Помоги проекту - поделись книгой:
Ричард Рив
Чрезвычайное положение
До тех пор пока народ страдает от произвола и голода, никогда не переведутся преступники. И наказывать людей, преступающих законы, дабы не умереть с голоду, чрезвычайно жестоко.
Пролог
Действие этого романа происходит в Кейптауне и его окрестностях с 28 по 30 марта 1960 года. В своем введении я даю краткое изложение событий. Я начинаю с того момента, когда Панафриканистский конгресс постановил развернуть 21 марта кампанию борьбы против законов о пропусках; роман кончается объявлением чрезвычайного положения после расстрелов в Шарпевиле и Ланге, которые потрясли совесть всего мира. Насколько мне известно, нет ни одной печатной работы, посвященной этому важному и драматическому периоду в истории Южной Африки; поэтому мне пришлось опираться лишь на материалы, заимствованные из газет того периода. Во всяком случае, я старался быть предельно точным в описаниях. При всей своей важности события после 30 марта выходят за рамки моего рассказа. Объявление чрезвычайного положения — для меня лишь повод сосредоточить внимание на определенных образах.
Введение
В пятницу 18 марта 1960 года Мангализо Роберт Собукве, младший ассистент кафедры лингвистики Витватерорапдского университета, он же президент Панафриканистского конгресса, проводил пресс-конференцию в Йоханнесбурге. Он уверенно наметил план кампании борьбы против пропусков. Кампания эта должна была вестись настойчиво, организованно и без применения насилия; ее предполагалось начать в понедельник 21 марта. на все время проведения кампании объявлялась всеобщая забастовка. Африканцев призывали оставлять пропуска дома и собираться у полицейских участков во главе с местными панафриканистскими лидерами. «У нас нет пропусков, — должны были заявлять они. — И мы больше не будем носить с собой пропуска. Миллионы наших соотечественников арестованы на основании законов о пропусках, арестуйте заодно и нас всех». Кампанию намечено было продолжать до полного удовлетворения требований.
Панафриканистский конгресс предложил Африканскому национальному конгрессу (от которого он в свое время откололся) и либеральной партии «принять участие в кампании и творить историю». Затем Панафриканистский конгресс направил письмо полицейскому комиссару, извещая его о начале кампании и прося содействия в предотвращении насилия. Была напечатана листовка: «Если кого-нибудь из прохожих арестуют за неимением пропуска, немедленно останавливайтесь и сообщайте полиции, что у вас также нет пропусков. Требуйте, чтобы арестовали вас всех. Отправляйтесь в тюрьму под таким лозунгом: «Мы не будем платить ни залога, ни штрафа и заранее отказываемся от защиты в суде». Добивайтесь, чтобы на первом этапе борьбы все отправлялись в тюрьму».
И вот забрезжил рассвет, наступил понедельник. Все напряженно ждали, оставят ли руководители ПАК свои пропуска дома и будут ли требовать, чтобы их арестовали, и все хотели удостовериться, какая поддержка будет оказана кампании. В шесть часов утра Собукве с другими лидерами — среди них Ндзиба, Нгендане, Ньоазе и шестьдесят их приверженцев — подошли к орландскому полицейскому участку и заявили, что у них нет пропусков. Немного погодя их арестовали, и к вечеру они уже сидели за прочными тюремными стенами.
В локации Бофелонг, в Трансваале, никто не вышел на работу. Толпе, собравшейся возле полицейского участка, велели разойтись; это привело к стычке. Сперва полицейские действовали дубинкам «и прикладами, затем стали бросать бомбы со слезоточивым газом. Когда толпа рассеялась, на дороге остался мертвый юноша девятнадцати лет. Три броневика въехали в Бофелонг. В небе ревели четыре бомбардировщика. В Вереннгинге началась всеобщая забастовка, и Искор принужден был отложить все операции. Весь Эватон бастовал. В Порт-Элизабет броневики-«сарацины» патрулировали район Нью-Брайтон.
Площадь перед полицейским участком в Шарпевиле напоминала поле сражения. Было убито шестьдесят девять человек, среди них восемь женщин и десять детей, ранено сто восемьдесят, из них тридцать одна женщина и девятнадцать детей. Машины скорой помощи подвозили столько раненых, что в веренигингской больнице для них уже не было места; некоторых перевязывали прямо на лужайке, у входа. Очевидцы утверждали, что полиция стреляла из-за проволочного заграждения. Полицейские оправдывались, заявляя, будто в них швыряли камнями и стреляли. Трое из них получили легкие ранения. Закрыв лицо руками, женщины оплакивали убитых родственников. Едва весть о случившемся разнеслась по городу, Шарпевиль забурлил, и туда было срочно подброшено несколько «сарацинов».
А за тысячу миль оттуда, в Ньянге, возле Кейптауна, в шесть часов утра началась демонстрация; пройдя три мили, участники приблизились к филипийскому полицейскому участку. Представители толпы заявили: у них нет при себе пропусков, и они хотят, чтобы их арестовали. Имена демонстрантов были записаны, их предупредили, что в следующий вторник они должны предстать перед судом в Винберге. Но никого не арестовали.
Неподалеку, в локации Ланга, рабочие не добивались ареста. Но рано утром возле дома, где квартиры сдаются лишь холостякам, собралась большая толпа, и в шесть часов около шести тысяч человек откликнулись на призыв ПАК открыть митинг. Митинг был запрещен по закону «О мятежных сборищах». Полиция стала разгонять собравшихся дубинками и открыла огонь. Трое африканцев было убито; остальные оказали сопротивление. Они забросали полицейских камнями и подожгли несколько зданий. Бюро по найму рабочей силы, административные учреждения, библиотека, рынок и школы — все было объято пламенем. Пока над городом плясали языки огня, «сарацины» патрулировали улицы, и кое-где слышались пулеметные очереди. На помощь полиции были вызваны воинские части.
В тот же вечер АН К опубликовал заявление, в котором выражалось глубокое негодование по поводу полицейских бесчинств. В этом заявлении осуждались также разобщенные, непродуманные действия ПАК, которые, как там говорилось, могли принести лишь вред, и ослабить эффективность борьбы. АНК считал, что не может призывать к участию в этой кампании.
Всю эту неделю то там, то тут устраивались поджоги, полиция стреляла в демонстрантов и производила аресты. Африканцы не выходили на работу. В Порт-Элизабет полиция при поддержке «сарацинов» расчищала улицы и разгоняла африканцев, если они появлялись группами. В локации Уолмер более ста африканцев пели и плясали вокруг костра, сжигая свои пропуска. Внимание мировой прессы было приковано к Южной Африке, и отовсюду посыпались протесты.
В четверг 24 марта по всей стране арестовывали лиц, подозреваемых в политических преступлениях, вне зависимости от того, принимали они участие в кампании ПАК или нет. Ордера на арест полиция получила в соответствии с законом «О внесении изменений в уголовное законодательство» и с законом «О мятежных сборищах»; она стремилась установить связи с панафриканистами. Министр юстиции строжайше запретил собрания, к какой бы расе ни принадлежали их участники, в двадцати трех судебных округах.
На следующий день министр юстиции выдвинул предложение наделить генерал-губернатора такими полномочиями, которые позволяли бы ему — в целях безопасности и поддержания общественного порядка — через «Правительственную газету» объявить АНК, ПАК и некоторые другие организации вне закона.
Две тысячи африканцев собрались на мирную демонстрацию около полицейского участка на Каледон-оквер в Кейптауне. Они спокойно разошлись после того, как их лидер — студент Филип Кгосана — объявил, что полиция не может их арестовать, так как тюрьмы переполнены. По всему Южно-Африканскому Союзу отменили отпуска полицейским, и они были переведены на казарменное положение. Перед судом в Кейптауне предстал сто один африканец: они обвинялись в том, что при проверке у них не оказалось пропусков. В Паарле перед зданием суда демонстративно сожгли мешок, набитый сотнями пропусков. Четверо африканцев было задержано, среди них две женщины, а школы в локации были сожжены.
Днем в субботу по всей стране полиция получила официальное распоряжение не арестовывать африканцев, не имеющих при себе пропусков, — будь то мужчины или женщины, — впредь до особых указаний. Бывший вождь Бутули сжег свое удостоверение в Йоханнесбурге. АНК призвал последовать примеру вождя и сжечь пропуска.
В понедельник 28 марта пятьдесят семь тысяч африканцев на Капском полуострове не вышли на работу: оба Конгресса объявили День траура по убитым в Шарпевиле и Ланге. Тысячи цветных не явились на работу или ушли раньше срока. Почти все школы для небелых в северных муниципалитетах закрылись еще до полудня по настоянию перепуганных родителей и детей. Работы в Кейптаунском порту практически остановились. На бойнях бастовали все цветные и африканцы. Почти прекратилась доставка молока, замерло строительство.
