Помоги проекту - поделись книгой:
— Вчера брат, а ныне чёрту сват… Обожди, пока не ходи.
— И надолго твой запрет? — с вызовом, уперев руки в бока, спросила Елена.
— Не ходи — и всё!
— А я пойду, когда захочу!
— Ленка!
— Ну, я Ленка, и прежде была Ленка.
— Я тебе запрещаю к ним ходить! — с нажимом сказал Григорий.
— Запрещаешь? Смотри-ка, какое ноне крепостное право! Это коммунист-то? Нашёл себе крепостную? Нет, Гриша, не на такую напал… У меня своя голова на плечах, свой рассудок. Чего бы там ни было, а я своего брата лучше всех знаю!
— Эх, ничего ты не знаешь… Такие вокруг дела!
Григорий попытался взять жену за руку, заглянуть ей в глаза, но она отвернулась и пошла впереди, поскрипывая по снежку валенками, бойко и норовисто.
А наутро в дом Веретенникова явилась милиция.
«Ну вот, — было первой мыслью Егора при виде милиционеров, обметавших снег с валенок голиком-веником, — начинается месть Гришки… Не покорился ему — и вот…»
Но он ошибался; Григорий, наоборот, отсоветовал арестовывать Веретенникова. В глубине души он считал его невиновным в деле убийства Мотылькова. Ему только было нестерпимо обидно, что его родня, брат его любимой жены, склоняется, повидимому, к кулацкой шатии… Ни за, ни против не высказывается, а всё-таки, коснись до дела, приголубливает кулацкого последыша… Неужели же не знал, что этот парень не просто озорник и забулдыга, а один из тех, что вился вокруг Кармановых? Не сам он, конечно, догадался пойти на убийство ненавистного кулакам человека… Но быть орудием вполне мог.
Поймав Генку, можно было бы выяснить, кто же вложил в его руки оружие. И выявить истинных виновников и очистить от них Крутиху. Раз и навсегда.
И вот теперь этому важному делу мешал или не хотел помочь Веретенников.
— Значит, не хотите помочь следствию? — несколько раз твердил милиционер, сверля взглядом Егора и держа наготове перо над листком протокола.
— Сами прозевали, теперь ищите… ветра в поле! — говорил Веретенников, ожесточённый допросом.
Сердце обливалось кровью, когда он видел горестное лицо Аннушки, испуганные глаза детей, жавшихся по углам. Вот он, сильный, большой, отец и кормилец, навёл на семью свою беду, перед которой слаб и бессилен! От этого сознания зубами готов был заскрипеть.
Не подняться же медведем, не выгнать этих пришельцев… На них возложена власть. Это ведь не Гришка…
И он давал вынужденные показания:
— Нет, не знал, что Геннадий Волков бежал из-под ареста. Нет, не знал, что разыскивается по подозрению в убийстве Мотылькова… Нет, не знает местопребывания вышеупомянутого, скрывшегося от следствия… в чём и даёт подписку.
— Значит, родственных связей с Волковым не поддерживали… Сбежавший из-под ареста зашёл к вам по старой памяти?..
— Да, да, никто его не звал, не приглашал.
— А скажите, гражданин Веретенников: часто ли бывали вы у Карманова Селивёрста и не встречались ли там с Волковыми?
— Кармановы? — В Егоре закипела злость — ишь, как ловят его! — но он сдержал себя. Негоже клепать на людей, которым завидуешь. — С Кармановыми я не знаюсь, это вам всё село скажет.
— А про сходбища у них что слышали?
— Ничего я не слыхал, ничего я не видал. Я землю пахал, хлеб растил да детей кормил.
И на вопрос, не считает ли он, что Мотылькова убил Генка Волков, упорно отвечал, что нет, шалопай он, но не убийца.
Не арестовали его после этого допроса только потому, что настоял Григорий.
— Успеете, — сказал он, — этот никуда не денется, врос в своё хозяйствишко. Возьмите подписку о невыезде — и хватит. А вот Карманова, смотрите, не упустите!
Его злило, что милиция медлит с арестом Селивёрста и всех его братьев, проявляет политическую беспечность, как он считал.
А тем временем Селиверст издевается над сельскими коммунистами. Смеётся им чуть не в лицо. Дошёл до такой наглости, что явился на похороны Мотылькова.
Через три дня, положенных на прощание с покойным, на деревенском кладбище хоронили Дмитрия Петровича. Падал лёгкий снежок. «Вы жертвою пали в борьбе роковой…» — пели провожающие. Женщины плакали. Когда гроб на белых полотенцах стали опускать в могилу, грянул залп из дробовиков и бердан. Люди подходили к могиле, заглядывали в неё, вздыхали, что-то вполголоса говорили друг другу. Селиверст, сняв шапку, бросил горсть земли и размашисто перекрестился на виду у всех. В чёрной шали, с большими, лихорадочно блестевшими глазами, подошла и бросила горсть земли жена Мотылькова. Она не плакала, должно быть выплакала уже все слёзы. Но сын её, белокурый Петя, рыдал безутешно. Его успокаивала Елена.
— Мать-то береги, она одна у тебя. Береги её…
Юноша смотрел на неё затуманенными от слёз глазами.
Григорий оглядел негустую толпу. Стояли кучкой с ружьями мужики и среди них — Иннокентий Плужников, Тимофей Селезнёв, Ефим Полозков. Григорий думал, что теперь он особенно на виду у всех и не должен показывать слабости. Он подошёл к свеженасыпанному холмику, встал ка одно колено, снял шапку, поклонился молча. Так же молча надел шапку и пошёл впереди всех. За ним, переговариваясь, врассыпную потянулись в деревню мужики, бабы. Жену Мотылькова вели под руки.
И здесь не обошлось без Селивёрста. Улучив минуту, он вдруг подошёл к вдове и сказал:
— Так-то вот, убили мужика через политику. Пахал бы себе да сеял — и был бы жив… Не сиротил бы тебя с детьми!
И быстро отошёл, зло покосившись на Григория и кучку коммунистов…
Но ещё большую провокацию подпустил он, когда снимали с него допрос.
— Это что же, всех что ли нас заарестуете теперь?
— Кого это всех? — испытующе посмотрел на него милиционер.
— Самостоятельных мужиков… Всю деревню!
— За что же всю-то деревню?
— За то, что предлог есть.
— Это на что ты намекаешь?
— На то, о чём вся деревня говорит, а не я один, — отозвался он. — Может, его нарочно свои стукнули, чтобы закричать: «Наших бьют!»
— Ты мне за всю деревню не говори! — не вытерпел милиционер. — За себя отвечай!
— Хорошо, буду только за себя…
На допросах Селиверст держался дерзко. Показал, что действительно виновен в незаконном хранении оружия. И при этом утверждал, что оружие взял с собой, потому что боялся.
— Как бы и меня по дороге тоже кто-нибудь не подстрелил… Потому и вооружён был. Мы красные партизаны, у нас врагов много!
Селиверст продолжал настаивать на том, что ехал тогда в падь проверить, не потравлено ли в самом деле у него сено.
— Мне сказали, что вроде бы чужой скот около моих зародов ходил.
— Кто сказал?
— Никула.
Третьяков это подтвердил.
— А револьвер что ж, он у меня лично завоёванный, — продолжал свои показания Селиверст. Он сидел на лавке в сельсовете и смотрел на милиционера прищуренными глазами. — С колчаковского офицера я него снял, револьвер-то. С убитого. Значит, завоёванный и есть…
— А вот мы тебе покажем, какой завоёванный! — ярился милиционер. — Судить будем за незаконное хранение оружия!
— Воля ваша, — пожал плечами Селиверст.
— Арестуем!
— Пожалуйста.
Больше от него ничего не добились.
Григорий был в ярости.
— Свои убили?! Вот ведь куда метнул. Так, мол, не могли с зажиточными управиться, а теперь есть предлог всех их заарестовать — вот какую подлость выдумал! Но ведь это самая настоящая кулацкая провокация! Ясно!
Однако не так легко было эту провокацию раскрыть. Убежал из-под ареста предполагаемый убийца Генка Волков. Но он ли был убийцей? Григорий Сапожков, Тимофей Селезнёв, Иннокентий Плужников, равно как Селиверст Карманов и вызванный свидетелем брат Селивёрста Карп, — все эти различные между собою люди дружно показывали, что убийцей мог стать Генка Волков. Только объяснения у них были разные. Карманов Карп, Лука Иванович и ещё два мужика, что бывали у Карманова на сборищах, показывали на Генку потому, что хотели всё дело представить так, будто Генка «по дурости», из одного своего злого нрава мог застрелить Мотылькова. Утверждая это, они хотели снять всякую ответственность прежде всего с себя. Григорий же Сапожков, Иннокентий Плужников и другие свидетели, убеждённые, что причастен к этому делу не один только Генка, указывали на Селивёрста и на тех, кто был с ним, как на людей, злая воля которых направляла руку убийцы.
А Селиверст, ехидно щурясь, «наводил тень на плетень»:
— Убил-то Генка, ясно. А почему его прятал Веретенников, соображаете? Родственничек Гришки? Вот у них и спросите, куда они его спрятали… Не нам, зажиточным, выгоден этот шум-гром… Не нам! Сапожков хочет этим воспользоваться, чтобы нашего брата искоренить и нашим имуществом воспользоваться… Только, смотрите, выгодно ли это государству? А то получится, что семь коров тощих поедят семь коров тучных и сами не станут толще… Как по священному писанию…
А Егор Веретенников на всех допросах упрямо долбил одно и то же — что Генка невиновен. Своими показаниями Веретенников навлёк на себя гнев и той и другой стороны. Карманову невыгодно было, чтобы оказалась отвергнутой версия о виновности Генки. В этом случае встал бы вопрос о том, кто же подлинный убийца. Платон Волков и тот показал, что Генка отъявленный негодяй и что Генке ничего не стоит убить человека. С другой стороны, Григорий Сапожков, Иннокентий Плужников, Тимофей Селезнёв с подозрительностью относились к показаниям Егора Веретенникова в защиту Генки. На каком основании Тамочкин отказывается признавать виновность Генки? Чтобы выгородить себя? Егора, несомненно, арестовали бы, если бы на пятые сутки после начала следствия в кочкинскую волостную милицию не пришли два местных жителя — люди как будто положительные. Они услыхали, что Генке Волкову грозит тяжкое наказание, но, не зная ещё о его побеге, сообщили, что видели Волкова в Кочкине с утра и в течение первой половины того дня, когда произошло убийство. Это показание людей посторонних, заинтересованных лишь в том только, чтобы помочь следствию установить истину, меняло всё дело. Подвергалась сомнению версия, согласно которой вся тяжесть обвинения ложилась целиком на сбежавшего Генку.
После того, как это случилось, из-под ареста под расписку о невыезде был выпущен Селиверст Карманов.
Карманов пришёл из Кочкина в Крутиху пешком. После нескольких пасмурных дней вновь засияло солнце. Снег с дороги начинал сходить, земля на завалинках и на солнечном припёке уже просыхала. Так и чувствовалось, что ещё немного — и наступит время, когда можно будет запрягать застоявшихся коней в плуги.
Селиверст Карманов шёл по улице Крутихи, обходя лужи на дороге, выбирая сухие места. Был он в чёрном романовском полушубке, баранья шапка, сдвинутая на затылок, открывала широкий белый лоб в капельках пота.
Навстречу Селивёрсту, увидав его, поспешил со своей усадьбы Платон Волков. Платону не терпелось узнать что-нибудь о Генке. «Может, его уже изловили?» — думал он.
— Здравствуй, Селиверст Филиппыч! — сказал Платон и чуть притронулся рукой к старой, потёртой шапке.
— Здорово, Платон, — ответил Карманов. — Как живёшь-можешь?
Они остановились на дороге напротив дома Волковых. Где-то сзади прилепилась избёнка Никулы Третьякова… Селиверст стоял лицом к лицу с Платоном, который, словно больной, держался рукой за грудь, разговаривая, кривился. Селиверст толковать с Платоном долго не собирался. Его раздражала самая фигура Волкова, на одутловатом лице которого застыло выражение притворной печали. Платон же, остановив Карманова и поздоровавшись с ним, не знал, с чего начать расспросы. Поэтому на вопрос Селивёрста о том, как живёт он, Платон склонил голову набок, развёл руками, как бы говоря этим: вот тут он весь, и хвалиться нечем, Селиверст по-своему понял этот жест.
— Не узнаю я тебя, Платон Васильевич. Шибко тихий ты стал. А тут драться надо. Бить! Коммунисты под нас мину подводят, а мы молчим?
— Кого бить-то? — сделал вид, что не понял, о чём идёт речь, Платон.
— Всех! — выкрикнул Карманов.
После этого слова, подчёркнутого резким взмахом руки, Селиверст ругался озлобленно, грубо. Платону была неприятна ругань, но он молчал.
— Всех! Всех! — шумел Селиверст. Прищуренные глаза его смотрели холодно, жёстко. — Да что! — переменил он тон и махнул рукой с презрением. — Так нам и надо! Щиплют нас, а мы молчим. Скоро нас не только ощиплют — палкой проткнут, на огне зажарят, да и сожрут. А мы молчать будем!
— Да что же делать-то? — не удержался Платон.
— Бить! Брать, хватать их… Слушай! Я бы этих партийцев, комячеешников… Гришку! — Лицо Селивёрста исказилось.
Платон замахал руками.
— Что ты, что ты, Селиверст Филиппыч! — вполголоса, переходя на шёпот, заговорил он. — Разве можно это?
Платон опасливо посмотрел по сторонам. Но на улице никого постороннего не было. «Эх ты… волк трусливый!» — с открытой насмешкой взглянул на Платона Селиверст.
В Кочкине, на допросах, в тесной камере милиции, сидя на нарах с пьяными и случайно попавшими сюда людьми, Селиверст приготовился ко всему. Тогда он не думал, не надеялся на то, что будет всё так просто — откроется камера и ему скажут: «Иди, ты свободен», — и он выйдет. Но надолго ли эта свобода? Нет, ему надо отсюда поскорее уходить. В душе Карманова бушевала ярость. Не застоят его такие, как Платон, продадут!
— А может, попробовать? Ведь вокруг Гришки немного людей. Что их, ячеешников, кучка! А самостоятельных мужиков больше. Только нет у них такой спайки! Ты понимаешь или нет? Нужна нам своя партия! При этих словах Платон заметно побледнел, и Карманов со злорадством отметил это про себя. «Напугался, так тебе и надо! А больше я ничего не скажу», — подумал он.
Платон торопливо размышлял: «Ежели он приплетёт меня, покажет, что я в его партии? Что же будет?»
Когда-то Генка что-то набедил и убежал. Платон сказал себе: «Хорошо, теперь этот шалопай не вернётся. Только бы его не поймали — может сказать тогда, что в ту ночь, когда бежал из Кочкина, он приходил домой… Станут меня таскать», — морщился Платон. Больших неприятностей он не предвидел. Но теперь зловещие слова Карманова открыли перед ним всю бездну, в которую его могли втащить. Платон давно приходил к мысли, что ему надо распродать по сходной цене известным ему людям не только инвентарь, но и скот и лошадей. А может, и дом продать… У Платона были обширные знакомства не только по сёлам, но и в самом Каменске, он знал барышников и спекулянтов, готовых купить и перепродать всё и вся. И на это он надеялся. На чрезвычайные меры борьбы, о которых шумел Селиверст, Платон не рассчитывал. Они его пугали. И он старался держаться от всего этого в стороне.
Он даже подумывал, распродав имущество, уехать подальше да поступить на должность полевода в какой-нибудь совхоз. Да проклятая привязанность к старому гнезду мешала. И теперь в смятении он не знал, что делать.
Григорию сразу же сообщили о возвращении Селивёрста. Из всех людей, которых имел основание подозревать в злом умысле Сапожков, самым вредным, хитрым, изворотливым врагом казался ему Селиверст Карманов. На поверхности — такие люди, как Генка или даже Лука Карманов. А вот дальше — там Селиверст. Он не обнаруживает себя до поры до времени, он словно в глубине скрывается, но тем труднее его вытащить на свет божий, и оттого он наиболее опасен…
Поделиться книгой: