Помоги проекту - поделись книгой:
— Вы с нами, Слави?
— Увы, — отвечаю я и указываю на карабинеров у турникета. — Италия взяла меня в плен.
Альберто пожимает плечами.
— у вас будет повод оценить итальянское гостеприимство. Обещаю вам… А эти — что ж? — они выполняют приказ. Потерпите немного, формальности не длятся долго.
— Бедняжка, — говорит Дина. — Я принесу вам воды. Самой холодной. Что вы предпочитаете — “Карлсбад” или “Виши”?
Мне ровным счетом все равно, но я тяну с выбором, ибо вижу, как из дверей вокзала выходят двое штатских с очень характерными напряженными лицами. Лавируя в толпе, они идут в нашу сторону. Карабинеры возле турникета подтягиваются и замирают в стойке пойнтеров.
Дина удаляется, а я стыну столбом, охваченный дурными предчувствиями.
Предчувствия, как правило, редко обманывают меня. Эти — тоже. Штатские, держа правые руки в карманах, подходят ко мне. Бесполезно делать вид, что беззаботно лорнируешь публику.
— Синьор прибыл с этим поездом?
— Да, конечно…
— Ваше имя?
— Багрянов Слави, коммерсант из Софии.
— Следуйте за нами.
Пересиливая внезапную немоту, задаю положенный вопрос:
— Кто вы такие?
— Там узнаете…
“Там” оказывается тесной комнаткой; единственное окно затемнено решеткой. Письменный стол, закапанный чернилами, расчехленный “ундервуд” и громадный портрет дуче. Два стула. Телефон. Вот и все.
Фон Кольвица в комнате, разумеется, нет, но дух его незримо витает за спинами моих конвоиров. Значит, оберфюрер все-таки донес. Почему? Просто поддался мысли о том, что мог быть излишне откровенен минувшей ночью, или же в чем-то усомнился? В чем?.. Один из штатских садится за стол, извлекает из кармана мой паспорт и погружается в его изучение, давая мне несколько минут на дедуктивные экзерсисы. Все-таки я склонен думать, что фон Кольвиц только страхуется. Иначе он пошел бы ва-банк, приказав арестовать меня, не доезжая границы. Скандала с болгарским консульством при наличии улик он мог бы не опасаться… Другое дело — деликатные сомнения. Их лучше разрешать руками ОВРА[4], предоставив ей в случае чего самой выпутываться из истории, связанной с протестами нашего консула.
— Куда вы едете?
— В Берлин.
— Почему через Италию?
— У меня дела.
— С кем?
— С родственными фирмами, торгующими хлебом.
— Ваша виза не дает вам права быть в Риме.
— Я полагал…
— Что вы полагали? Действительно, что я полагал?
Надеялся, что сумею добиться разрешения миланской квестуры на поездку в столицу? Удовлетворит ли господ такой ответ?
— Где его багаж?
Ответ доносится из-за моего плеча.
— Его понесли на досмотр.
— Что вы везете?
— Ничего… То есть ничего запрещенного. Одежда, белье, рекламные проспекты… Немного денег.
— Сколько?
— Это допрос?
— А вы думали — интервью?
— Тогда я отказываюсь отвечать. Я — подданный Болгарии и требую вызвать консула.
Тот, что сидит за столом, вскидывает брови, но я не реагирую, так как думаю не о нем, а о своем чемодане — старом фибровом чудовище, оклеенном этикетками отелей. Не покажется ли таможенникам подозрительным его вес, когда они вытряхнут вещи? Впрочем, у него массивные стальные наугольники, которые при всем желании нельзя не заметить.
Контрразведчики изучают мой паспорт. Молчат. Они явно чего-то ждут. Или кого-то?
Не пора ли рискнуть?
— Мне кажется, господа, что вы перебарщиваете. Наши страны и наши правительства дружески сотрудничают в войне, я приезжаю к вам, чтобы предложить первосортную пшеницу вашим солдатам, а вы учиняете насилие и произвол. Арест без ордера и прокурора! Это же скандал, господа!
Сидящий за столом отрывается от паспорта.
— Кто вам сказал, что вы арестованы?
— А разве я свободен? Не хватает только наручников!
— Вы бы давно ушли отсюда, но для этого надо сначала ответить…
— Повторяю: только в присутствии консула.
Значит, я прав: у них ничего нет против коммерсанта Багрянова. Только донос оберфюрера, оберегающего свою карьеру.
— Мой поезд уйдет, — говорю я и демонстрирую часы — золотой “лонжин” на увесистом браслете. При взгляде на него у господина за столом загораются глаза.
— Успеете, — говорит он, и в голосе его проскальзывает колебание.
Чего он все-таки ждет?
Оказывается, телефонного звонка. По тому, с какой поспешностью снимается трубка и как каменеет лицо представителя ОВРА, я понимаю, что в этом телефонном звонке таится моя судьба.
— Да. Беллини. — Пауза. — Ну и что же? — Еще пауза. — Понимаю. Вы пробовали рентген? — Третья пауза, очень длинная и неприятная. — Нет, нет, ни в коем случае. Я говорю: ломать не надо… Сложите все и несите ко мне.
Старый добрый чемодан, милое фибровое чудовище со старомодными металлическими углами. Я проклинал тебя, неся до вокзала в Софии и изнемогая от твоего непомерного веса. Сейчас, если только я что-нибудь смыслю в логике, тебя принесут сюда, и начнется заключительный акт церемонии. Надеюсь, не самый неприятный.