В Дурбане был убит один африканец, и несколько ранено в Клермоне, близ Пайнтауна, во время рукопашной схватки с полицией. В Ворчестере в локации «Край надежды» спалили пять церквей, школьную поликлинику, административные учреждения и дома полицейских африканцев. В Стелленбосе, как и в Капской провинции, была совершена попытка поджечь административные учреждения локации Каяманди.
В Ланге пятьдесят тысяч человек — представители всех рас — собрались на похороны трех расстрелянных. Вереница безмолвных мрачных африканцев несла гробы на плечах. В Кейптауне, в Шестом квартале и вокруг него, было совершено шесть поджогов. На улице Лонгмаркет обливали бензином и сжигали машины. В толпе, собравшейся на Грэнд-Парейд, арестовали трех цветных.
По всему Южно-Африканскому Союзу африканцы демонстративно жгли пропуска и требовали, чтобы их арестовали. Положение становилось все напряженнее.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Глава первая
Эндрю Дрейер пробежал по площади Грэнд-Парейд и нырнул в промежуток между фруктовыми лавочками, устремляясь к вокзалу. Но в самый последний миг он передумал и, запыхавшись, вскочил в мужскую уборную на углу. Эндрю дышал тяжело, судорожно хватал воздух ртом, и грудь его вздувалась, словно тугой шар. Шею душил галстук, а на ногах, казалось, висели железные гири… Ну и денек, черт побери, ну и денек! А вдруг за ним гонятся полицейские? — внезапно схватился он. И только тогда понял, какую глупость совершил. Отсюда ему не убежать. Попался, точно крыса в ловушку! Услышав шаги на лестнице, ведущей вниз, Эндрю огляделся, как затравленный зверь. Он уловил свое отражение в зеркале. Волосы растрепаны, красивое смуглое лицо перекошено, ноздри раздуваются. Боже! Ну и положеньице! У него отлегло от сердца, только когда он увидел, что вошедший был молодой человек, который вел под руку старого мусульманина. Старик был напуган, весь дрожал и что-то шамкал своим беззубым ртом. Молодой как мог успокаивал его, отирая ему лоб тонким шелковым платком. Немного погодя ввалилась еще группа людей, среди них три женщины. Они были испуганы, болезненно возбуждены, говорили много и хвастливо. Визгливыми голосами они обсуждали расправу на площади. Эндрю вспомнил рыночного торговца, которого видел перед самым побоищем. Сперва этот человек в грязном белом халате паясничал, увеселяя толпу и предлагая фрукты полицейским. И вдруг бросил свою повозку и со всех ног припустился по Корпорейшн-стрит. Его настигли дубинки, и он покачнулся. Фрукты рассыпались. Торговец с трудом выпрямился, все его лицо и халат были залиты кровью. Затем он ринулся дальше, потеряв на бегу ботинок. Странно, что в такой миг всегда думаешь о разной чепухе! Эндрю все беспокоился, ка «этот продавец доберется домой с окровавленным лицом и в одном ботинке.
Ну и денек, черт побери! Утром Эндрю удрал со спортивного состязания между школами и поехал вместе с Эйбом на похороны расстрелянных в Ланге. У входа в локацию не было часовых, никто не требовал пропусков. От сторожевой будки осталась лишь груда обугленных досок. Угрюмые африканцы с подозрением косились на двух незнакомых цветных.
После похорон они вернулись на машине Эйба в Кейптаун и там как-то умудрились потерять друг друга. Первые две атаки полиции они пропустили и увидели лишь взбудораженную толпу. Зато когда началась третья, Эндрю оказался в самой гуще свалки. Он старался забыть происшедшее, вытравить его из памяти, но воспоминание было еще слишком свежо. Короткий приказ разойтись. Странное выражение на лице начальника полицейского отряда. Грозовая атмосфера. И нелепые кривляния разносчиков: «Бананы, баас[
К этому времени уборная была уже набита битком; одних притиснули к дверям кабинок, другие сидели на умывальниках, а третьи стояли на ступеньках. Кто-то пришпилил к стенке объявление: «Пожалуйста, потеснитесь». Воздух отравляло зловоние, запах мочи и пота; было сыро и душно. Какая-то женщина звонко рассмеялась, но на нее тут же зашикали со всех сторон. Эндрю нестерпимо хотелось на улицу — лучше уж полицейские дубинки, чем это! Он поедет к себе в Грасси-Парк или на квартиру Руфи. Только бы выбраться из этой чертовой дыры! Если сюда зайдет полиция, их всех переловят, как крыс в мешке, вернее сказать, как крыс в нужиике. Кожа его зудела, и по спине струился обильный пот. Нет, нет, он должен выбраться отсюда! Эндрю протолкался сквозь толпу, стоявшую на лестнице, и осторожно выглянул на улицу. В воздухе все еще витал едкий запах слезоточивого газа. Сколько он проторчал внизу? Минут двадцать? Или двадцать пять? Площадь Грэнд-Парейд была совершенно пуста, ни одного полицейского. Повсюду валялись клочья бумаги, кое-где попадались потерянные ботинки и туфли, разбитые бутылки, а в одном месте лежала кукла.
