За три моря

— Сегодня же поеду!

— Какой горячий! Нельзя сегодня и завтра нельзя — гонец отдыхать будет. А послезавтра скачите!

К кайтахам…

Через два дня Никитин и гонец шаха Яхши-Мухаммед рано утром покинули Дербент и отправились на север, в кайтацкие земли.

Ехали вдоль берега. Сначала дорога шла мимо садов и виноградников, но скоро они остались позади.

Дорога вступила в сухую, к осени и вовсе выгоревшую степь. Только седая полынь, качаясь от ветра, испускала пряный, дурманящий голову запах да верблюжья колючка норовила ухватить коней за ноги. Местами земля была покрыта блестевшим на солнце белым налётом соли.

В таких местах пропадала даже полынь и лишь какие-то странные мясистые растения оживляли мёртвую почву. Жёлтые горы непрерывно тянулись по левую руку.

Прохладное утро сменилось жарким днём. Запасливый Яхши-Мухаммед захватил с собою огурцов, груш, вишен и всю дорогу угощал ими Афанасия.

Джигит — добродушный и общительный человек — заговаривал со всеми встречными, шутил, расспрашивал о новостях и сам, приосанившись и поправив чёрные усы, рассказывал, как только что ездил в Шемаху к шаху, а вот теперь скачет по особо важному, тайному делу к Адиль-беку кайтацкому и везёт с собой русского.

Путников везде зазывали в гости и угощали всем, что было лучшего. Ночевали в небольшом ауле у родственников Яхши-Мухаммеда. Никитин скоро заснул, а неутомимый джигит до глубокой ночи просидел на плоской крыше, рассказывая хозяину и его соседям разные были и небылицы. В горах непрестанно выли шакалы, и полосатые гиены в поисках пáдали подходили к самой околице.

На рассвете Никитин разбудил Яхши-Мухаммеда. Гонец тотчас же вскочил, путники умылись из медного кувшина и, позавтракав лепёшками с кислым молоком, простились с хозяевами и отправились дальше.

Теперь вдоль дороги тянулись невысокие глинобитные ограды. За ними — яблоневые и грушевые сады, виноградники, рощи миндаля и грецкого ореха, огороды и бахчи.

Попадались тенистые леса. Кроме дуба, однако совсем не похожего на обычный русский дуб, Афанасий различал в лесу знакомые деревья: клён, осину, тополь. Но много было и незнакомых деревьев. Лес густо зарос подлеском, пестревшим плодами и ягодами. Дикая слива алыча, айва, мушмула глядели из-под ярко расцвеченных листьев. Всё это до такой степени было переплетено вьющимися стеблями плюща и обвойника, что в лес без топора нельзя было и сунуться. Яркие краски листвы и плодов радовали глаз, лес оживлялся птицами, смело перелетавшими в нескольких шагах от путников.

Однако лес тянулся недолго, и коням всё чаще приходилось перебираться через широкие полосы камней, гальки и песка.

— Зимой здесь вода бурлит — с гор бежит. Человека на коне сбить может. А летом, видишь, сухо, — объяснял Яхши-Мухаммед.

Так, поднимаясь всё выше, ехали полдня.

Лес сменился кустарником, а тот, в свою очередь, уступил место голым, словно из тонких плиток сложенным скалам да пологим склонам, покрытым лишь бурой травой. Птицы исчезли, и только сотни проворных горных черепах с деловитым видом ползали по камням. Трудно было найти место более унылое и безотрадное.

— Вон там кайтацкий хан Адиль-бек живёт, — сказал Яхши-Мухаммед, показывая на видневшееся вдали ущелье.

Он стряхнул нагайкой пыль с одежды, поправил кривую шашку на поясе, закрутил усы и пустил коней рысью.

Стаи рослых злых собак встретили их неистовым хриплым лаем. Ловко ударив самую смелую из них нагайкой поперёк спины, Яхши-Мухаммед ещё быстрее погнал коня.

Никитин старался не отставать. Облако пыли взвилось над ними. На всём скаку подъехали они к заставе, заграждавшей вход в аул, и сразу остановились.

Из невысокой башенки вышел оборванный человек в белоснежной папахе.

— Что за люди, зачем приехали? — спросил он.

— Люди шаха Ширвана, — ответил Яхши-Мухаммед. — Везём письмо от светлейшего шаха к хану Адиль-беку.

— Проезжайте с миром, — ответил страж.

И всадники въехали в аул.

Аул кайтахов раскинулся по обоим склонам ущелья. Сакли в беспорядке громоздились по кручам. Повсюду бежала вода, вдохнувшая жизнь в этот уголок горной пустыни; она журчала под ногами, шумела, падая на дорогу с камней, пряталась в желоба и уходила под сакли, собиралась в небольших каменных колодцах под тенью тополей и тутовых деревьев.

— Здесь пленников хана держат. Только виду не подавай, что знаешь, — вполголоса сказал Яхши-Мухаммед, когда они проезжали мимо низкой длинной стены, выложенной из дикого камня и обмазанной глиной.

Никитин невольно придержал коня. Здесь, за стеной сидели его земляки — и тихий Юша и хитрый дед Кашкин.

На ночь остановились у друга Яхши-Мухаммеда — степенного, седобородого кайтаха. Сам хозяин и два его сына — рослые и красивые джигиты — провели гостей в саклю, устланную кошмами и коврами и увешанную дорогим оружием: кинжалами, мечами и щитами.

Заметив, что Никитин любуется оружием, Яхши-Мухаммед сказал:

— Кинжалы смотришь? Наш хозяин да и многие другие кайтахи — замечательные оружейники. Кайтацкие кинжалы всюду ценятся. Только при хозяевах не хвали оружие, совсем ничего не хвали — сейчас же подарят, а тебе отдаривать-то нечем.

После обильного угощения _— жареного барашка, риса, кишмиша, дыни — хозяева оставили гостей отдохнуть с дороги. Но заснуть им не удалось. В сакле было душно, верещали сверчки.

К вечеру снова пришли хозяева и позвали Никитина и Яхши-Мухаммеда на плоскую крышу. Опять принесли угощение — изюм, варенье из дынь и инжира, кислое молоко и солёные лепёшки.

Хозяева из вежливости ни о чём не расспрашивали Никитина. Он молча сидел на краю крыши и смотрел на вечерний аул, туда, где еле виднелась из-за оград и белых домов длинная низкая стена.

Всюду тянулись вверх чуть заметные дымки, пахло горелым кизяком[11]. Скот возвращался в аул, поднимая пыль. Мальчишки выходили навстречу, с шутками и смехом загоняли его в ограды. Никитин подумал, что и на Руси сейчас вечер. Хозяйки готовят ужин, тоже возвращается домой скотина, и пыль, заслоняя закат, поднимается над дорогой. А ребятишки выбирают своих коров овец и, совсем как здесь, в чужой земле, загоняют их во дворы…

На другом краю крыши шла беседа. Яхши-Мухаммед говорил за двоих: рассказывал новости о шахском дворе, о русских, об их странных обычаях и повадках, расспрашивал про родных и знакомых.

Кайтацкие пленники

Настало утро, и Яхши-Мухаммед отправился передавать письмо ширванского шаха.

— Ты никуда не ходи, — сказал он Никитину. — Ты русский, гяýр[12]. В этом доме тебя в обиду не дадут, пословица гласит: «Гостя почти, даже если он неверный». А на улице тебя всякий обидеть может. Подожди!

И опять Никитин стал ждать. Его знобило, клонило ко сну, кости его болели.

В полдень явился Яхши-Мухаммед.

— Всё устроил! — закричал он. — Иди, поднимай своих!

Торопливо перекрестившись, Никитин бросился вслед за Яхши-Мухаммедом.