Снимаю шляпу и обмахиваюсь ею, как веером. Мне и в самом деле душно.
— Я могу сесть?
— Да, да, конечно!.. Пеппо, подвинь стул господину.
С достоинством опускаюсь на сиденье и наваливаюсь на спинку. Стул скрипит. Господи, где они откопали такую рухлядь?
Кладу шляпу на колени, прикрыв ею Э.Уоллеса. Кто знает, не захотят ли эти двое напоследок заинтересоваться книгой? В ней ничего нет ни в переплете, ни между страницами, но представители ОВРА могут не удовольствоваться поверхностным осмотром и растерзать обложку. “Не люблю растрепанные книги, — думаю я. — Между прочим, мне никто не сказал, что на таможне в Триесте рентген. Надо запомнить…”
Коротая время, достаю сигареты. Предлагаю Беллини и Пеппо. Беллини с видом знатока смакует каждую затяжку. Натянуто улыбается.
— Не будьте в претензии, синьор Багрянов. Поверьте мне, Италия — самая гостеприимная из стран в Европе.
— В мире, — поправляет Пеппо.
В третий раз я слышу все те же слова о гостеприимстве. Неужели ими встретят меня в Швейцарии и Франции? И кто в итоге окажется самым гостеприимным — швейцарская БЮПО, полиция генерала Дарнана[5] или имперское гестапо?
— Чего мы ждем, синьоры?
— Ваш багаж.
— Он нужен вам?
— Нам? Нет, синьор.
— Тогда почему его несут сюда, а не в вагон?
Беллини тянется к телефону. Прижав трубку к уху и набирая номер, говорит:
— Я думал, вы захотите убедиться, что ничего не пропало.
— А могло пропасть?
— О что вы! — И в трубку. — Беллини… Закончили паковать? Хорошо. Тогда несите прямо в вагон.
Закончив разговор, Беллини встает… Я слушаю его извинения с видом посла на приеме у Бориса III Обмен рукопожатиями происходит под аккорды взаимных улыбок.
Пеппо сопровождает меня до перрона. Киваем друг другу и расстаемся — дай бог, если навсегда. Хотя инцидент и исчерпан, хотя Беллини ничего не записал в процессе разговора, я склонен полагать, что в Милане меня не обойдут вниманием.
У вагона нахожу Дину и Альберто. В руках у Дины бутылка “Виши”. Кажется, они и не подозревают о причине моего отсутствия; в противном случае Дина не была бы так заботлива. Альберто протягивает мне бумажный стаканчик. Вода теплая, но я пью с удовольствием.
4. ИЮЛЬ, 1942. МИЛАН — РИМ — МИЛАН
Интересно, что испытывает собака, потерявшая хозяина? Я нередко видел: бежит по улице пес с растерянной мордой, тыкается носом в углы… Двухдневные поездки; сопряженные с непрерывными и безуспешными поисками, заставили меня вспомнить об осиротевших собаках и проникнуться к ним сочувствием.
На миланском вокзале я распрощался с Вешалкой. Фон Кольвиц после триестинского испытания вновь проникся доверием и подтвердил желание поговорить со мной по телефону в Берлине. Я поблагодарил его, дав себе слово забыть и номер телефона, и сам факт существования оберфюрера СС.
Прежде, чем думать о Берлине, следовало добраться до Рима, и здесь мне помог Альберто. Короткого звонка в полицию — прямо из будки на вокзале — оказалось достаточным, чтобы через час я получил разрешение на недельное проживание в Милане и поездку в столицу. Альберто с шиком довез меня до квестуры на своем “фиате”, таком огромном и черном, что его можно было принять за катафалк.
— Не забывайте нас, — сказала Дина. — Милан полон соблазнов, но лучшее, что в нем есть, — это друзья.
Адрес Дины я записал еще в вагоне. Альберто, сопя, протянул мне мягкую вялую лапу.
— Не обижайте малышку…
“Фиат” сверкнул отмытым лаком и умчался, а я, разделавшись с формальностями в квестуре, поплелся на вокзал, чтобы ехать в Рим.
…Визит в Вечный город оказался бесплодным… Выходя из швейцарского посольства, я пожалел, что отпустил такси, — весь разговор занял десять минут. Пока я ловил машину, чтобы вернуться на вокзал, подробности, всплывшие в памяти, отравляли душу, и Рим показался мне дурацким скопищем дворцов, ханжески подновленных церковных развалин и рваного белья, сохнувшего на веревках в переулках…
— Не думаю, чтобы с визой что-нибудь вышло, — говорил мне швейцарец с корректной полуулыбкой. — Почему вы не обратились в посольство у себя на родине?
— Меня лимитировали сроки.
— Напрасно. Софийские коллеги навели бы справки, не затягивая. Здесь это сделать труднее: кто знает, как скоро будет получен официальный ответ.
— Я не собираюсь задерживаться в Берне или Женеве. Мне нужна транзитная виза, чтобы через Швейцарию и Францию добраться до Берлина. Это меняет дело?
— На всякий случай заполните эти бумаги и побеспокойтесь о финансовом поручительстве вашего посольства… Не понимаю, почему вы не хотите действовать через свой консульский отдел?
— Сколько времени это займет?
— Месяца два, я полагаю.
— Вот видите! Потому я и рискнул прийти непосредственно к вам.
— Боюсь, что все-таки напрасно, господин Багрянов. Хотя я и попробую что-нибудь для вас сделать… Для начала запаситесь официальным подтверждением вашей кредитоспособности. Это многое упростит.
— У меня есть чековая книжка.
Поделиться книгой: