Помоги проекту - поделись книгой:
И у меня есть тайное подозрение, что если вы
И так жалко порой себя, когда он эти пустяки не исполняет — неужели трудно? — вас бесит, а он уступить не может.
Правда, пустяков этих набирается столько, что покладистому человеку останется одна половица для ходьбы, один диск с музыкой и одна поза для секса. А вам всё равно будет тяжело, хоть плачь, потому что вы его разлюбили и к тому же стали капризной сварливой стервой. А ведь вы такой не были.
Но. От многих людей, в том числе и от мамы, я слышала фразу: «Я бы ничего от тебя не хотела, если бы не любила». Только от любимого существа хочется совместных поездок в музей и кофе в постель. Именно это один из признаков, что существо — любимое. От любимого — надо всё. А требования насчёт чашек и ботинок — это попытка добиться сигнала «я тебя уважаю, ты мне не домработница, я сам могу, а ты мне для другого нужна».
Не знаю, в конце концов, у меня в списке тоже есть «и цветы», хотя при наличии первого пункта могла бы сама пойти и купить.
Но этого явно мало. Каждого своего мужчину я так или иначе однажды спрашивала: «Ты, случайно, не чувствуешь себя со мной одиноким?» И всегда они отвечали: «Есть немножко». И у меня возникало ощущение, что я не додаю тиграм мяса. Не играю с ними в игру «мама тебя любит, а ты её бесишь». Если я всем недовольна, значит, у меня ПМС, а в другие дни тихо забавляюсь сама и никого не трогаю. А им, видите ли, одиноко — точно так, как мне одиноко с моей кошкой, которая нуждается во мне не более трёх раз в сутки. Хорошо, что есть ещё кот, который не такой, всё время лезет на ручки и чего-то хочет… Но додумывать эту мысль я отказываюсь.
Кроме любви
Кажется, я поняла смысл «синдрома попутчика». Когда излагаешь малознакомому человеку «всю свою жизнь» или просто какую-то историю, стараясь выделить наболевшее, тем самым выявляешь собственные приоритеты. А ещё этот «попутчик» задаёт иногда неожиданные вопросы, которые ни тебе, ни твоим друзьям, давно наблюдающим за ситуацией, в голову не приходили.
— Мне нравятся слабые мужчины — я люблю о них писать и вообще люблю. Был один, например…
— А в чём его слабость выражалась?
— Нууу…
И я внезапно понимаю, что слабость (или трусость, например) — это клеймо, которое было поставлено от обиды в момент разрыва и с тех пор не пересматривалось.
Тогда за аксиому принималось что:
• он трус, потому что испугался возможных проблем;
• он слабак, потому что не вытянул серьёзных отношений;
• он изменник, потому что нашёл другую;
• он дурак, потому что… потому что не понял, какая я замечательная.
Потому что не полюбил.
И тут башня обвинений, воздвигнутых столько лет назад, рассыпается. Вдруг оказывается, что единственная вина этого человека в том, что не любил меня. Просто шел своим путём, проживал свою жизнь, в которой для меня не нашлось места. В конце концов, разве у меня не случалось отношений, в которых я не была заинтересована? Такие связи почти не замечаешь. Но невозможно поверить, что твоя великая любовь для кого-то — пустая связь. И он не то чтоб не выдержал высочайшего накала страстей, которыми ты пылала, а просто их не заметил. Или не принял к сведенью.
Моя любовь — это моя проблема. Человеку очень трудно принять эту простую мысль. Сначала он носится со своей любовью, как с подарком, — таскает на вытянутых руках, подносит с видом благодетеля и никак не может понять, почему это осчастливленный объект не визжит от восторга.
Потом любовь превращается в чемодан без ручки: нести неудобно, бросить жалко.
Иногда — в оковы, верёвки, кандалы, которыми опутываешь и себя, и другого.
Ну а потом любовь становится мечом. И кому первому снести голову, если не тому, кто нас отвергает? Последний аргумент в последнем споре: я тебя любила, а ты…
А ты?
А ты идёшь своей дорогой, смотришь на людей, на дома и машины, гладишь бродячих кошек, покупаешь горячий пирожок, съедаешь на ходу, выбрасываешь обёртку в ближайшую урну. Возможно, думаешь о ком-то, а может, просто наслаждаешься хорошей погодой. Делаешь свою работу, получаешь деньги, радуешься успехам, переживаешь поражения. Твои проблемы находятся за пределами любви.
Тогда это казалось предательством.
А потом проходят годы, иногда очень много лет, и чей-то случайный вопрос позволяет взглянуть по-новому на прошлое, а заодно и на себя, нынешнюю. Я, оказывается, уже давно изменилась. Например, нет человека, который был бы смыслом моей жизни (как раньше — ты). И это вовсе не от бедности сердца — напротив, большая беда назначать смыслом своей жизни кого-то другого, мужчину или ребёнка, неважно. «Я живу ради тебя» — значит, «ты живёшь за меня», я существую, а ты оправдываешь мои надежды.
Несчастливы дети, которые вынуждены воплощать не собственные мечты, а чаянья родителей. Несчастливы мужчины, к чьим ногам обрушили «лучшие годы». Несчастливы женщины, чью душу отяготила чужая неразделённая страсть. Несчастлив всякий человек, которого обременили невольным долгом — быть смыслом не своей жизни.
Я вовсе не проповедую эгоизм. Доставлять кому-то радость — одно из величайших удовольствий на земле. Только нужно понимать, что это твоя потребность, ты делаешь это для себя, спасаешь свою душу.
И только осознав это, можно идти вот так, разглядывая людей, дома и машины, гладить бродячих кошек, покупать пирожки (или мороженое). Возможно, думать о ком-то, а может, просто наслаждаться хорошей погодой — за пределами системы координат, которую принято называть любовью в дамских романах.
Предназначение Призвание Профориентация
Уверена, что у человека должно быть множество других интересов, а думать об одной лишь любви неприлично. Нет, я правда в этом уверена. Тысячи достойных женщин отупели, влюбившись, я не могу смотреть в мутные глаза существ, у которых в мозгах пульсируют три мысли: «я его люблю! он меня любит? а когда он опять позвонит?». Дамы, идите и порисуйте! Помойте пол или свяжите шарф, чтобы отвлечься.
Посмотрите на эти три П в заголовке — ну разве они вас никогда не интересовали? Я-то прежде считала (да и сейчас так думаю), что если двадцатилетний человек весит сорок кг, а сиськи у него третьего размера, то ни о чём таком беспокоиться не нужно — он и без того воплощает замысел, который боженька вдул в него при рождении. Но ближе к тридцати годам и пятидесяти килограммам появляется лёгкое беспокойство. О, прекрасно помню это ощущение.
Вроде твёрдо усвоила, что «украшать мир собою» и «превращать жизнь в искусство» — вполне достойные и социально значимые занятия; что «создавать атмосферу» — целая наука, а «состояние» — то, над чем следует работать с применением арсенала химических средств. Я знала, что настоящий художник не моет посуды, зато шагу не шагнёт попусту, и там, где он ступает, даже грязь на линолеуме складывается в кельтские узоры. И всякое занятие перед лицом Господа равноценно — сваи ты заколачиваешь или яичную скорлупу раскрашиваешь перед тем, как выкинуть, — лишь бы делалось оно с любовью, удовольствием и полным погружением. Конечно, получить кайф от росписи яиц проще, чем от работы на стройке, особенно если сначала дунуть, да ещё и яйца растут на ком-то симпатичном. Правда, за это не платят. Но мы же перед лицом Господа, какие бабки?! не позорьтесь!
В кругу моих друзей с прозрачными глазами особенно ценилось умение «втыкать». Воткнул на три часа — феньку сплёл, воткнул на вечер — сортир драконами изрисовал. А вот если воткнул на пару суток, то лучше потом под капельницу. И если за эти два дня не успел до конца оклеить комнату конфетти (ещё полторы стены остались), то можно не заканчивать — неинтересно, «состояние ушло».
Мудрые существа моей юности, живущие не первую жизнь, были напрочь лишены честолюбия. Понятно, что вокруг ходят люди с закрытыми глазами, ни черта не видят и не понимают, поэтому впарить им какой-нибудь пустяк изредка получается, а вот обрести успех в их вульгарном понимании — невозможно, да и стыдно. Правда, известны отдельные персонажи, которые а) делают, что хотят; б) не напрягаются; в) получают за это кучу денег. Но чего-то их на наших тусовках давно не видно.
Точно могу сказать, когда почувствовала первый укол тревоги. Я сидела на низком диванчике, и кто-то принёс ящик, в котором лежал клубок плёнки — две или три древние бобины «Ну, погоди!» размотались, их собирались выбросить.
— Щас, — сказала я, — не так быстро.
Не помню, сколько там было метров, но за несколько часов я их распутала и смотала, как положено.
А уж потом выбросила — у нас и кинопроектора-то не было.
И тогда впервые подумала, глядя на аккуратные коробочки: несколько часов моей единственной жизни.
Потом однажды зачем-то полезла в шкаф для рукоделия и зависла. Там, оказывается, накопилось множество незаконченных работ: вышивки, куклы, поделки какие-то, рисунки.
И опять щёлкнуло: несколько бесплодных часов моей жизни.
Законченное тоже существовало, но, как правило, хранилось в самых тёмных углах, потому что было уродливо до невозможности. Я, видите ли, мало что умела, но жила тайной мечтой, близкой почти всем моим знакомым, — «проснуться гением». Кто-нибудь спрашивает: умеешь играть на трубе? А ты ему: не знаю, пока не пробовала. У многих была надежда на какой-то тайный дар, умение, в котором мы гениальны, надо только его угадать. Может, я художник? Или музыкант? Или — проще — цветовод великий? Вот сейчас посажу чего-нибудь, а оно как попрёт! Ну, мало ли, каким талантом меня боженька одарил.
Выявить дар мешало не что-нибудь, а слабая материальная база. Ясное дело, что понятную картину тремя красками не нарисуешь, отличную фотографию чем попало не снимешь, а на паршивой скрипке как следует не сыграть. И потому обнаружение в себе гения всегда начиналось с расходов: приобреталась куча материала, инструментов, техники — чего жалеть, это же всё окупится с продажи первой же нетленки.
Если вдруг (случайно!) талант не просыпался в течение недели, затея отбрасывалась — надо же следовать божьему замыслу, а не насиловать себя. Иногда, впрочем, получалось подержаться месяц-другой, но потом либо расходы на воплощение замыслов недопустимо возрастали; либо на профессиональном рынке обнаруживались конкуренты — гораздо менее интересные конечно же, но неизмеримо более опытные; ну или наступало лето, когда напрягаться сам бог не велел…
Но горы неиспользованных вещей напоминали: это деньги, потраченные зря.
Впрочем, даже на дилетантские поделки был своеобразный спрос. Вокруг «творческих людей без определённых занятий» всегда крутились более или менее жирные жучки. Если средства на проект растащены, а заказ делать надо, куда пойти? За неквалифицированный труд начинающих гениев можно платить мало или вовсе не платить. Ну а что? «Мы, группа энтузиастов, работающих ради искусства… сейчас доходов нет, но потом, когда мы встанем на ноги… зато по кайфу!» Эти творческие группы выдавали настолько жалкий результат, что даже самые ловкие жулики редко на нём наживались. Все то и дело рассказывали, как создали нечто гениальное, а потом их кинули на бабки «и теперь зашибают миллионы», но по факту проекты тупо разваливались по естественным причинам. То ли физика, то ли химия, то ли ещё какие законы природы раз за разом подводили нас к одному: если скотчем примотать фигню к фигне, держаться не будет. Или будет, но недолго. Или долго, но совершенно зря.
И становилось ясно: энергия потрачена впустую.
Что было дальше, я бы рассказала, если бы собиралась написать книжку в стиле «как добиться успеха и всё такое». Но, во-первых, успеха в нужной мере я пока не добилась, а во-вторых, не сливать же секретные методы самосовершенствования бесплатно. Нет, вы перечислите денег… Спокойно, спокойно. Шучу.
Просто — «нет», тут каждый сам себе проламывает выход и протаптывает дорожку.
Но могу сказать о правилах, которые я для себя вывела. Подчёркиваю,
1. Никогда не делать бесполезной бессистемной работы — того, что нельзя потом собрать в стопочку и предъявить хотя бы самому себе.
2. Заканчивать каждый проект, который затеваю. Иногда, правда, я делаю это в ущерб качеству, приделываю хвост, когда до задницы далеко, но это результат трудного детства. И так слишком много не доведено до конца, и не зря бабушка говорила, что недоеденная булочка будет во сне за мной гоняться — на самом деле иногда снятся безглазые кукольные головы, которые пищат: «Мама, роди меня хоть куда-нибудь».
3. Никогда не работать бесплатно ни на кого, кроме себя. Это не значит, что нельзя «творить для души», — очень даже нужно, за интернет-блоги, например, сам боженька заповедал денег не брать, а наоборот, приплачивать. Могу подарить текст в благотворительную книжку. Но коммерсанты — не дети-инвалиды. Какие бы замечательные люди ни приглашали меня в свои проекты без материальной базы, за будущий доход, — спасибо, нет. На своё имя я буду работать на собственной территории, под собственным знаменем, а на чужое — только за плату. Если захочу внести лепту, заработаю и отдам деньгами, но не трудом.
4. Быть дорогим специалистом. Если пойдёт слава, что я дешево стою, большего никто никогда не предложит. Когда работы становится слишком много, нужно повышать цену. В нынешних условиях заказчики норовят заплатить меньше, чем прежде. Если очень хочется, то согласиться можно — но с условиями. Или меньше сделать по объёму и хлопотам, или получить какой-то другой профит. Это очень важно — хотя бы в собственных глазах не оставаться проигравшим, безнадёжно отступив по всем фронтам. Хоть сапоги с трупа снять…
5. Вовремя сдавать тексты. Это полезно для репутации и в смысле личной дисциплины.
6. Работать хорошо и в формате, не презирать заказчика и аудиторию. Если неприятно творить с кем-то на одном поле, нужно сразу отказаться. Если мало сил и времени — тоже лучше отказаться. Или спросить Очень Много Денег, чтобы потом отдохнуть и ещё бы осталось. Но если взялась, делать со всем уважением. Нет плохих читателей — есть плохие авторы.
7. Стараться пристроить всё, что сделала хорошо. Или подарить, или обменять на деньги, но не оставлять на полках/в столе/в компе — чтобы оно не смотрело на меня жалкими глазами. Если ты не востребован, ты, вероятно, не гений. Только не надо мне сейчас притаскивать за руку упирающегося вангога или всех тех, кто при жизни работал за гроши, а потом обрёл признание и очень красивую могилку. Во-первых, у меня нет посмертных амбиций. Не продаётся искусство — перейду на ремесло, всё равно его отделяет пропасть от халтуры, которая действительно постыдна. Во-вторых, сейчас иные времена. Прежде творец мог жить в провинции, а ищущий гениев меценат рисковал действительно никогда о нём не узнать. Сейчас у нас есть интернет, и любой может заявить о себе и показаться достаточному количеству самых разных людей, среди которых наверняка найдутся ценители его творчества — если это творчество хоть чего-то стоит.
8. Не делать больших расходов до получения первых денег. Поясню. Свой первый ноутбук я купила на гонорар от первой книжки. Не наоборот — сначала купить ноут, чтобы с комфортом писать в кофейнях, представляя, что ты Франсуаза Саган или, не приведи господи, Хемингуэй. Искусство желательно производить на собственном ресурсе, по крайней мере, сначала.
9. Заниматься благотворительностью внутри профессии. Если есть лишняя работа — делиться, если есть связи — помогать. Во-первых, тем самым увеличиваешь армию «своих». Это сейчас нам тридцать и нас не видно, когда нам стукнет сорок пять, нужно, чтобы «наши» были везде. Чем больше в моей среде соберётся друзей, тем комфортнее эта среда станет. Во-вторых, надо обязательно расплачиваться за везение (которое неизбежно) тем, что давать шанс кому-то ещё.
Честно говоря, понятия не имею, куда меня заведут эти тезисы, насколько они порочны. Но я определённо уже не там, не в паутине.
Победители
У меня есть знакомая — ужасно мне нравится — из породы победителей, которая умеет взять своё практически везде, где видит своё. А я за ней почтительно наблюдаю и делаю выводы. Например, меня заинтересовало её поведение в случае не то чтобы неудач, но в ситуациях с сомнительным исходом.
Допустим, у неё складывается идиотский день, беготни много, а эффект минимальный. Но когда выходит хотя бы крошечная польза, она останавливается и говорит: «Так, я молодец, — (тут я изумлённо на неё кошусь, потому что сама бы уже давно рыдала от усталости), — я сегодня сделала то-то и то-то, и вот он результат. Налицо положительная динамика! Да, я точно молодец!»
Победители этого рода ищут и находят бонусы во всём. Вот представьте, упал такому человеку на голову кирпич, лежит теперь бедняга в больничке. Вместо того чтобы киснуть от огорчения, победитель говорит:
«На меня упал кирпич, но я молодец — не умер и добрался до больницы! А ещё у меня симпатичная медсестричка, ущипну-ка я её за попу. И, пользуясь случаем, пописаю в банку и заставлю врачей сделать мне полное обследование, раз уж я всё равно здесь». И ведь сделают, причём бесплатно.
Из этого следует, что у победителя должно быть много энергии — хотя бы для того, чтобы постоянно нагибаться за бонусами, которые он себе намечает, или срывать их с веток.
В его поведении нет ни капли натужного, на публику, героизма или глупого оптимизма — он может быть недоволен ситуацией, но удовлетворён своим поведением в ней.
Конкретно в той моей знакомой мне ещё нравится отношение к остальному человечеству. Других людей она не считает ни соперниками, ни дичью. Свободно принимает помощь и так же свободно её оказывает, различая границу между «пользоваться чьими-то услугами» от «использовать кого-то».
К сожалению, вменяемые победители редки. Они часто питают презрение к «вялым и рефлексирующим», и в этом их слабость. Не видя пользы в самокритике, путают её с самоуничижением и порой выглядят самодовольными. И они недооценивают тех, кто неэнергичен, и крайне изумляются, когда какая-нибудь тютя вдруг обставит их своими тихими тютинскими методами.
Но в среднем профессиональные победители всё равно получают от жизни примерно в полтора-два раза больше игрушек, чем обычные люди. Во-первых, благодаря вышеописанному энергичному нахождению и сбору бонусов, а во-вторых, из-за парадоксальной реакции остального человечества: окружающие как-то привыкают, что у победителя всё должно быть хорошо, и не только всемерно ему помогают, но иногда вдруг приносят дары — от чистого сердца или на удачу. Некоторые способны бросить все дела и пойти решать проблемы победителя — просто для того, чтобы не рушить свою картину мира, свою веру в то, что успех существует. Или из эстетических соображений: если с кукольного замка отломился шпиль с флагом, отчего бы и не помочь, не подправить конструкцию, которой так нравилось любоваться.
Да и страшно за них — ведь они, победители, не такие, как мы, привыкли к хорошему.
Боль
Часто думаю о боли, и о моральной, и о физической — одна легко переходит в другую. Я многое знаю об энергии преодоления и о радости последующего покоя, и об удовольствии причинения боли.
Лучшая игра всех времён и народов — мучить женщин, и наиболее удобным инструментом является мужчина. По прошествии многих лет могу признаться, что я несколько раз использовала мужчин, чтобы добраться до задевших меня женщин. Это один из самых простых и в то же время сбивающих с толку трюков: он не подозревает, что у вас отношения не с ним, а с нею; она не подозревает о том же; поэтому оба хронически «смотрят не туда», не понимая толком, что происходит. В самом деле, мужчины самодовольны, а женщины зашорены, им сложно вообразить, что бывает другая цель, кроме как «захватить самца». А всего-то и надо: допустить, что мужчина тут — не приз и даже не поле битвы, а, скажем так, лобное место или орудие боли.
Это было великолепное, но несколько растлевающее развлечение, и теперь я, конечно, раскаиваюсь.
Возвращаясь: боль — почти самое яркое переживание, которое доступно в юности. Она даёт силу и остроту ощущений, к которым легко привыкнуть. Многие люди, приученные к страданиям, не могут отказаться от них и в зрелости, когда остаётся гораздо меньше сил и естественной красоты (ведь боль безобразна, поэтому эстетичны в ней только юные существа), и очень быстро гибнут.
Старость, напротив, слаба и нетерпима, толстокожа, накачана анестезирующими веществами, равнодушна.
Где-то в промежутке существует золотая середина, когда человек согласен испытывать необходимую боль, не закрывается от неё наглухо, но и не стремится навстречу.
А печально в этом только одно: весь роскошный опыт, который удаётся извлечь с такими жертвами, после небольшой логической обработки сводится к скучнейшей в мире вещи — насчёт «вынести то, без чего нельзя обойтись, и обойтись без того, что нельзя вынести». И от простоты вывода до того грустно — хоть не живи.
Концентрированная жизнь
Иногда я вспоминаю давний разговор, нелепый, но для меня важный. Как-то встретила в кафе девушку, с которой мы одно время делили мужчину — недолго, она сразу попыталась с ним жить, а я переключилась на другого.
— Отлично выглядишь, как тебе удаётся?! — Она почти на восемь лет моложе меня и никогда об этом не забывала.
Я не стала объяснять, что к тридцати годам трудно стать древней развалиной, если специально не стараться. Ответила иначе:
— У меня была очень печальная юность, а женщины стареют, только когда счастливы. Поэтому, дорогая, у тебя есть шанс хорошо сохраниться.
Она вздрогнула, несмотря на очевидную нелогичность фразы, — я попала в точку, её жизнь с «нашим» мужчиной не ладилась.
Но сказано было не только для того, чтобы сделать больно, — я на самом деле так думаю, счастье старит (о «печальной юности», конечно, приврала, юность прекрасна, даже когда страдаешь, тем более это очень сладко). Но я заметила, что, когда нет любви, женщина почти не стареет. Сердце её и тело включают режим энергосбережения, она будто хранится под стеклом равнодушия, не взрослеет, не меняется — ждёт.
А потом, когда любовь вдруг случается, она хорошеет — всегда! — но при этом начинает меняться и догоняет свой возраст. Это очень странное ощущение — ты, например, выходишь замуж девочкой с виду, хотя тебе уже под тридцать, а через пару лет обнаруживаешь себя взрослой женщиной. Вроде и не растолстела особо, но изменилась, потому что эти годы по-настоящему прожила, они не соскользнули с тебя, как пять предыдущих безлюбых лет, не стекли прозрачной водой, они изменили и душу, и лицо. Ты становишься уязвимей и тревожней, как всякий, кому есть что терять.
Поделиться книгой: