Жизнь в мелкий цветочек

После многолетней осторожности, с которой берегла своё сердце, вдруг расслабляешься. Всё самое нежное, что прежде было запаяно в пластик для пущей сохранности, вдруг начинает дышать и жить — и увядать.

Счастливая женщина неотразима, потому что по-настоящему живёт, а не потому, что безупречно молоденькая. (Мы часто подменяем эти понятия, «красота» и «юность», автоматически говорим «ты помолодела», хотя на самом деле — «похорошела».)

Нет, влюблённое лицо не выглядит юным. Наоборот, каждая счастливая ночь проступает тенями, всё, что успела почувствовать и пережить, беспощадно отпечатывается на коже.

И тем не менее мы безумно боимся пустого сердца, ровного законсервированного существования. А вдруг я больше никогда не полюблю? — один из главных женских страхов. Ведь сколько лет я была счастлива, столько и жила по-настоящему. Ну, так кажется. Например, в возрасте от двадцати двух до двадцати пяти я прожила пятьдесят два дня, они все помечены в календаре, уместившись в восьми месяцах. Во все другие — между и после — меня не существовало. И теперь я иногда думаю, напрасно ли я растратила то бесценное время, или пятьдесят два ослепительных дня наполнили смыслом и эти, и последующие годы?

Возможно, поэтому женщины так исступлённо гоняются за любовью/счастьем, и чем старше они становятся, тем яростнее их жажда увеличить число «настоящих дней» в жизни.

Я не случайно постоянно ставлю знак равенства между любовью и счастьем. По крайней мере, из первого всегда следует второе, и даже самая горькая неразделённая любовь на пятьдесят процентов состоит из счастья. Иначе бы мы с нею столько не носились, не так ли?

Но «быть счастливым» не обязательно значит «быть влюблённым», это вторая распространённая подмена. Есть много других источников серотонина и эндорфинов, просто любовь — самый привычный, самый желанный. Теперь я думаю, что те три года прошли не зря, иначе тогда было невозможно. Но вот сейчас не могу позволить себе такой роскоши — не жить между влюблённостями. Мне пришлось стать чувствительней, ну да, ведь любовная страсть — это грубый раздражитель, сильный концентрат. А счастье распылено по капле в каждом дне: в нежном осеннем солнце, в играющих кошках, в работе. И я собираю его по капле, живу и меняюсь, меняюсь с каждым днём.

«Не горюй, малыш. Она просто выросла. Теперь она взрослая и больше не игручая»

Мне всё чаще кажется, что у нас принято неоправданно много носиться со своими чувствами. Считается узаконенным, что это

• аргумент. Я чувствую то-то и то-то, и поэтому вы должны, я должен, имею право и т. д.;

• событие. Если я ничего не чувствую, жизнь бедна;

• показатель. Свои чувства по всякому поводу необходимо учитывать и анализировать.

Так вроде ничего особенно шокирующего. Ну да, люди бросают работу, потому что в коллективе натянутые отношения. Разводятся, потому что разлюбили. Изменяют, потому что заскучали. Это всё очень по-человечески, правда? Это нормально.

Но у меня всё чаще складывается впечатление, что вокруг ходят какие-то психи с рамками, маятниками, датчиками и бог знает с чем и озабоченно прикладывают это к своему организму:

Ой, мне некомфортно! Ой, влюбилась! Ой, улавливаю необъяснимое движение души, которое пока трактовать не могу, но это, возможно, к разводу.

Не могу работать, потому что мне тревожно. Пропущу деловую встречу из-за томлений. Тушите свет, депрессия. Не трепещу при виде мужа — да, то точно к разводу.

Кажется, прогрессивное человечество с облегчением позабыло о таком пустячке, как обязательства. Есть какие-то почти неприличные понятия — «дело», «долг», «цель». По сути, именно они наполняют жизнь, именно на них имеет смысл ориентироваться, а чувства вроде как специи, сопутствующие товары — могут быть, могут не быть. Но если это озвучить, обзовут роботом или ещё чем.

Это не к тому, что мир плохой, а я гораздо лучше. У меня тоже всякое бывает. Я запомнила одну фразу из книги Анны Ривелотэ (заголовок тоже оттуда): «У нас ещё будут безумства любви?», и порой огорчаюсь, что у меня уже больше не будет безумств любви. Я не то чтобы не смогу — я себе не позволю. Чем снова терять самообладание, работоспособность и кучу энергии, лучше один раз прыгнуть с парашютом, обделаться от ужаса и с облегчением вернуться к нормальной жизни.

Влюбись!

Где-то около пяти утра я вдруг испугалась, что он меня бросит. Поэтому пнула его ногой и с тревогой спросила:

— А вдруг ты меня бросишь?

Но даже спросонок он знает службу, поэтому ответил:

— Ни за что, я ведь тебя люблю.

— Вот и уйдёшь со своей любовью, и будешь любить кого-то другого, а кто полюбит меня?

— Не уйду.

Мужчины поддерживают такие разговоры как плохо обученные боты: две-три занятные реплики, а потом начинают повторяться. Поэтому я оставила его дальше спать, а сама подумала, что вот полжизни боишься потерять тех, кого любила, но теряешь и теряешь. И уже так тебе было больно, и так, и с перцем, и со льдом, и до безумия, и до смерти, и до смешного. В итоге ценность собственных переживаний падает до нуля. Ну люблю, ну больно будет, ну справлюсь. И если прежде я искренне соглашалась со всякими правильными вещами, типа главное — во мне, лишь бы самой уметь любить и всё такое, то теперь я мало-помалу превращаюсь в мелкое хищное животное, жадное до чужого тепла. Я, в сущности, давно ничего не хочу от людей, кроме преданности. Это очень стыдно, это духовная деградация и чистенький слив с алмазного пути.

Беседовала недавно с другом о том, как бы украсить свою жизнь, и услышала милейший совет: «Влюбись!» Почувствовала себя так, будто близкий человек попытался продать мне гербалайф. Я, конечно, пишу для глянца, но это не значит, что и между своими следует объясняться на языке примитивного оптимизма. Но, с другой стороны, что ещё нам всем говорить людям? Сказать одиночке: найди кого-нибудь, кто сможет с тобой жить? Несчастливой жене — поищи, кто сможет тебя оценить? Женщине, которая подыхает на работе, — хорошо бы тебя кто-нибудь содержал. Ненужному мужчине — пусть тебе родят ребёнка. Пусть о тебе позаботятся. Пусть окружат вульгарной преданностью. Пусть. Тебя. Любят.

Это было бы чертовски неприлично. Во-первых, сводит все наши высокие метания, попытки самосовершенствования и поиски себя к тупым гендерным стереотипам. А во-вторых, ну кто же говорит правду друзьям?

Поэтому, конечно, влюбись. До сладкой отрыжки бабочками, до идиотизма, до туннельного зрения. А иначе перестанешь спать по ночам от страха.

He торгуйся со счастьем

Страх — отец всех пороков, именно он заставляет умных и воспитанных людей совершать подлости, глупости и дурные поступки. Именно страх, а не страсть облегчает утрату человеческого облика — но приятнее, конечно, думать, что на свободу опять вырвался огромный дикий зверь, а не перетрусившая красноглазая мышь. Если хорошенько напугать примитивное существо, из него первым делом вылезет много фекалий, а если чуть более сложное — то сначала покажутся все его комплексы, а уж потом фекалии, вот и вся разница. Кусаться, будучи загнанными угол, станут и те и другие.

Вроде бы всё просто: не хочешь неприятностей — не пугай никого. Но есть люди, которые способны самостоятельно струсить и нанести упреждающие удары. И если «опасный тип» не обращает внимания на наскоки, они думают «ага, можно!» и начинают нападать в два раза активнее, мстя за пережитый ужас. То есть в чистом виде сами себе и небо, и луна — сами завелись, сделали выводы, обиделись и приняли меры.

Мне хорошо — я маленькая и нежная, могу встревожить только настоящего параноика, а истинных психов не так уж и много, хотя по утрам в это сложно поверить.

Но, вы знаете, есть вещи, для которых размер не имеет значения.

Как, впрочем, и пол, поэтому я буду говорить просто «они» — они, люди. Ну или «мы».

Меня смешат объяснения в духе «некто испугался серьёзных отношений». Как правило, так выражаются тот, кто струсил первым, когда ему не пообещали бессрочный и нерасторжимый брачный договор немедленно.

Вот у них случаются чувства, держание за руки, секс и всё такое. И тут начинаются бабочки в животе — кажется, что это любовь, а на самом деле — готовность обделаться. Безобразная медвежья болезнь зарождается именно с этой лёгкой щекотки — и самый нежный женский цветок, и самый сильный самец человека делаются одинаково жалкими, когда пепел Клааса начинает стучать в их анусе. Стоп, говорят они, а гарантии? Вчера было хорошо, сегодня хорошо, завтра будет хорошо. А послезавтра?!

А вдруг ты меня используешь? Нет? А вдруг разлюбишь? Нет? А вдруг я состарюсь? Что, неважно? А вдруг… а вдруг… а вдруг ты умрёшь? Чёрт, крыть нечем. Умру.

Женщины чаще всего упирают на возраст. Перефразируя Пушкина: «Я молода… и буду молода еще лет пять иль шесть. Вокруг меня еще лет шесть они толпиться будут, меня ласкать, лелеять и дарить… Но когда пора пройдет, когда мои глаза впадут и веки, сморщась, почернеют, и седина в косе мелькнет, и будут называть меня старухой, тогда — что скажешь ты?» В смысле ты, ты — гадина, не отворачивайся — что скажешь, когда я постарею?

He ответишь же ей — «тогда волосы покрась и пластику сделай, а пока не жри много, тогда, глядишь, не пять иль шесть, а восемь или десять. А потом, может, отучишься так цепляться». А она всё своё:

«Где гарантия на девяносто девять лет? Нет? Ах, нет?! Тогда…»

Тогда самое противное: они, знаете ли, не уходят. Эти заранее брошенные в немощи женщины остаются рядом с потенциальными предателями и сладострастно пьют их кровь в счёт будущих издержек. Ну и, конечно, мужчины не выдерживают и, как лепесток боярышника, медленно падающий в канал, совпадают со своим отражением в тёмной воде — то есть сбегают и таки становятся подлецами, как было предсказано.

Мужской вариант называется «давай сначала ты». Я бы тебя полюбил, но давай сначала ты. Я бы ушёл от своей девушки, но давай сначала ты. Я бы женился, но давай сначала ты мне ребёночка родишь. Я бы тебе луну, но давай сначала… Если женщина соглашается и последовательно адаптирует свою жизнь под его требования, всегда остаётся туз в рукаве: чувства. Непроверяемая вещь. «Как-то плохо ты меня полюбила. Неискренне, без души», — и уходит к тёлке, с которой знаком уже целых два года и доверяет, а с вами только год, так что несчитово.

Или признание унисекс: «Боюсь сильных чувств, ибо свободно могу увлечься и разрушить множество судеб, а то и погибнуть от любви». Обычно это аргумент слабовольных истериков, которые не в состоянии «разрушить» даже гору посуды в собственной раковине. А из-за любви на моей памяти никто ни разу не помер, всё больше от сосудов, в обоих смыслах этого слова — наполненных как кровью, так и выпивкой.

Есть избитое выражение — «солдат любви». Его обычно понимают в смысле «ворвался, всех надо-не-надо поимел и ускакал». Но солдат — это не только большой маршальский жезл в ранце и несколько пудов вкусного пушечного мяса. Это ещё и вынужденное бесстрашие. И знание, что пуля — дура. Им в голову не приходит при подписании контракта интересоваться, точно ли они не погибнут. Их убивают — они умирают, их пугают — они боятся. Но пока длится жизнь — они живут, пока идёт война — воюют.

Я не призываю всех в берсеркеры, но капельку мужества, а? Попробуйте связываться только с теми людьми и проектами, которые вам необходимы, именно вам, и остро, а не из расчёта: «А вдруг мне тут отсыплют подарков? Тогда, может, и я что-нибудь дам. Попозже, когда перестану бояться».

Любовь и негодяи

Всех нас тревожит мера справедливости суда человеческого и божеского, и если людям ещё что-то можно доказать, то провидение не поддаётся ни логике, ни увещеваниям. «Почему это произошло со мной?» — вопль всех времён и народов. «Кто виноват, что мне так плохо?» — следующий по частоте поисковый запрос к миру.

Я думаю, справедливости не существует. Твердо помню: на свете часто одним даётся всё, а другим — ничего; множество дурных поступков остаются безнаказанными; невинные существа иногда гибнут в муках; и несчастную, но добродетельную Жюстину убило молнией, а её сестра-содержанка провела долгую и приятную жизнь.

Но самым неправильным, немилосердным и, да, несправедливым является даже не стихийное бедствие и то, что котята умирают. Бог отдохнул на очень страшной вещи, которая даже не считается трагедией, но человеческий рассудок не способен с ней смириться: реальность такова, что один хороший человек может не полюбить другого хорошего человека.

Если это событие не кажется вам шокирующим, подумайте хотя бы пару минут.

Вы знаете этот момент, когда любовь и две половинки стального сердечка должны с лёгким щелчком совпасть и превратиться в целое. Обе части паззла очень хороши, идеально отшлифованы и на вид безупречно подходят друг к другу. Но щелчка вдруг не происходит. То есть это нарушает законы физики и логики, но одна половинка подошла, а вторая шатается и выпадает. Как?! Чтобы спасти разум от когнитивного диссонанса, вы решаете, что какая-то всё-таки оказалась бракованной.

Поначалу винят себя. Что я делаю не так, где у меня торчит, а где не хватает, чего бы такого подпилить и припаять? Можно перелепить себя, как бог черепаху, а вас всё равно не полюбят.

Тогда приходит вторая стадия, чаще всего её начало инициируют друзья: не любит тебя? вот козёл! Дурак и бездарь. Или «тварь такая» — крепость выражений напрямую зависит от доброты ваших близких.

Вы знаете, очень легко поверить. На ладони лежит ваша сияющая половинка сердца — чистая, красивая, готовая быть и твердой, и текучей, только пожелай. Чего вы только ни делали, а он — не любит. Ну и кто из нас бракованный?! Слепой бесчувственный негодяй, вот он кто.

Большинство на этой стадии останавливается. Со временем обида проходит, остаётся брезгливое сожаление, едва ощутимое, как ложечка уксуса в ведре воды.

И редко кто додумывается — точнее, додумываются многие, но не каждому удаётся поверить, что это история без отрицательного персонажа. Потому что слишком велика печаль, когда не только головой, но и нецелым бесполезным сердцем понимаешь: просто такая величайшая мировая несправедливость произошла, что один хороший человек не полюбил другого хорошего человека.

Любовь — чтобы любить, кого люблю

Давний друг, много знающий о моих маленьких слабостях, как-то прислал ссылку на интервью одного неглупого музыканта. Тому предлагают придумать желание, и он отвечает: «Чтобы я любил, кого люблю».

Подумала, что раньше, когда удавалось полюбить, я вроде как записывала в файл человека «я его люблю», и с этого момента для него включался режим наибольшего благоприятствования. Всё — можно, всё — прекрасно, всё — ми-ми-ми. Нет, серьёзно, быть любимым мною легко и приятно.

Позже выяснилось, что, если любовь не экстрабрачная, беззаконная и неутоленная, а вполне сбывшаяся, есть нюансы. Оказывается, «я его люблю» нужно записывать в свой файл.

Это действительно очень важно. Поверьте, это себе нужно напоминать — через пять или семь лет, бывает по-разному, — что любишь. Так легко забыть, когда он всё время тут, бродит, что-то делает, иногда мешает. Я знавала людей, которые без этой напоминалки — забывали. Переставали разговаривать, любоваться, спали с кем-то ещё — от одной лишь рассеянности, не прекращая любить.

Главное, потом невозможно объяснить и оправдаться — не понимают. А это ведь очень просто. Просто, как река. Она прекрасна с самолёта, такая серебряная. Она прекрасна, когда летом купаешься в её водах. И когда лежишь на самом берегу, близко-близко рассматривая стрекоз и травы, — кукушкины слёзки, клевер, ещё какую-то безымянную пряную зелень.

Но жить у реки — совсем другое дело, от неё бывает сырость и комары, по весне иногда подтапливает. И тут уж приходится напоминать себе, почему ты однажды решил поселиться именно тут. Поэтому запиши себе: дом — здесь, лето — будет, этого человека — люблю.

Часть вторая

Записки об изменчивом мире

Детство принцессы-писательницы прошло в глухой провинции Коньяк.

Елена Прокофьева

Безмятежность

В прошлый четверг утром я видела Ленина. В Мавзолее, где же ещё.

Ленин потрясающе решён по цвету, лежит, как белая лилия в розах. Но более всего понравился гвардеец на входе, который навстречу каждому посетителю делал сложное телодвижение — резко простирал левую руку в направлении продолжения осмотра, а правую подносил к губам и при этом шипел. Меня восхитила мысль, что у них в регламенте как-то прописан такой жест и звук. Впрочем, звук плавал, один раз гвардеец произнёс «шшш», а второй «чшшш». Гауптвахта, не меньше.

А во вторник мы с подругой Глорией пошли выгуливать золотые балетки и ближе к вечеру, утомившись, присели на зелёный газон у кремлёвской стены. Я разулась, блаженно шевелила пальцами в траве и наблюдала, как на белых золушкиных ножках медленно вспухают лиловые рубцы — от новых туфелек.

О чём две московские девицы болтали в тот сентябрьский вторник на закате? Конечно же о нём, об Адронном Коллайдере:

— И в процессе он может случайно генерировать микроскопические чёрные дыры… — Я воодушевлённо пересказывала статью из википедии.

— Нет. Мне это не нравится.

— А вот! И ещё волновые изменения реальности! И прямо сейчас они его запускают, — наябедничала я.

— Не, ну неужели им не жалко?! — Глория оглядела красную стену, зелёную траву, ушастых львов на смотровой площадке. — Этим приличным людям надо в обязательном порядке показывать голливудские фильмы с Брюсом Уиллисом, чтоб даже в голову не приходило такую ерунду устраивать. Может, им запретят?

— Ну, некоторые протестуют.

— Кто?

— Наверное, те, которые уже смотрели.

— …И я уверена, что там у них нет женщин. Женщина ни за что… Вот ты бы узнала о микроскопическом шансе, что твой ноутбук сгенерирует чёрную дыру, которая пожрёт твоего котика, а?!

— Да я бы и не включала. Но мне интересно, у них что, жен нет? Да если б мой Дима…

— Жёны не знали ничего, секретность. Представляешь, она думает, что муж какую-нибудь микроволновку строит, а он вон чего.

— А мне, знаешь, стало перед Н. неудобно. Он-то наводнения ждёт, а тут такая неожиданная беда — нехорошо получилось.

— Кто-то должен ему сказать, что в тайге теперь не отсидишься.

(Н., наш красивый друг, уверен, что через два года от Африки отколется огромный кусок, поднимет большую волну, которая в считанные часы дойдёт до Америки и смоет всех нафиг. И Европу тоже. И спастись можно будет только в Сибири. Мне прежде было неуютно это всё слушать, но тут я почувствовала некоторое превосходство от того, что мой вариант катастрофы верней и непоправимей.)

Я смотрю на стадо воробьёв, ощипывающих газон:

— И воробушки! Воробушков жалко.

— Сойти с ума, бегать босой по траве и приставать к туристам: «И воробушки, воробушки умрут!»?