— Вое спокойно, — крикнул Эндрю вниз. — Можете выходить. — Он застегнул пиджак, потравил галстук и быстро зашагал к вокзалу.
Глава вторая
Вокзал был запружен народом. Кругом стояли полицейские; они мрачно взирали «а толпу, придерживая руками кобуры. Атмосфера была напряженная и враждебная. Эндрю подошел к кассе для небелых и купил билет до Пламстеда. Там ему предстоит пересесть на автобус, а эти автобусы вечно запаздывают. У себя дома, в Грасси-Парк, о «примет ванну, перекусит и лишь потом отправится к Руфи. Как там Эйб? — беспокоился Эндрю. Успел он убежать от полиции и сесть в свою машину? Надо будет ему позвонить. Люди, толпившиеся на перроне, громко обсуждали последние события: разгон демонстрации на площади, похороны в Ланге и забастовку. Эндрю слышал вокруг голоса, но не прислушивался. У него была одна мечта — скорее попасть домой. А может быть, заехать сперва к Руфи? Он задумался. Нет, лучше повидаться с ней позже, в более спокойном состоянии.
Когда подошел поезд, толпа хлынула вперед, и молодой белый констебль стал оттеснять передних. Послышался ропот и угрозы. Полицейский расстегнул кобуру, нервно поглядывая перед собой. Неужели все начинается сначала? Эндрю вздрогнул. Господи, пронеси! Господи, пронеси!
Он втиснулся в вагон и занял место возле окна. Соседка у него оказалась очень разговорчивая: она живо описывала события на Грэид-Парейд. Эта женщина потеряла сумку на площади и винила в этом правительство. Она немного напоминала Эндрю миссис Каролиссен. То же костлявое крестьянское лицо, тот же сухой, монотонный голос. Все-таки хозяйка у него приличная. Называет себя «респектабельной цветной дамой», но, несмотря на мещанские предрассудки, пожалуй, не так уж плоха; во всяком случае, можно было нарваться на гораздо худшую.
Его только раздражало, что она зовет его «мистер Д.». «Мистер Д., у вас столько книг, неужели вы все читаете? — Она всегда говорила по-английски, но с сильным акцентом. — Должно быть, вы истратили на них уйму денег. Но нам, цветным, нельзя жалеть денег на учение, если мы хотим чего-нибудь добиться».
Колоритная женщина, ничего не скажешь. В девичестве ее звали Милли Эррис, Миллисент Эр рис, но у нее хватило сообразительности — да и удача помогла — сменить свою фамилию на более приемлемую в глазах общества; как миссис Миллисент Каролиссен, она простирала свою власть не только на мужа, никчемного, незаметного человечка, и пятерых детей, но и на Эндрю. Он думал о ней с насмешливой улыбкой. Чересчур хорошо одевается, чересчур властно держится и употребляет чересчур много пудры. Достойный столп местной голландской реформатской церкви. Мужа своего она заставила сделаться старшиной прихода; это не приносило ему ничего, кроме лишних хлопот, зато высоко подняло ее престиж. Гостиная ее сверкала чистотой, но заставлена была громоздкой, аляповатой мебелью, и на стенах красовались увеличенные фотографии ее (не его) предков в массивных черных рамах. В коридоре висели две репродукции: на одной был изображен Христос с кровоточащим сердцем в руках, на другой — королева Елизавета Вторая. Своего мужа и четырех сыновей миссис Каролиссен держала в строгости и всю свою любовь изливала на единственную дочь Чармейн, которая изводила Эндрю своей игрой на фортепьяно. Он знал, что хозяйка тяготится его присутствием, но ей очень нужны деньги, которые он платит за полный пансион. К тому же ей важно было, чтобы в доме у нее жил человек с определенным общественным положением — учитель средней школы. Но Эндрю хорошо понимал: как только Элдред окончит школу и получит диплом, его тотчас попросят съехать. Одного учителя в доме за глаза достаточно. И вот еще что: он не знает, как она относится к его политической деятельности. Очевидно, обо всем догадывается, но держит свои мысли гари себе. Пожалуй, на нее можно положиться в трудную минуту. Так, по крайней мере, казалось.
