Суета сует

Бахтин засопел, заворочался, и Максим, увидев в зеркальце его недовольное лицо, дружелюбно подмигнул:

— Полный вперед, шеф!.. Давай газу до отказу!

А Наташа стремительно прошла коридором рудоуправления, открыла дверь в кабинет отца и остановилась на пороге.

Главный геолог был не один. Перед столом застыла в пою добросовестного, внимательно слушающего подчиненного пожилая женщина в строгом — черный жакет, белая блузка — костюме.

Сокольский повернул к двери лицо, вопросительно поглядел на дочь.

— Я по делу, — сухо сказала она. Прислонилась к косяку двери.

— Хорошо. Подожди минутку, — Василий Ефимович недовольно поджал губы. Повернулся к сотруднице. — Я прошу нас, — он говорил тихо, но слова выделял четко, и просьба звучала как приказ: — Я вас очень прошу, Тамара Александровна, чтобы все материалы, понимаете — все! — к концу рабочего дня были у меня здесь, — похлопал по столу.

— Можно и сейчас, — обиженно повела плечами Тамара Александровна. — У нас в фондах идеальный порядок…

— Вы меня не поняли, — мягко перебил Сокольский и с укоризной посмотрел на нее. — Я сказал: все материалы! — Он выделил слово «все». — Мне нужны печатные, архивные и просто упоминания. Свяжитесь с геологоуправлением. Если они не смогут достать, пусть составят библиографию. Я приеду в город, сам все отыщу и ознакомлюсь на месте.

— Хорошо, — в голосе Тамары Александровны все еще звучала обида. — Можно идти?

Главный геолог кивнул. Когда она приблизилась к Наташе, лицо Тамары Александровны, слегка брюзгливое и чуть-чуть, чтобы это чувствовалось, но не бросалось в глаза, оскорбленное, разгладилось в полульстивой-полудружеской улыбке. Наташа на улыбку не откликнулась, потому что она предназначалась не молодому специалисту, а дочери главного геолога рудника. Серьезно и почти сердито сдвинув брови, смотрела дочь на отца.

— Я просил тебя не приходить по пустякам и не афишировать, что ты моя дочь, — раздраженно сказал Василий Ефимович, когда остался один на один с Наташей. Он отыскал среди бумаг какой-то листок и читал его.

— Я не афиширую. Я действительно по делу. — Наташа резко оттолкнулась от косяка, подошла к столу. — Меня хотят назначить геологом на первую шахту?

— Да, — Сокольский дочитал бумагу, бережно отложил ее, прижал ладонью. Приготовился слушать. — Так что же?

— И там всего одно место? — Наташа говорила беззаботным голосом, но смотрела требовательно.

— А ты что, хочешь получать две ставки? — шутливо удивился Василий Ефимович. Достал портсигар, открыл его, но, не вынув папиросу, опять взял прочитанный уже листок, прищурился, вглядываясь в него.

— Ты неуклюже шутишь, — поморщилась Наташа. — Я не хочу на первую.

— Почему? Отличное место, — Василий Ефимович, перечитывая бумагу, говорил машинально. На дочь не смотрел.

— Да, но оно уже занято… Шаховым.

Сокольский поднял глаза, с недоумением посмотрел на нее.

— Насколько я знаю, Шахов пробщик, — сказал медленно. — А место геолога предназначено для инженера. С дипломом.

— Но он же на днях защищается, — Наташа насторожилась.

— Когда защитится, тогда пусть обратится в отдел кадров, — Сокольский встал, собрал бумаги в стопку, постучал ею по столу, подравнивая. — Пока что диплом есть у тебя, а не у него.

— Куда же его направят после защиты? В кадрах мне сказали, что есть только одно вакантное место — на первой шахте, — голос девушки дрогнул, и Василий Ефимович, уловив это, мельком взглянул на нее. Увидев напряженное, с вымученной улыбкой лицо дочери, выпрямился.

— Возможно, — сказал твердо. — Им видней.

— Нет, — Наташа пробежала пальцами по волосам. — Я откажусь от места.

Василий Ефимович насмешливо смотрел на нее.

— Ты сама выпросила сюда направление, — твердо отчеканил он. — Я тебя отговаривал. Ты упрямилась. Настояла. Направление есть направление. Ты обязана отработать два года? Обязана. И поступила в распоряжение отдела кадров. Все? Все!

Он видел, что с каждым его словом глаза дочери расширяются и лицо ее становится испуганным. Рот Наташи приоткрылся, она стала похожа на ребенка, которого обманули.

Как же я людям в глаза глядеть буду? — растерянно спросила она. — Ведь это подло, непорядочно…

— Что подло? Что непорядочно? — Сокольский еле сдерживал раздражение. Обошел стол, хотел обнять дочь, но она уклонилась. — Я не пойму тебя. Ты приехала по направлению, получила назначение. Так?