Пленник. Персидская миниатюре XV века Константном».

Медлительный сторож провёл Никитина и шахского гонца через два маленьких дворика и ввёл их в третий. Дворик был небольшой и чистый, но откуда-то тянулся тяжёлый запах.

— Здесь, — сказал сторож.

Никитин осмотрелся вокруг, но ничего, кроме гладко выбеленных стен и одной двери, в которую они вошли, не было видно.

— Где же? — удивлённо спросил он.

Сторож показал вниз.

Тогда Афанасий увидел три вделанные в землю деревянные решётки.

Никитин бросился к одной из них и припал лицом к щели между брусьями.

— Живы, родимые? — крикнул он; потом перебежал к другой и к третьей яме.

Нестройные голоса ответили из ямы, кто-то зарыдал.

— Отпирай скорей! — кинулся Никитин к сторожу; ему казалось, что тот бесконечно долго возится с замками.

Наконец деревянные решётки были подняты. В ямы спустили лестницы, и один за другим стали выходить наверх заключённые — худые, оборванные, грязные. Они отвыкли от яркого света и закрывали лица руками.

Юша, в драной грязной рубашке, босой и измождённый, кинулся к Никитину и прижался к его плечу.

— Дедушка помер… Дяденька Афанасий, родненький, куда же я-то теперь? Куда пойду, что делать буду? — заговорил Юша и вдруг громко, по-детски всхлипывая, заплакал.

— Ничего, Юша, не пропадёшь, вместе жить будем, — уговаривал мальчика Никитин, поглаживая его грязную русую голову.

— Все вышли? — спросил сторож.

— Все, — ответило несколько голосов. — Двое не выйдут: ещё глубже нас закопаны.

Сторож пересчитал заключенных.

— Одиннадцать, — объявил он, — один лишний. Двенадцать было русских — двое подохло, должно быть десять. Кто лишний? — спросил он.

— Самаркандец лишний, — сказал кто-то из заключённых, и Никитин узнал самаркандского купца Али-Меджида, такого же худого, грязного и оборванного, как и все его товарищи по яме.

— Что стоишь, грязная собака? — крикнул на него сторож. — Ступай, сын свиньи, обратно. Жди, может быть выкупят тебя, а нет — сгноим в яме.

И он подкрепил свои слова ударом палки.

Али-Меджид медленно оглядел всех товарищей по заключению, сторожа, Яхши-Мухаммеда, Афанасия Никитина, горько улыбнулся, посмотрел на небо, на солнце, на зелёную ветку, протянувшуюся во дворик из-за стены, и стал спускаться вниз по лестнице. Когда он исчез в яме, сторож вытянул лестницу и захлопнув деревянную решётку, запер со звоном замок.

— Пошли, — коротко сказал он.

«Вот и сделано дело, вот и дождался, добился свободы для товарищей, а радости нет», подумал Афанасий.

Вновь и вновь вспоминал он Али-Меджида. Самаркандец остался теперь один в этой яме, и когда ещё доберутся до кайтацкого аула земляки его! А если не доберутся? Так и сгинет на чужой стороне этот умный и ласковый человек…

Вечером Никитин долго совещался с шахским гонцом, потом снял с шеи нитку жемчуга и отдал её Яхши-Мухаммеду.

Спал он, как и в прошлую ночь, плохо. Рано утром джигит куда-то исчез. Пропадал он довольно долго, а потом, вернувшись, сказал Никитину:

— Сегодня после полудня свободен будет.

При этом он передал ему нитку. Вместо пятнадцати жемчужин осталось три.

— Теперь дело сделано, — проговорил тихо Никитин и вдруг почувствовал сильную усталость. Непреодолимое желание вытянуться, уснуть охватило его.

Будто сквозь пелену видел он лицо Али-Меджида, слышал его взволнованные слова: «Никогда не забуду, что ты сделал для меня», а потом всё смешалось…

* * *

Очнулся Никитин в небольшой низкой горнице. Солнце играло на белой стене. Где-то близко шумело море. Афанасий с трудом повернул голову и увидел отворенную дверь, белый песок и полоску моря. В дверях, спиной к нему, стоял кто-то очень знакомый.

Долго, мучительно долго всматривался Никитин в этого человека. Наконец позвал тихонько: «Юша». И тотчас же сам удивился своему тихому, дребезжащему голосу.

Юша бросился к постели.

— Очнулся, дяденька Афанасий! — обрадовался мальчик. — Вот и хорошо. Три недели не узнавал, три недели…

— Где я, чем болел? Где все? — спросил Афанасий. Он припомнил поездку к кайтахам, ямы с деревянными решётками, горькую усмешку самаркандца. — Где я? — повторил он.

— В Дербенте-городе, — ответил Юша. — В горнице посла, что с нами из Руси приплыл. Болел ты лихорадкой, ещё у кайтахов свалился, и привезли тебя сюда на седле привязанным. Наши все к ширванскому шаху, к государю здешнему, подались, били ему челом, чтобы он пожаловал, с чем дойти до Руси. Он им не дал ничего: очень, баит, вас много. Заплакали все, да и разошлись кто куда: кто на Русь пошёл с Васильем Папиным, кто в Шемахе остался, кто в Дербенте…

— А ты?

— А я при тебе остался, дяденька. Какой товар дедушка Кашкин от татар на посольском корабле сберёг и который кайтахи вернули, зауморники[13] всё записали и Папину сдали, чтобы на Русь отвёз. Позвал меня к себе Папин и говорит: «Поступай, Юшка, ко мне, отвезу тебя в Нижний-Новгород».

— А ты как решил?

— А я с тобой, дяденька, остался. Чужие края посмотреть хочу, а то я только и видел чужое небо в решётку из ямы. Да и ты болел. Вот я и остался.

Никитин выздоравливал медленно, но силы его всё же прибавлялись с каждым днём. После болезни он постоянно хотел есть, и Юша сбился с ног, добывая Афанасию еду. Одну жемчужину пришлось продать, чтобы покупать пищу.

Почти все русские разбрелись из Дербента, а те, кто ещё оставался в городе, сами начинали голодать. Асан-бек был в Астрахани. Папин уехал. На базаре Юша несколько раз видел Али-Меджида. Оборванный самаркандец просил милостыню. Потом Али-Меджид исчез. Говорили, что он нанялся гребцом на судно, плывшее через море в туркменские земли.

Когда Афанасий выздоровел, он стал думать, как быть дальше.

— Мне вернуться на Русь нищим — в кабалу за долги итти, — говорил он Юше. — Да и не хочется с пустыми руками домой ворочаться. Вот побывал я в Дербенте, а мало нового повидал. Говорил с купцами, сказывают — привозят к ним товары из Ормуза-города.

— Поедем в Ормуз, дяденька!

— А на что поедешь? — усмехнулся Никитин. — Нет, надо, видно, работу искать.

Подумали, посоветовались с бывалыми людьми. Дербентские жители говорили, что в Баку из-под земли чёрное жидкое масло добывают, черпая его из колодцев кожаными вёдрами. Есть то масло нельзя, а можно лечить им коросту у скотины да жечь в светильнях. Издалека приходят за тем маслом караваны верблюдов и буйволов, запряжённых в арбы, и суда из-за моря. Далеко — в Грузию, в Турцию, в Персию, в Бухару — увозят они огромные бурдюки земляного масла. Для добычи его много народу требуется, вот и приходят в Баку на заработки из Ширвана, Астрахани и Персии бедные люди.

Решил и Никитин пробираться в Баку. За несколько персидских денежек корабельщик взялся довезти его и Юшу туда на своём корабле.

Бакинская неволя

К Баку подошли ночью. Кормщик подвёл корабль к тёмному берегу.

— Баку, — сказал он Никитину, показывая налево.