Каменные скрижали

— Начни с этого пирожного, — уговаривал Тереи, доливая кофе.

— Чем оно посыпано? — показала она пальцем на поднос с пирожными.

— Настоящим серебром. Его так долго били молотком, что оно превратилось в пыль. Растворится, — организм впитает пылинки… Они считают, что серебро необходимо добавлять для хорошего самочувствия. Маргит попробовала кусок пирожного, взяв его кончиком ложки с забавным недоверием, и начала сосредоточенно жевать. Глаза у нее были очень светлые, такие иногда бывают у кукол. Она смешно морщила маленький, с веснушками носик. Пожалуй, ее красоту нельзя было назвать классической, но она возбуждала всеобщий интерес, Иштван видел направленные на девушку взгляды, слышал перешептывания. Новое лицо, неизвестная особа.

— Серебра не чувствуется, — торжественно заявила она. — . Очень даже вкусно. А это зеленое снизу тоже можно есть?

— Фисташковый крем.

— Теперь моя жизнь будет на твоей совести, — пригрозила она. — Я снова забыла твое имя.

—. Иштван.

— Трудное.

— Запомнишь, если будешь часто повторять. Особенно перед сном.

— Иштван, Иштван, — выговаривала она с английским акцентом, как послушная девочка, которая учит заданный урок, — нельзя ли мне называть тебя Терри? У меня была такая собака.

— Я приму любое имя, которое ты мне дашь, — милостиво согласился он.

— Грейс правильно предупреждала, чтобы я была начеку… Говорят, ты известный сердцеед.

— Нет, — горячо возразил он. — Ты сама сказала, что чувствуешь себя одинокой. Без особого труда я мог бы разделить твое одиночество. Дам тебе свой домашний телефон. Может, как-нибудь мы сходим в кино? Или я возьму тебя на охоту? Поедем на машине, и я покажу тебе настоящую деревню. Крестьяне — добрые и гостеприимные люди. Их не надо бояться. Пока ты здесь.

— Столько проектов, Иштван. Ловлю тебя на слове, — девушка посмотрела на него с теплотой. — Похоже, ты страшно скучаешь, если даже общество доктора считаешь развлечением. А может, ты меня путаешь с Грейс?

Тереи посмотрел на нее через синеватый дым сигареты, на изящную головку, чистые ненакрашенные губы, босые — подумал он шутливо, — и глаза, такие прозрачные, полные голубых огоньков, что становилось не по себе.

— Нет, я тебя наверняка не путаю с Грейс.

Иштван испытывал к ней симпатию, приятно было показаться в обществе красивой, хорошо одетой молодой женщины.

— Ты даже не знаешь, какая я. Может, после первой же прогулки я тебе надоем.

— Нет, — Иштван покачал головой, он был в этом уверен. Маргит глядела на него с насмешливой улыбкой, от которой появились ямочки на щеках, смотрела немного свысока, словно многое уже о нем знала. Его охватило беспокойство: а вдруг Грейс ей что-нибудь сказала?

— Идем отсюда, — неожиданно предложил он, коснувшись ее руки, потому что в этот момент приоткрылись двойные портьеры и в солнечном свете он увидел Юдит с двумя знакомыми болгарками.

Они встали, Иштван раскланялся с вошедшими, показав на освободившийся столик, который собрался, было занять бородатый сикх. Тереи еще успел заметить, как Юдит незаметно подняла большой палец в знак одобрения его выбора. Зажмурив глаза, они вышли на солнце.

Внутри «остина» было невыносимо жарко. Первым делом они бросились опускать стекла. Встречный поток воздуха обжигал лица.

— Почему ты испугался, когда эта женщина вошла в кафе? — Маргит одернула платье, которое задрал ветер.

— Это секретарша посла. Сразу начнут обсуждать. А им какое дело…

— Ой, Терри, Терри, похоже, ты здесь уже набедокурил. Теперь я знаю, кого спросить о твоем прошлом, если ты мне сам не расскажешь; рядом, с нами живет доктор Капур.

— Наверняка он тебе выставит счет как пациенту за консультацию. Только ты должна помнить о том, что он ясновидящий. Капур рассказывает о будущем, о событиях, которых еще не было…

— Значит, боишься Капура? — захлопала она в ладоши. — Хорошенькое дело… Грейс уехала, а я, совершенно беззащитная, должна верить твоим россказням. Кто мне объяснит, какой ты на самом деле?

По пути, поднимаясь на лысый пригорок, тянулся караван повозок, запряженных волами и верблюдами. Громко скрипели деревянные колеса, сколоченные из досок, покрикивали возницы. Огромные рога буйволов окунались в красное солнце, преисполненные достоинства верблюды плыли, покачивая головами. Девушка в зеленом сари, с шарообразным сосудом на голове, присела посредине шоссе и грациозным движением подняла руки. Браслеты искрились огнем, у щиколоток звенели колокольчики.

Тереи нажал на клаксон.

Испуганная девушка оглянулась и спорхнула на обочину.

— Остановись. Я хочу ее сфотографировать, — просила Маргит. — Она так красиво танцевала…

— Лучше, если бы ты смотрела на нее издалека, ну, ладно, подойди, погляди, что она делает.

Остановив машину на обочине, он с ехидным удовлетворением наблюдал, как Маргит подходит к девушке, показывая жестами, что хотела бы сделать снимок, та противится, внезапно заслоняет лицо, сосуд падает и темные комки высыпаются на шоссе.

— Я тебя предупреждал, — открыл он дверцу, — так тебе и надо, слушай старших.

— Она собирала буйволовый навоз, — удивленно сказала Маргит, — руками… И клала в сосуд на голове. А выглядит как сказочная принцесса, столько на ней драгоценностей.

— Бамбуковые кольца, облепленные цехинами, и цветные стеклышки. А собирала она топливо. Сделает лепешки и будет сушить их на солнце, прилепив к стене. Да и кому здесь охота срезать крепкие ветви кустов, полные колючек. Кизяки хорошо горят. Посмотри, там везут целые мешки сухого навоза.

Низкие мазанки тесно обступили дорогу, на крышах, крытых листами проржавевшей жести, сидели голуби, У дымящихся костров хлопотали женщины, жарящие лепешки на сковородах, нагие большеглазые дети следили за грохочущими на шоссе автомобилями и сонно сосали стебли сахарного тростника. Голубоватый дым полосами висел в воздухе, он казался фиолетовым на фоне пурпурного неба.

— Запомни этот терпкий запах, — сказал он, — так пахнет Индия в вечерние часы, когда готовится ужин.

Они свернули с шоссе и увидели огромное здание Большой Мечети, грозно выставившей в небо свои зубчатые стены. Над воротами дремали стервятники, каждый на своей башенке, словно отлитые из бронзы украшения. Бесчисленные лавчонки прилепились к ступенькам крепостных ворот, которые защищали вход в мечеть.

Их окружила толпа, покрикивали бродячие парикмахеры, чистильщики ушей, продавцы овощного супа и предсказатели судьбы с обезьянками, одетыми в солдатские мундиры.

Тереи заставил толпу освободить место и поставил свой «остин». Их окружили так плотно, что Маргит засомневалась, стоит ли ей выходить.

— Ну, смелее, — уговаривал Иштван, — они расступятся, сразу же отойдут. Ведь ты же сама хотела увидеть настоящую жизнь.

Полуголые мальчишки подпрыгивали, поднимая руки как старательные ученики в школе, кричали:

— Я буду сторожить автомобиль! Я буду чокидаром! Иштван назначил двоих, а чтобы им не было скучно, они должны были охранять машину с двух сторон. Мальчики покрикивали на прохожих, гордые тем, что несут службу.

Маргит судорожно ухватилась за руку Иштвана, словно боялась, что толпа ее оторвет от него, втянет в извилистые, узкие улочки и они никогда уже не найдут друг друга.

Зловоние канав, гниющей кожуры фруктов и испаряющейся мочи ударяло в нос. В трехэтажных домах с каменными фундаментами, но с небрежно сколоченными этажами, жизнь била ключом. Через щели в стенах пробивался свет ламп, были слышны звуки патефонов и постукивание швейных машин, накручиваемых нетерпеливой рукой, хоровое пение и плач младенцев. Разносились запахи подгоревшего кокосового масла и курительных свечек, которые тлели, воткнутые по нескольку штук в сосуды, наполненные погребальным пеплом.

По крышам, едва огражденным перилами из жердей, с писком бегали дети. Иштван и Маргит пробирались через толпу, дышащую им в лица, пахнущую пряными приправами, пропотевшей одеждой и помадой для волос. Худые потные крестьяне, пытаясь обогнать Иштвана, бесцеремонно трогали его руками, но заметив, что это европеец, поспешно отступали. Впереди было посвободней, но за ними шло множество зевак, которые преследовали их по пятам, громко обсуждая красоту Маргит, удивляясь ее платью и туфлям на высоких каблуках.

— Ювелирные лавки. Смотри, — сжал Иштван руку девушки. Крестьянка в апельсинового цвета юбке в мелкую сборку и плотно прилегающей зеленой кофточке сняла шаль с вьющихся волос, обмотала ею голые руки и встала, подняв одну ногу на ступеньку, а подмастерье деликатно примерял тяжелый серебряный браслет на щиколотке. Ацетиленовая горелка сияла светлым пламенем. Искрились серебряные орнаменты. На лице женщины было написано восхищение, похоже, она давно мечтала о таком украшении. Облокотившийся о прилавок мастер, с пышной, почти женской грудью, покрикивал на мальчика, который разогрел серебряную заклепку и легкими ударами молотка закреплял браслет так, чтобы его нельзя было снять. Два усатых крестьянина, очень черных, в выгоревших на солнце расстегнутых, просторных одеждах, вынимали из красного платка монеты, выставляя металлические кружочки столбиком на прилавке, и уже в который раз пересчитывали их. Цепочки, ожерелья, пряжки, развешенные на проволоке, спускающейся с невидимого в полумраке потолка, медленно вращались, манили. Блеск пламени горелки рождал полные движения тени, отраженные огоньки, как капли, стекали по орнаментам.

— Какая она красивая, — шепнула Маргит. Толпа их окружила плотным полукольцом, сзади они чувствовали пахнущее пряностями дыхание людей. Крестьянка застеснялась, попыталась натянуть юбку на худую ногу, но ремесленник еще позванивал молоточком.

— Этого уже нельзя снять?

— Нет… Женщина будет хранителем сокровища, которое носит на себе. Если придет нужда, она вернется на эту же улицу, поставит на ступеньку ногу, мастер выбьет заклепки или перепилит браслет, бросит на весы и выдаст ей деньги. Но он заплатит ей не за орнамент, произведение искусства, а только за серебро. За вес, На этом он и зарабатывает.

Женщина смотрела на европейцев своими огромными прекрасными глазами, явно смущенная, крестьяне сбились со счета, один из них потирал большим пальцем кончик рябого носа. Ремесленник приподнял расплывшееся тело и тонким голосом кастрата пригласил иностранцев, чтобы они соблаговолили войти, посмотреть украшения. Он приподнял крышку инкрустированного сундучка и, словно крупу для птиц, бросил на прилавок полную горсть неоправленных камней.

— Может, зайдешь? Выберешь что-нибудь для себя? Предупреждаю, что тут ничего интересного нет. Настоящие сокровища он хранит внутри дома, показывает их только в присутствии подмастерьев, священнодействуя при этом, рассказывает, как он их приобрел, в чьих руках драгоценности были раньше и какое счастье приносят владельцам. Здесь, кроме стоимости камня, высоко ценится их волшебная сила.

Но Маргит уже шла по улочке, засмотревшись на высокого индийца с умащенной жиром черной гривой волос. На лбу у него был нарисован желто-белый знак трезубца. Он шагал безучастно, ни на кого не глядя. Толпа перед ним расступалась. Индиец был раздет, мускулистое тело отливало теплой бронзой, вышитый ракушками футляр плотно прикрывал его мужские достоинства, подчеркивая их, а не пряча.

Мужчина прошел мимо них, глядя в пространство, в красное небо, полное вечерних огней.

— Садху… Почитатель Вишну.

— Не понимаю…

— Святой. Мир для него — иллюзия, как для тебя сны. Он уже подготовил себя для вечности.

Маргит покачала головой, она была не в состоянии это понять, ее волосы отливали медью.

Маленькая девочка, несшая ребенка, посаженного верхом на бедре, встала у них на дороге, не сводя глаз с Маргит. Она ничего не просила, не обращала внимания на то, что толпа ее оттесняет к стене, только неотрывно смотрела, пораженная цветом волос, голубыми глазами и одеждой чужеземки.

Дорогу им преградила корова с дряблым, упавшим набок горбом. Верующие, намазав ладони суриком, оставляли следы своих пальцев на ее бледно-желтой спине. Коралловые бусы постукивали на сморщенной шее животного, перстень со стеклом, надетый на рог, искрился зеленым светом. Добродушной слюнявой мордой она влезла в корзинку торговца овощами и выщипывала морковку из пучка. Слабый, истощенный мужчина не крикнул, не рассердился и не ударил, а сложив ладони, пробовал уговорить ее, чтобы она отошла от него и направилась к другим лоткам.

Корова медленно жевала, казалось, задумчиво решала, куда пойти, морковка исчезала в темных губах, глаза ее были, как у индийцев, — черными и полными меланхолии. Неожиданно она расставила ноги, подняла хвост и обильно помочилась. Маргит с изумлением смотрела, как старая женщина в шафировом сари поймала струю в сложенные ладони и благоговейно промыла глаза сопровождающей ее девочке.

— Священная корова, — объяснял Тереи, — значит, во всем, что с ней связано, таится волшебная сила… Перед ними проплывала человеческая река, голова кружилась от пестрых тюрбанов, огненных шалей, обшитых золотом сари, прекрасных лиц, подкрашенных глаз и призывных взглядов.

— На тебя действует их красота, Терри? — спросила она. — Я себя чувствую здесь дурнушкой.

Он улыбнулся и, наклонившись, сказал ей на ухо:

— Таких глаз, как у тебя, нет ни у кого. Только на фоне этой толпы я по-настоящему увидел, как ты красива. Ты это хотела услышать?

— Ты немного меня утешил, — с шутливым облегчением вздохнула она и сразу же добавила торопливо, словно пораженная неожиданным открытием. — Ты заметил, сколько здесь больных глазными болезнями? Глаза подкрашенные, но гноящиеся, они прекрасны, но им грозит слепота.

— У тебя профессиональный комплекс, я вижу только их форму и блеск. К счастью, я не окулист.

Они свернули в боковую улочку, еще более узкую, где по обеим сторонам было полно лавок с шелковыми тканями. Множество оранжевых и желтых платков свисало с шестов, они как бы символизировали цвета жаркого лета. Сидя на корточках у столов, продавцы обнаженными руками перебирали прозрачные, как дымка, воздушные вуали со сверкающими золотыми и серебряными нитями.

— Шали из Бенарес для самых красивых… Божественные шали, — выкрикивали они терпеливо.

Выше, на втором и третьем этажах за деревянными решетками из тонких планок появилось множество ярко нарумяненных лиц, странно веселых, так что эта бурно выражаемая радость, вызывающий тон криков, смех, похожий на воркование голубей, и бренчание музыки насторожили Маргит.

Она водила глазами по скоплению голов, которые все прибывали на галереях. Женщины показывали на нее пальцами, как птицы, щебетом выражали свое удивление.

Маргит подняла руку, помахала, ей ответил шум веселых голосов.

— Это школа?

— Нет, бордель.

Она смотрела на окна домов, отовсюду доносились звуки патефонов, хрипели громкоговорители. Похожие друг на друга девушки с драгоценностями в волосах выглядывали из-за бесчисленных деревянных решеток.

— Неужели это возможно? Все дома вокруг? — не могла поверить Маргит. — Целая улица? Здесь их, вероятно, сотни.

— Тысячи, — поправил Иштван. — Жизнь у них здесь нелегкая. Каждую субботу приходит из деревни отец, чтобы забрать деньги на рис для семьи.

— Ты бывал здесь когда-нибудь?

— Сюда приходят самые бедные, те, кто не может себе позволить взять жену. Это не для европейцев.

В многоголосный шум переулка вплеталось бренчание музыки. Кто-то кричал с крыши и хлопал в ладоши, чтобы обратить на себя их внимание. Дразняще пахло ладаном.

Как потерявшиеся дети, они шли друг за другом, держась за руки, мостовая была неровной, скользкой от помоев и гниющей кожуры.

— Ох, подожди, — схватилась она за его плечо, — этого еще не хватало, я сломала каблук.

— Иди босиком, тоже мне проблема, — засмеялся Иштван. — Половина людей здесь так ходит.

— Давай вернемся к машине. Никак не пойму, отчего тебе так весело, — семенила она, прихрамывая.

— Прыгаешь, как воробей.

— Добрый вечер, — произнес кто-то сзади по-английски. Они остановились, их догнал Рам Канвал. Художник ничем не отличался от других мужчин из этого района. Расстегнутая рубашка на худой, блестящей от пота груди, сандалии на босых ногах, тот же голодный и сонный взгляд черных глаз.

— Не хотите ли вы меня навестить? — предложил он. — Я живу недалеко, у Аджмерских ворот… Покажу вам новые картины.

— Хорошо, но не сегодня. Мисс Уорд сломала каблук. Ей надо купить босоножки.

— Здесь недалеко у моего знакомого обувной магазин. Я вам покажу.

Он пересекли темный двор, заставленный бочками, рядом с харчевней, где на огромной сковороде жарились пузырящиеся полоски теста, и, протиснувшись в узкие ворота, вышли на другую улицу.

Красный отсвет на небе уже почти исчез, в магазинчиках начал зажигаться свет. Мигали тысячи разноцветных лампочек.

Когда Маргит и Иштван уселись на поданные им стулья, художник на мгновение пропал в лабиринте каморок и перегородок, откуда доносились стрекот машин и постукивание молотков. Сам хозяин уже надевал пиджак на выпущенную из брюк рубашку. Это был бородатый сикх с мясистым носом. Он велел подать кофе. Гости поняли, что с их приходом у хозяина появилась надежда на большие закупки.

Два мальчика присели возле Маргит. Они сняли с нее туфли. Низкая лампа, которую поставили на землю, бросала яркий свет на босые, узкие ступни. Принесли связки разноцветных босоножек, у которых ремешок отделял большой палец и наискосок перерезал подъем.

В полном свете Иштван увидел ее стройные, изящные, обнаженные ноги. Жесты стоящих на коленях мальчиков, тени которых падали на потолок, превращали примерку обуви в таинственный обряд.

— Этот магазин — настоящее открытие, — восхищалась Маргит, выходя с тремя парами босоножек. — Я теперь совсем иначе себя чувствую.

На улице уже наступила ночь. Густой от удушливых запахов воздух был неподвижен.

— Минуточку, прошу подождать, я сейчас вас провожу, — сказал художник и пропал внутри магазина.

— О чем они спорят? — спросила Маргит. — Неужели сикх нас обсчитал?

— Не обращай внимания, — ответил Тереи. — Тебе вообще ни к чему видеть эту сцену… Художник требует с хозяина комиссионные, поскольку привел ему клиентов, к тому же хороших, которые не торговались. Пойми, это не жадность, он борется за жизнь. Жить значит, есть, а откуда брать деньги?