядеть в воде ничего, кроме отражения края лодки, своих плеч и головы.

Четыре дня шёл кизбой на восток. Потом вдруг, пошептавшись с джигитом, корабельщик круто повернул на юг.

— К персидскому берегу идём, — сообщил, возвращаясь на своё место, Яхши-Мухаммед. — Близко к туркменским землям плавать боятся — кочует здесь лихой разбойник Кара-Арслан — «Чёрный лес». Грабит он путников, в плен берёт и в Бухару продаёт, в вечную неволю. Знающие люди так говорят: в шатре у Кара-Арслана все подушки кудрями пленников набиты.