— Ох как некрасиво получилось, — Наташа застонала, зажмурилась, покачала головой. — Нет, нет. Я поговорю в кадрах, докажу, что мне нельзя на первую шахту.

— Это твое дело, — голос Василия Ефимовича стал деловит. Он развернул на столе большой лист геологического плана. — У тебя все ко мне?

Наташа, опустив голову, молчала. Василий Ефимович досадливо поморщился, обнял дочь за плечи и, почувствовав, что девушка напряглась, одеревенела, прикрикнул сердито:

— Выкинь дурь из головы. Не ставь и меня, и себя в глупое положение.

В дверь постучали. Сокольский торопливо отдернул руку.

— Разрешите, Василий Ефимович? — в кабинете показался кругленький, плотненький, бритоголовый. — Вызывали?.. Здравствуйте, Наталья Васильевна. Осваиваетесь? — он заулыбался, и опять Наташа поняла, что улыбка предназначается дочери главного геолога, так как и этого человека она не знала, хотя конечно же встречала его и в детстве, и позже.

— Вот что, Юрий Петрович. Нам с вами надо обдумать, где удобней проходить глубокую в районе Марковской горки, — Василий Ефимович склонился над столом, постучал карандашом по плану.

Юрий Петрович изобразил всем видом своим величайшее изумление.

— Кроме того, — продолжал Сокольский, — давайте-ка прикинем, как бы получше забурить подземные на север. Хорошо бы вот здесь. — Поднял голову, увидел Наташу. — У тебя еще есть вопросы, Наталья?

— Нет. Больше вопросов нету, — Наташа выдержала взгляд отца. — До свидания, Юрий Петрович.

— До свидания, Наталья Васильевна, — тот, ошарашенно разглядывавший пометки главного геолога на плане, даже не посмотрел на нее.

— Ты домой сейчас? — без интереса спросил Василий Ефимович.

— Да, — Наташа взялась уже за ручку двери, но, вспомнив о приглашении Бахтина, добавила, не повернув головы: — Но вечером, возможно, приду поздно. Хотя… не знаю.

2

Андрей Шахов, насвистывая, помахивая зеленой папкой, открыл калитку в небольшой сад, за ухоженными, с побеленными стволами, яблонями которого спрятался добротный, сделанный с любовью дом. Навстречу Шахову, вздыбив шерсть на загривке и ощерившись, рванулась огромная овчарка, но тут же она, узнав, взвизгнула, отскочила, припала на лапы, застучала хвостом по песку дорожки.

— Ну, здравствуй, здравствуй, Гранит, — Андрей нагнулся, пощекотал собаку за ухом, и она, заскулив от восторга, отскочила в сторону, замерла. — Где же твой хозяин? Веди, веди, подхалим.

Овчарка метнулась в глубь сада, остановилась на секунду, посмотрела через плечо: идут ли следом?

На скамейке под яблоней сидел старик с сухим и темным лицом. Резкие складки-морщины тянулись от ноздрей горбатого носа к уголкам губ, оттягивая их и придавая лицу выражение брезгливости и желчности. Несмотря на жару и солнце, одет был старик в темную костюмную тройку с галстуком; белый крахмальный воротник туго обхватывал дряблую шею.

— Здравствуйте, Иван Дмитриевич, — Андрей остановился, склонил почтительно голову.

— День добрый, — старик пожевал губами. Запустил длинные сухие пальцы в шерсть застывшей от счастья собаки, а сам смотрел на гостя пристально и, казалось, недружелюбно. — Что нового?

— Ничего, — Андрей слегка стукнул уголком папки по носу овчарки. Та оскалилась, завиляла хвостом. — Побеседовал с Сокольским…

— Отзыв принес? — перебил старик.

— Завтра, — как можно равнодушней ответил Андрей и даже сделал вид, будто хочет зевнуть, но почувствовал, что это будет выглядеть слишком уж нарочито. — Главный хочет еще раз посмотреть и диплом, и свою рецензию, чтобы, как сказал, быть предельно объективным.

— Странно, — скорее размышляя вслух, чем обращаясь к Шахову, удивился старик. — Странно, что он колеблется… Никольский геолог опытный, знающий. И человек он решительный, без страха и упрека, как говорится, — голос Ивана Дмитриевича постепенно пропитывался издевкой. — Редких качеств человек Василий Ефимович. Глаз безошибочный, хватка мертвая… И не только в геологии, — он поднял руку, посмотрел на часы. Вынул из кармашка жилета цилиндрик с таблетками.

— Болит? — участливо спросил Андрей.

— А, ерунда, это не тема для разговора, — старик поморщился, бросил таблетку в рот. — Тебе не кажется, что Сокольский боится показывать рецензию до последней минуты? — Тяжело поднялся, потер поясницу, но сразу же, словно разозлясь, отдернул руку.

— Зачем? — Андрей удивленно посмотрел на него. — Главный высказался довольно откровенно: диплом мой — бред сивой кобылы, ненаучная фантастика, прожектерство и так далее.

— Не знаю, не знаю, — Иван Дмитриевич задумчиво смотрел вдаль. — Одно дело — сказать, другое дело — написать. Может, он боится, что ты будешь сопротивляться, возражать, перенесешь защиту… Не знаю.

Старик шаркающей походкой побрел к дому. Андрей хотел было взять его под руку, но Иван Дмитриевич осторожно, однако решительно высвободил ее. Андрей сунул в пасть овчарке папку, собака благодарно вильнула хвостом и пошла рядом.

— Сокольский отличный геолог. Замечательный специалист, — рассуждал вслух Иван Дмитриевич. — Я не верю, что он не понял и не оценил твой дипломный проект. — И вдруг спросил без всякого перехода: — Я не рассказывал тебе, как он открыл медь?

— Нет, — Андрей не слушал старика, посматривал на высокое, с резными балясинами крыльцо, на окна дома.

Он знал, что Иван Дмитриевич и Сокольский долго, хотя и не всегда, работали вместе. Так уж складывались их судьбы, что, разлучившись, они потом опять встречались в какой-нибудь геологоразведочной партии. Знал Андрей и то, что и Василий Ефимович, и Иван Дмитриевич недолюбливали друг друга, и даже догадывался почему. Иван Дмитриевич Твердышев был геологом старой формации, учеником и сторонником академической школы: подвижником, педантом от науки, фанатиком скрупулезного, методичного и последовательного сбора материалов и обстоятельной, кропотливой обработки их — для него главным был, скорей, не поиск, а систематизация сведений и фактов. Сокольский же, так представлял Шахов, сформировавшийся как геолог после войны, когда определяющим время был лозунг «Быстрей и больше!», являлся сторонником стремительной разведки, максимально быстрого освоения месторождения и стал, пожалуй, прежде всего организатором, администратором, руководителем, умеющим быстро взять у земли, чтобы как можно быстрей отдать людям. Эти разные взгляды на геологию и породили, по мнению Андрея, антипатию между Сокольским и Твердышевым. Он уже слышал от Ивана Дмитриевича несколько историй о лихачестве нынешнего главного геолога рудника, об его авантюризме. Видел и брезгливо-снисходительное лицо Сокольского, когда при нем говорили о Твердышеве. Поэтому и не обращал сейчас внимания на рассказы старика, хотя и шел с видом внимательного слушателя.

— Аннушка! — вдруг властно и одновременно нежно позвал Иван Дмитриевич, когда приблизились к крыльцу.

Андрей улыбнулся, выпрямился. Дверь открылась, и вышла молодая женщина. Она уже начала полнеть, но полнота эта украшала ее — создавала ощущение какой-то завершенности, спокойствия, достоинства. Женщина увидела Шахова и тоже еле заметно улыбнулась.

— Аннушка, голубушка, приготовь чайку, — попросил Иван Дмитриевич.

— Здравствуй, Аня, — Андрей радостно смотрел на нее.

— Здравствуйте, — будничным голосом ответила та, хотя глаза ее стали веселыми, блестящими, лукавыми.

— Так вот, — Иван Дмитриевич медленно поднимался по ступенькам крыльца, — мы блаженствуем, жизнью наслаждаемся. А на другом берегу этого озера еще одна партия работала: топографы съемку производили…

Он замолчал, пропуская вперед Андрея, и они вошли в комнату, которая постороннему человеку могла бы показаться экзотической — лежала на полу огромная и лохматая медвежья шкура, висели на ковре ружья, охотничьи ножи, а по стенам — оленьи, лосиные рога, кабанья голова, крупные фотопортреты Ивана Дмитриевича, молодого, бородатого: то в накомарнике, среди худосочных, словно обгорелых, елок, то рядом с верблюдом на фоне барханов и корявых безлиственных деревьев, то присевшего на огромный камень на фоне зазубренных беловершинных гор.

— И что же дальше? — без любопытства спросил Андрей.

Он наблюдал за Анной, которая бесшумно накрывала на стол для чая, искал ее взгляда. Но женщина глаз не поднимала, была сосредоточенной, серьезной, и лишь изредка тень улыбки скользила по ее лицу.

— Дальше? — Иван Дмитриевич сел к столу, забросил ногу за ногу. Осторожно, двумя пальцами, подтянул на коленях брюки. — Сокольский у нас тогда начальником был. Встретил он как-то в маршруте двух мальчишек-практикантов из той партии. Молоденькие такие ребятки, зелененькие. Несут образцы, красноватые, на яшму похожие…

— Бурый железняк? — уловив едкую интонацию, спросил, не слушая, Андрей.

— Точно, — обрадовался старик. — А мальчишечки не догадались. Сокольский осмотрел образцы, высмеял ребят. Типичные это яшмоиды, сказал. Мальчишки чуть со стыда не сгорели… Чувствуешь? — насмешливо посмотрел на Андрея, проследил за его взглядом и нахмурился.

— Да, так что же? — Андрей заинтересованно повернулся к нему.

— А то, — угрюмо закончил скороговоркой Иван Дмитриевич. — Мы то место, где образцы были взяты, разведали. Оказалось — «железная шляпа», а под ней медное месторождение. Просто до невероятности. Сокольский заявку оформил и посмеивается… Первооткрыватель!

— М-да, бывает, — согласился Шахов. — Хотя смахивает на анекдот, — и, увидев, что у Твердышева, оскорбленного недоверием, презрительно поползла вверх бровь, раскрыл папку. — Посмотрите, что я откопал.

Старик не спеша достал очки, надел их, но, глянув мельком на пожелтевшую журнальную вырезку, положил ее, не читая, на стол.

— Знаю, — сказал разочарованно. — Профессор Вельяминов. Тридцать девятый год.

— Нет, нет, — Андрей заерзал на стуле. — Вы вот этот абзац посмотрите, — осторожно показал пальцем. — Улавливаете, что это значит?

Анна, стараясь не отвлекать, расставила неслышно чашки, принесла чайники.

— Вам, папа, покрепче? — негромко спросила.

— Да, — Иван Дмитриевич снял очки, сосредоточенно посмотрел перед собой. — Я ведь помнил эту статью, но… В общей цепи наших доказательств эти данные анализа на гелий и ртуть — еще одно подтверждение. Как же я раньше не обратил на это внимание? — Он плавно поднес чашку к губам. — Знаю, такие слова в глаза не говорят, но у тебя редкостный дар аналитика. Удивительный склад мышления — дерзкий, склонный к парадоксам, — и покосился насмешливо на Андрея.

Тот прихлебывал чай, наблюдал исподтишка за Анной — слышит ли?

Женщина сидела выпрямившись, не поднимая глаз, и только по вздрагивающим ресницам да по еле уловимой улыбке видно было — слышит и слушает внимательно.

— Твоя работа, возможно, еще сырая. В этом, быть может, Сокольский прав. Но работа даст толчок, привлечет внимание. — Иван Дмитриевич поставил чашку на блюдце, звякнул ложечкой, и лицо его стало усталым. — До практического осуществления наших планов еще, к сожалению, очень далеко. Нужна серьезная разведка: геофизика и конечно же скважины…

— Сделаем, все сделаем, Иван Дмитриевич, — Андрей приглушенно засмеялся, точно заурчал, и даже слегка потянулся уверенно, поиграл плечами. — После защиты мы с вами начнем драться за утверждение моего дипломного проекта как перспективного плана работ рудника… Данные электросейсмической и гравитационной разведки я пропустил через компьютер. Теперь же мы составим программу не только по установке «Импульс», но по всей информации, использованной в дипломе, и проверим ее на ЭВМ. Это будет внушительно и убедительно. После этого никто не решится отказать нам в скважинах. — Встал, прошелся пружинящими шагами по комнате. — И тогда горе нашим врагам и маловерам! — засмеялся, погрозил в сторону окна кулаком.

— Дай-то бог, — Иван Дмитриевич пожевал губами, вздохнул старчески.

— Будете еще пить, папа? — поинтересовалась Анна и, не дождавшись ответа, унесла чайник на кухню. — Я подогрею.

Андрей проследил, как она, слегка покачивая плечами, ни шла, словно выплыла, из комнаты, спросил безразличным голосом:

— Что пишет Дмитрий?

— Ничего, — посопев, отрывисто сказал старик.

— У меня в городе будет время, — Андрей подошел к стене, остановился, разглядывая портреты Ивана Дмитриевича. — Может, зайти к Дмитрию, поговорить?

— Спасибо. Не надо, — быстро и твердо ответил старик.

— Я думал… — начал было Андрей, но увидел, что в дверях появилась Анна, и закончил искусственно деловито: — Хорошо. Завтра я уезжаю рано и зайти к вам не смогу. Поэтому — до встречи после защиты!

Старик встал, выпрямился с усилием.

— Больше я тебе ничем помочь не смогу, — он подержал руку Андрея в своих сухоньких теплых ладошках. — Теперь все зависит от тебя. Ни пуха.

— Считайте, что я послал вас к черту, — улыбнулся Андрей.

— Я провожу, — без выражения и ни к кому не обращаясь, сказала Анна.