Во всяком случае, утром двадцать четвертого она не подвела. Когда это было? Пять дней тому назад. Воскресенье, суббота, пятница, четверг. Пятница или четверг? Конечно, четверг. В тот день он в последний раз виделся с Руфью и рассказал ей об обыске. С белыми девушками надо всегда быть начеку, но Руфь — другое дело. Да, это было в пять часов утра в четверг. Да, да, именно в четверг, миссис Каролиссен легонько постучала в дверь.
— Мистер Д.?
Недовольный, что его разбудили, Эндрю перекатился на другой бок и поправил подушку.
— Мистер Д., вы не спите?
Вот, черт, пристала! Он нашел выключатель, повернул его и заморгал, ослепленный ярким светом.
— Вы не спите, мистер Д.?
— Нет. А в чем дело?
— К вам полицейские.
В один миг сон слетел с него. Какого дьявола нужно им в такую рань! Проклятье! Наверное, из политической полиции. А у него эти книги на полках. И брошюры в портфеле. Надо быть осторожнее. И самое худшее — у него с собой протоколы собраний.
— Где они сейчас?
— В гостиной. Хотят вас немедленно видеть.
— Скажите им, пускай подождут! — воскликнул Эндрю, запирая дверь.
Он напялил на себя халат и стал нащупывать ногами шлепанцы, пробегая глазами заглавия книг: «Современные мексиканские художники», «В Африке», «Курс норд-вест», второй том «Аналитического исчисления». Да ладно, бог с ними, с этими книгами! Все равно теперь уже ничего не спрячешь. И зачем их нелегкая принесла, этих полицейских! Он отпер дверь я увидел в коридоре испуганную миссис Каролиссен.
— Успокойтесь, все будет в порядке! — шепнул он. — Ложитесь спать. И кстати, отнесите, пожалуйста, мой портфель к себе в спальню.
Эндрю был удивлен ее покорностью, но у него не было времени для размышлений. Когда он проходил мимо, она кивнула головой в знак того, что все сделает. У стеклянной двери стояли два детектива в штатском: один белый, другой цветной. Цветного он знал — это был Септембер.
— Сержант Блигенхаут, из особого политического.
— Да? — безучастно откликнулся Эндрю.
— Разрешите задать вам несколько вопросов?
— Ни свет ни заря?
— Да.
— Ну что ж, присаживайтесь. — Он указал с напускным спокойствием на кушетку.
— Сейчас проверю… Вы Дрейер. Эндрю Дрейер? — спросил полицейский, заглядывая в список и доставая из кармана записную книжку и карандаш. Септембер стоял на страже у дверей.
— Да.
— Вы здесь живете?
— Снимаю комнату.
— Если не ошибаюсь, вы учитель?
— Да.
— Он работает в стеенбергской школе, — рявкнул Септембер, впервые раскрыв рот. Эндрю облил его презрением.
— Я вижу, ваши люди неплохо информированы.
— Мы вас спрашиваем не об этом.
— Тогда продолжайте.
— Вы член Панафриканистского конгресса?
— Изволите шутить?
— Вы член ПАК?
— В Панафриканистский конгресс принимают только африканцев. А я официально зарегистрирован как цветной, хотя и не знаю, с чем это едят.
— Вы член ПАК?
— Нет.
— И не член Африканского национального конгресса?
— Нет.
— Состоите в какой-нибудь левой организации?
— Только в клубе настольного тенниса на Оттери-роуд и в культурном обществе при стеенбергской школе.
— Предупреждаю, я спрашиваю серьезно.
— Откуда я могу знать, что вы понимаете под «левыми организациями»?
— Разве ваши друзья не объяснили вам? Вы очень популярны в некоторых кругах.
— В самом деле?
— Как вы только что упомянули, наши люди неплохо информированы. Вы учитель. От кого вы получаете жалованье?
— Я его не получаю, а зарабатываю.
— Я хотел бы осмотреть вашу комнату.
— Обыскивайте.
Эндрю почувствовал, что слишком много болтает. А ведь его предостерегали, чтобы он держал язык за зубами. Нужно взять себя в руки. Он впустил их в свою комнату. Блигенхаут провел пальцем по рядам книг.
— Ничего запрещенного?
Эндрю молчал. Сержант достал с полки пачку непроверенных школьных сочинений. Эндрю с облегчением заметил, что портфель унесли.
— Это сочинения на тему «Проблемы современного юношества и внешкольные занятия».
— Ну, внешкольных занятий у вас больше чем достаточно. Могу я осмотреть вашу сумку?
— Что?
Поделиться книгой: