Жизнь в мелкий цветочек

Я испугалась, что нас выведут, и выскочила на улицу, но оказалось, что голова кружилась не напрасно, наш пряничный домик повернули вокруг оси, и теперь, если встать лицом к Кремлю, ГУМ очутился по правую руку, а не по левую, как прежде.

Мы дважды повернули и опять заглянули в какой-то крошечный магазин, но там всё продолжилось.

— Вы стукнули манекен! — укоряла продавщица мужчину в усах. (Я подумала — того, в халате, защищая тётку в полотенце, я бы и сама его охотно стукнула.)

— Я искал администратора! Дайте жалобную книгу! Ко мне в примерочную ворвалась девушка и схватила меня за штаны!

— Она не врывалась, а всего лишь просунула руку с номерком за занавеску.

— Нет, она сделала вот так.

— Я не стала смотреть, как она сделала, и сбежала, благо улицы перестали вертеться, правда, они заполнились военной техникой с большими колёсами, но мы уже уходили, уходили. Остановились только у дверей «Хлоэ», чтобы полюбоваться на бронзовую лошадь, перерезанную стеклом вдоль.

— Как это они её, ироды?

— Поездом. Пошли.

И мы пошли, но я вынуждена это признать: город этот был бы совсем страшен, если бы у меня не было плана.

Я, конечно, признаю, что уровень тревожности у меня несколько повышен. Но сегодня по моему столу пробегала сколопендра (ладно, какая-то другая четырёхсантиметровая многоножка), во дворе лежал мёртвый киргиз (ну или узбек), а когда я разговаривала около метро с одной женщиной, ко мне в карман залез голубь. To есть я стою, руки в брюки, а он такой подлетает и лапками настойчиво цепляется то ли за карман, то ли за рукав и крыльями меня лупит. Я говорю, ты обнаглел, иди отседова. Он через несколько секунд улетел, но теперь я думаю: мне уже начинать беспокоиться или дождаться пылающих букв на стенах?

В метро читала Рёскина — лекции об искусстве, все дела, на мне шаровары, и вдруг учуяла мальчика. Он не вонял, не в этом смысле, а просто его торс оказался перед моим носом, тонкий, в белой футболке. И мальчик довольно даже мелкий (метра девяносто точно нет). Но весь он был такой юный.

Тут просто хочется поставить точку — я понимаю, что по сюжету должна быть кода, какое-то обобщение и усиление, которое заставит плакать всех, а не только меня одну. Ну, или рассмешит. Но я всё равно не смогу передать, как время для меня остановилось, внутри стало тихо-тихо, а горечь, которая в эти дни то злила, то забавляла, то проливалась слезами, в единую секунду, с одним вдохом обернулась печальной и бессмысленной фразой: «Он был такой юный».

Ах, мне было так грустно, и я вдруг поняла, что нуждаюсь в покровителях всякого пола, которые возили бы меня к врачу, показывали Европу и давали спокойно поработать. Потому что я хочу побыть среди взрослых, хочу к папе, который открывал мне все двери и срывал яблоки с самой высокой ветки, и никогда не спрашивал: «Что делать?», а только: «Чего ты хочешь?» В общем, я устала и почти сдаюсь.

От опрометчивых поступков удерживает вовсе не отвращение к содержанкам — не к прелестным двадцатилетним девочкам, конечно, а к перезрелым несытым тёткам, которые твёрдо знают, как нужно тратить деньги, и готовы «украсить жизнь состоятельного человека», но забыли, что женщина, которая не сумела украсить свою жизнь, не справится и с чужой. Нет, я просто не готова быть объектом благотворительности, не хочу принимать дары, не могу больше, как-то перебрала. Я пытаюсь, держу себя в руках, как куколку из каучука, скомканную в эмбрион, и аккуратно разворачиваю: ручки разжать, ножки раздвинуть, головку поднять, зубки не стискивать… Не прячься от радостей, а то они тебя не найдут… И это так правильно и позитивно, но когда приходится вставлять спички, чтобы веки не опускались, становится как-то не по себе.

Перебор, больше ни одной ягоды, ни чашки, ни стакана не возьму из чужих рук, не сниму даже трубку — но это уже потому, что тот, кого жду, не позвонит, разве только попросить его эсэмэской. А это будет уже не то… И столько лжи в таком отношении к миру, столько постыдного кокетства и фальшивой гордости — «мне нужно счастье на моих условиях», — что даже смешно.

И вот я иду к Красной площади, медленная, как похоронная процессия, и такая же печальная. Платье, на которое я рассчитывала, стало велико, но в этом нет никакого триумфа, потому что я не настолько похудела, насколько плохо оно сидит. И я черна, как террорист, и только розовая помада оживляет мой мрачный облик. Иду, а навстречу отбившаяся от стада механическая игрушка-солдат, ползёт и во всех стреляет. И я его всем сердцем понимаю.

И совсем было решаю, что жить незачем, как замечаю, что с некоторым интересом рассматриваю длинного крепкого парня в тёмных кудрях, с широкими запястьями и тихо так, ангельски, улыбаюсь. Потому что жить, может, и незачем, но жеребцы это большая радость.

Потом, конечно, беру себя за руку и опять иду скорбно, но где-то в глубине души поселяется уверенность, что я не совсем пропащая, и арбузы тоже ягоды, а мужчины ниже метра девяносто — это всё-таки какое-то издевательство.

… и Писатели

В издательстве новый зелёный чай с жасмином в нарядной жестяной коробочке. Пишут, элитный сорт, расфасованный в пакетики, которые, в свою очередь, заботливо упакованы по пять штук в фольгу для пущей сохранности. И вот мы вскрываем жестянку, а фольги-то и нету, нету фольги, пакетики так лежат.

— Где фольга? — спрашиваю я.

Майя, очень ответственный редактор, некоторое время роется в коробке с усердием котика, исследующего новый наполнитель:

— Нет.

— Там должна быть фольга! Вот, вот написано!

— Марта, не волнуйтесь. Подумаешь! Просто это очень-очень свежий чай, его так спешили упаковать, что не успели положить фольгу. — Майя замечательно умеет объяснять, почему кто-нибудь не сделал что-нибудь как следует.

Я вдруг впадаю в сильное волнение:

— Где моя фольга? Где мои блёстки? Где мой пантон? Где мой выборочный лак?!

Верстальщик, проходящий мимо по своим тайным верстальным делам, прислушивается и понимающе кивает — опять автор буянит.

Заболела ангиной и отчего-то несколько повредилась рассудком.

Написала Глории опрометчивое письмо, после которого она немедленно примчалась в гости.

Нажаловалась ей на мужчин-падальщиков, охочих до полумёртвых женщин. Я, говорю, лежу тут, вся в поту, а они кружат.

— Это феромоны их привлекают, — сказала Глория.

— Да ладно, какая радость в запахе болезни, даже коту вон ко мне подходить противно, — а сама запомнила.

Мне было так плохо, так плохо, а вечером вернулся Дима, и я неприятным голосом выдвинула ему ряд претензий:

1. Мужчины — падальщики.

2. Коту — противно.

3. И я хочу вести бурную ночную жизнь.

(Насчёт логики даже не заикайтесь, говорю же — болела.)

— Почему, — стенала я из-под одеяла, — почему я всё время должна спать дома? Все, как люди, нажираются по ночам в «Маяке» и дерутся, а я? Хочу ходить по кабакам и смотреть на богему, как Хемингуэй!

— У него не было семьи?

— Да он раз шесть женился.

— Вот-вот.

— Мне теперь разводиться, чтобы пойти по кабакам? Какая-то проклятая жизнь: когда была подростком, мама всё запрещала, потом — «молодой жене нельзя», а теперь, теперь, когда стала почти старенькая… — Я сделала паузу, но возражений не последовало. Что ж, ему же хуже: — Почему я не могу теперь шляться по ночам?! Хочу напиваться и буянить, напиваться и буянить!

— Да принимал я тебя как-то из бара, еле на ногах держалась после ста грамм.

— С тех пор я много тренировалась!

— …и теперь падаешь с пятидесяти? Хорошо, давай сходим вместе.

— Щас! Ко мне же там никто не подойдёт, я хочу говорить с настоящей пьяной и отвратительной богемой, а ты её всю распугаешь. Вот когда пойду в морг, обязательно позову тебя с собой.

— Ты собралась в морг?

— Да! Если буду писать детектив, надо посмотреть на трупы. Это для работы, понимаешь? Трупы и богема…

(Не спрашивайте. Я не знаю. Просто в пять утра и с температурой 38 я была уверена, что всё это очень важно.)

Около полудня проснулась в пропотевшей постели и содрогнулась от ужасной мысли: вдруг ко мне начнёт приставать курьер?! Вчера, всё в том же полубреду, заказала какой-то пустяк в интернет-магазине, а теперь живо представила, как курьер потеряет голову от моего запаха и полезет. Вскочила как подброшенная — так и есть, Дима уже уехал. Чёрт, Глория говорила вчера про феромоны, а ей можно верить, она собаковод и лошадник. У меня полчаса, чтобы принять душ, но при такой простуде этого лучше бы не делать. Может, обойдётся? Курьеры обычно задохлики… хотя, феромоны! Если его охватит страсть, меня же вырвет. Чёрт.

Поплелась в ванную, и по дороге, мельком взглянув в зеркало, успокоилась: не, я в безопасности. В полнейшей, можно даже не мыться.

Но Диме потом рассказала о пережитом:

— Вот ужас-то, ведь на меня мог напасть курьер, Глория говорит, что от феромонов они теряют голову. Это так противно.

— А кто у нас вчера собирался куролесить по кабакам? Там на тебя никто не нападёт?

— Но я же не собиралась там потеть.

— Куролесить и не потеть?

— При чём тут?.. — Я хотела не куролесить, а буянить. Буянить и напиваться, это другое…

Не знаю, как в прежние времена люди справлялись с кризисом самоидентификации, а сейчас при первых признаках тревожности они начинают гуглить. Гуглят и тревожатся, тревожатся и гуглят: кто я? чей я? каков мой статус среди таких же? — на все эти вопросы замечательно отвечает поисковик. Если вас даже яндекс не ищет, это тоже диагноз, но, как правило, какая-то информация найдётся о каждом.

Однажды собирала отзывы о своей персоне для нового сайта, получила истинное удовольствие. Более всего развлёк один тип критиков, из тех, что увидали в магазине скромную полочку с моими книжками, покупать не захотели — вот ещё! — но представление составить пожелали. И полезли для этого в блог. Конечно, так гораздо дешевле, а главное, верней — как домашние тапки понюхать, многое о человеке понять можно. Заходят они, а там то котом нагажено, то вообще про секс. Ну и начинаются вопли: «Куда катится русская литература; вот она, совесть нации; и это — ПИСАТЕЛЬ!»

Прочитав такое впервые, я почувствовала бы некоторое желание объясниться, задать какие-то вопросы. Сейчас я просто открываю блог и смотрю, давно ли у меня было непристойное. Если давно, быстренько исправляюсь.

Как раз вспомнила подходящую интимную тайну, чтобы поддержать тонус всех этих людей.

Существует такая стыдная штука, которую можно найти в шкафу у каждой женщины. Это — Большие Трусы-Утяжки. Поверьте, мальчики, БТУ страшнее ваших БТРов, поэтому ни одна дама призывного возраста никогда их вам не покажет. Но они у неё почти наверняка есть. Она надевает их в особенно печальные дни месяца и сразу начинает бояться несчастных случаев — не дай бог, отвезут в больницу, врач посмотрит, а на ней такое…

Признаюсь честно: я женщина, и у меня такие были. Но это не самая большая загадка русского писателя. Гораздо странней, что однажды они пропали. Как?! Были бы стринги — понятно, в гостях забыла. Но в БТУ я под страхом смерти не соглашусь создать такую ситуацию (я понятно выражаюсь?). Это же самый лучший пояс невинности из всех возможных.

Я купила себе новые, штука-то нужная. Через месяц пропали и они. Короче, у меня исчезли три или четыре пары, прежде чем я поняла, что происходит нечто таинственное. Может, их зафетишили гости — но кто? почему не взяли стринги? а вдруг они будут меня шантажировать?

Последнего я боялась пуще всего, потому и решила, в конце концов, сама предать дело огласке.

Смиренно признаю: я — фальшивая ёлочная игрушка на сияющей ёлочке русской литературы, потому что, во-первых, женщина, во-вторых, с попой, а в третьих, у меня были, были эти чёртовы Большие Трусы!

Простите все, кто думал обо мне лучше.

О любви к людям: хотелось бы немного поговорить о коллегах, но для начала потребуется небольшое отступление.

Как-то у меня было выступление на радио, уже не скажу, на каком канале, но прямой эфир и вёл мужчина. От прямого эфира я всегда нервничаю, а когда нервничаю, становлюсь экспрессивна. И вот уже к концу передачи утомлённый ведущий несколько брюзгливо спросил:

— Марта, а вы вообще людей любите?

— Дааа! Очень! — радостно отозвалась я.

— Да? А по вашим текстам не сказал бы.

— Я?! Я обожаю людей! — Помню, что аргументов у меня не было, и я начала озирать студию, как бы ища людей, которых можно поцеловать в животики для убедительности. Типа, ведите сюда ваших людей, и вы увидите! Как! Я! Их! Люблю!

Людей для опытов мне тогда не предоставили — откуда, там одни радийщики, — но это ощущение беспомощного энтузиазма я зафиксировала.

А вот теперь — о коллегах, всё время держа в уме «Как! Я! Их! Люблю!»

Косметолог немного перестаралась в попытках меня украсить, в результате я ходила с синяком на лбу. По такому случаю не смогла пойти в одно присутственное место, где регулярно показывают пожилых писателей. Я этими посещениями очень дорожу, но тут пришлось пропустить — ввиду моей крайней молодости они, кажется, ждут от меня чего-то экстравагантного. Не хотелось подтверждать их наихудшие подозрения, явившись побитой.

И я уже думала, что в этом месяце меня обнесли старенькими писателями. Но понадобилось поехать в издательство, и там, в очереди за деньгами, я встретила почти то, что надо. Элегантный весь, в черном пальто и тёмных очках, худой, как щепка, и ужасно попиленный. Давно выпавший из цепочки размножения — на мой вкус, но по самоощущению жених (ну то есть он сам о себе думает, что ещё ого-го). Густо пахнущий корицей — будто он ею пересыпается от моли.

— Я Дегтярёв. Писатель. Классик, — сообщил он. — Посмотрите обо мне в интернете.

— А я Марта.

Тут он решил, что мы уже стали достаточно близки, и снял очки. Под правым глазом обнаружился свежий роскошный бланш.

— Несчастный случай, — скупо объяснил он.

— Ай, да не переживайте, вот и у меня тут на лбу…

И вот мы сидим, два простых русских писателя — с синяками, и такая в этом глубокая литературная традиция проглядывает, что хоть сейчас бери гонорар и бегом к гастроному.

— Пришлите мне ссылку на ваши тексты, Марта.

— Да наберите в яндексе «Марта Кетро», что-то выплывет.

— Чёрт, я не запомню.

— В метро сегодня поедете кататься — посмотрите на карту.

— А, — он безнадёжно махнул рукой, — вечером всё равно напьюсь, напьюсь и забуду.

Ну и всё, меня в кассу позвали.

Но красиво, чёрт, красиво.