Рыцарь любви (сборник)

– Что, дорогая? Общими силами мы как-нибудь и справимся? – с добродушным юмором проговорил Блейкни. – Ты, как вижу, намерена распутать эти проклятые веревки и избавить меня от этого неудобного и ужасного неэлегантного положения? Черт возьми! Дело нелегкое!

У Маргариты не было ножа, слабые пальцы плохо ей повиновались, она пустила в ход даже зубы. На милые связанные руки капали слезы – на этот раз не слезы горя.

– Будь я проклят! – сказал Блейкни, в изнеможении падая на камень, когда последний узел был развязан. – Виданное ли дело, чтобы английский джентльмен позволил каким-то иностранным чертям избить его и не пытался даже сопротивляться? Это, наверное, первый случай в истории Англии.

– Хоть бы каплю воды! – в отчаянии воскликнула Маргарита, беспомощно озираясь кругом.

– Лучше бы глоток бренди, дорогая, а не то, пожалуй, я упаду в обморок, как светская дама. Вот тут, в этом грязном кафтане, поищи, пожалуйста, мою… дорожную фляжку. Нашла? Чудесно! – Выпив бренди, Перси почувствовал себя лучше и заставил Маргариту последовать его примеру. – Теперь мы как будто окрепли, не так ли, милая? А как тебе нравится наряд, в котором Перси Блейкни принимает свою жену во Франции? И еще не бритый? Хорош я, должно быть, нечего сказать! А эти пейсы?

Он, смеясь, стащил с себя парик, тщательно вытер лицо носовым платком и, нагнувшись к Маргарите, посмотрел ей в глаза долгим пристальным взглядом.

Она вспыхнула ярким румянцем и невольно опустила веки.

– О, Перси! – прошептала она. – Если бы ты только знал!..

– Все знаю, дорогая! – с глубокой нежностью сказал он.

– И все-таки прощаешь меня?

– Мне нечего прощать… твой героизм, твое самообладание, которого я вовсе не заслуживаю, более чем искупили эпизод на балу.

– Как? Ты и это знаешь?

– Да, но, клянусь, если бы я мог представить себе, что за благородная и храбрая женщина моя Марго, я давно доверился бы ей и тем избавил бы и себя, и… ее от напрасных страданий.

Блейкни крепко обнял жену и положил голову на ее плечо. Теперь Маргарита почувствовала себя самой счастливой женщиной в Европе… нет! в целом мире!

– Мы с тобой вроде слепого, ухаживающего за хромым, – со своей обычной добродушно-ленивой усмешкой сказал сэр Перси, – не знаю, право, что больше пострадало: мои плечи или твои ножки. – Он наклонился поцеловать их: они так жалко выглядывали из разорванных чулок, красноречиво свидетельствуя о самоотверженности и преданности.

– А брат? – спохватилась вдруг Маргарита, с внезапным угрызением совести вспомнив об опасности, грозившей Сен-Жюсту.

– За него можешь быть спокойна: разве я не обещал тебе, что он будет спасен? И он, и граф де Турнэ уже на «Мечте».

– Но, Перси, ничего не понимаю!

– А дело совсем просто, дорогая: за мной следили, поэтому я и решил встретить Шовелена лицом к лицу. Узнав, что мне было нужно, я предоставил ему на свободе чихать в гостинице «Серая кошка», но стал неотступно следить за ним. Британская голова не хуже французской, дорогая. Черт возьми! Еще кто кого! Мой приятель, Рюбен Гольдштейн, за горсть монет уступил мне свой наряд… и тележку с лошадью. Все было приготовлено своевременно; также и пейсы, и эта чистенькая физиономия.

– А если бы Шовелен узнал тебя?

– Тысяча чертей! Дело было бы дрянь! Но во-первых, я только что перед маскарадом ему показался в своем настоящем виде, а во-вторых, француз так презирает жида, что без крайней необходимости ближе трех метров ни за что не подойдет к нему – французов я знаю как свои пять пальцев. Затем, дорогая, судьба мне благоприятствовала, а я положился на слепое, но неразумное повиновение солдат и, конечно, не ошибся. Когда Дега швырнул меня на мусорную кучу, около самой хижины, я воспользовался тем, что они связали мне только руки, а на ноги накинули второпях, и весьма не искусно простую петлю. А записку я просунул в щель барака. Беглецы в точности исполнили мои указания. Люди нашего доброго Шовелена не могли не видеть их, но им велено было не поднимать тревогу до появления англичанина, ну, они и ждали меня. Остроумно, не правда ли? – со смехом прибавил Перси. – Убедившись, что мои друзья в безопасности, я подал тот сигнал, который произвел такой переполох. Видишь, милая, манера этих людей затыкать человеку рот ни к чему не годится.

– О, Перси! Но ведь эти негодяи били тебя?

– Да, дело дрянь! Но пока участь моей жены не была решена, мое место было возле нее. Перед Шовеленом я, во всяком случае, в долгу не останусь, полагаю, он ничего не потеряет, если немножко подождет расплаты.

Ах, как хорошо было сидеть рядом с мужем, слушать его голос, чувствовать его голову на своем плече! Маргарита забыла о возможной опасности, да и чего ей было бояться, когда он, ее защитник, был с нею? Вдруг с вершины утеса скатился камень, и в тишине прозвучали легкие осторожные шаги.

– Кто это? – с ужасом спросила Маргарита.

– Не бойся, дорогая: это наш друг, сэр Эндрю. Ты так-таки и забыла о нем? Я виделся с ним близ гостиницы «Серая кошка» до своего веселого ужина с Шовеленом и назначил ему свидание здесь. Конечно, он пришел окольными путями.

Сэр Эндрю осторожно спускался со скалы, прислушиваясь на каждом шагу.

– Блейкни, – тихо позвал он, – вы здесь?

– Здесь, цел и почти невредим, но похож на воронье пугало.

Фоулкс вовремя заметил Маргариту и удержался от восклицания. Они крепко пожали друг другу руки.

– Ах да, мой милый, я еще не спросил вас, что вы делали во Франции, когда я приказал вам оставаться в Лондоне? Это называется непослушанием. Когда заживет моя спина, вы получите соответствующее наказание.

– Все, что хотите! Я так счастлив, что вижу вас живым!

– А теперь, – сказал сэр Перси, – пора и в путь, пока Шовелен и в самом деле не вздумал прислать за нами.

– Но как же мы вернемся в Кале? Ведь все дороги заняты, – сказала Маргарита.

– Зачем нам возвращаться в Кале? Мы спустимся к Серому мысу и переправимся на «Мечту». Старому Бриггзу приказано выйти в море, но ждать по ту сторону мыса: это наша обычная манера покидать эти негостеприимные берега Франции, когда мы везем «контрабанду». Шлюпка ждет нас в бухте, известной нам одним. А Шовелен, наивно поверивший моей записке, ждет нас возле «Серой кошки», пусть его ждет!

– Перси, я не в силах идти…

– Слепой понесет хромого. – И, отказавшись от помощи сэра Эндрю, Блейкни поднял Маргариту как перышко и бережно понес по крутой тропинке, вившейся между скал. Его избитые плечи ныли, но он не уставал нести дорогую ношу.

Заря занялась, когда они достигли бухты. Через полчаса они были уже на яхте, где Сен-Жюст и его друзья с нетерпением ждали своего спасителя. Избегая выражений благодарности, Блейкни под предлогом необходимости заняться своей спиной поспешил уйти в свою каюту, оставив счастливую Маргариту в объятиях брата.

Когда яхта пришла в Дувр, сэр Перси, верный своим привычкам, появился в роскошном костюме, нисколько не напоминавшем старого Бенджамина Розенбаума, но достать пару башмаков для леди Блейкни оказалось очень трудно, ей пришлось сойти на британский берег в праздничных сапогах маленького юнги, которого это невероятное событие привело в совершенный восторг.

На блестящей свадьбе сэра Эндрю Фоулкс и виконтессы Сюзанны де Турнэ де Бассерив присутствовало все лондонское общество с их высочествами во главе. Из всех присутствовавших дам леди была, бесспорно, самая красивая, а костюм Перси несколько дней служил темой для разговоров.

Что касается Шовелена, то ему не пришлось присутствовать ни на каком другом торжестве в Лондоне: после бала у лорда Гренвилла он больше не появился в лондонском высшем обществе.

Во имя любви

Пролог

1

– Подлец! Негодяй! Подлец! – разнеслось по залу одного из игорных домов Парижа.

Вскочив со стула, юный виконт де Марни, произнесший ругательство, собрал дрожащими от волнения руками разбросанные по столу карты и бросил их в лицо молодого человека, сидевшего напротив.

Более пожилые из присутствующих старались успокоить юношу, но его сверстники нетерпеливо ожидали обычной развязки подобных недоразумений. Они одобряли его поступок, разделяя его возмущение.

Как смел Дерулед так непочтительно отозваться об Адели де Моншери, когда страсть к ней виконта де Марни уже в течение нескольких месяцев служила темой для разговоров не только в Париже, но и в Версале! Виконту, переживавшему первый период влюбленности, хищная эгоистка Адель казалась идеалом добродетели, и за ее честь он готов был бросить вызов не только этому бестактному Деруледу, но и всей французской аристократии.

Не будь Дерулед так богат, ему никогда не удалось бы проникнуть в этот интимный кружок аристократической молодежи. О его сомнительных предках было известно очень мало, но все знали, что его отец неожиданно и внезапно сделался лучшим другом покойного короля Людовика XV и что его золото нередко пополняло опустевшие сокровищницы первого дворянина Франции.

Дерулед не искал ссоры с виконтом де Марни и ничего не знал о его личных делах, тем более о его близости к Адели, репутация которой ни для кого в Париже не была тайной. Поняв свою неловкость, он пожалел, что так глубоко оскорбил пылкого де Марни. Он охотно отдал бы половину сво его состояния, чтобы загладить свою невольную вину. Он извинился бы, но… закон так называемой чести не допускал такого простого логического поступка. Сцены, подобные только что разыгравшейся в игорном зале, были тогда – дело относится к 1783 году – довольно часты. Все присутствовавшие слепо повиновались рутине, а так как этикет дуэли требовал известных формальностей, то к выполнению их приступили немедленно.

Не прошло и нескольких минут, как Дерулед увидел себя совершенно одиноким у карточного стола. Быстрым взглядом окинул он зал, ища друга, и тут ему впервые пришло на ум, что льстецов и знакомых у него много, друзей же почти нет.

– Не угодно ли вам выбрать секундантов? – несколько надменно обратился молодой маркиз де Вилльфранш к богатому выскочке, которому выпала честь скрестить шпагу с одним из родовитейших аристократов Франции.

– Можете выбрать их сами, маркиз. У меня в Париже мало друзей.

Изящный маркиз поклонился в знак согласия и через несколько минут подвел к Деруледу полковника, предложившего свои услуги, и его адъютанта де Кеттара.

– Весьма признателен, – проговорил Дерулед – но, по-моему, вся эта история походит на фарс: молодой человек погорячился, но я признаю, что был не прав, и…

– Так вы желаете извиниться? – холодно перебил полковник, а де Кеттар высоко поднял свои аристократические брови в знак презрения к такому буржуазному страху дуэли.

– Полагаете, полковник, дуэль неизбежна?

– По-моему, вы должны или сегодня же драться с де Марни, или завтра оставить Париж, иначе ваше положение в обществе станет невыносимым.

– Преклоняюсь перед вашим знанием наших друзей и их обычаев, – ответил Дерулед, вынимая из ножен шпагу.

Центр зала мгновенно очистился. Измерив длину шпаг, секунданты стали позади противников: за ними столпились зрители – весь цвет французской молодежи той эпохи. Многие из них несколько лет спустя сложили свои головы на эшафоте. Все с интересом наблюдали за противниками.

Предки де Марни в течение многих веков отлично владели и мечом, и шпагой, и потому он не сомневался, что легко одолеет противника. Он был сильно возбужден от гнева и выпитого вина, в то время как Дерулед оставался совершенно спокоен. Шпагой он владел не хуже своего соперника и так удачно парировал удары, что вызвал восклицания одобрения. Через несколько минут шпага была выбита из руки де Марни. Дерулед отступил, боясь взглянуть на побежденного, но это еще больше раздражало уязвленное самолюбие виконта.

– Это не детская забава! – вспылил он. – Я требую полного удовлетворения!

– Разве вам этого недостаточно? – удивился Дерулед. – Вы постояли за честь своего дома, я со своей стороны…

– Вы должны публично извиниться за оскорбление благороднейшей женщины в мире! Сейчас же! На коленях!

Дерулед начал терять свое хладнокровие.

– Господа, – решительно проговорил он, – я вижу, что виконт де Марни желает получить новый урок, я к его услугам. Защищайтесь, виконт!

Снова раздалось бряцание шпаг, все почувствовали, что на этот раз поединок, кажется, окончится трагедией. Дерулед по-прежнему старался только обезоружить противника, который безумно наступал на него, забывая уклоняться от его ударов, так что в один из опасных моментов буквально бросился на шпагу. Легким движением кисти Дерулед поспешил отклонить этот роковой выпад, но было поздно: виконт де Марни выронил шпагу, и Дерулед едва успел подхватить раненого. Еще минута – и виконт уже лежал на полу, а кровь заливала его голубой костюм. Дерулед склонился над ним, однако по требованию этикета он должен был удалиться, а потому и вышел из зала в сопровождении полковника и де Кеттара. В дверях они встретились с вызванным на всякий случай врачом, помощь которого уже не понадобилась: единственный сын герцога де Марни испустил последний вздох.

2

Герцогу де Марни было семьдесят лет, и он уже почти впал в детство. С самой ранней юности, с тех пор как великий монарх Людовик XIV удостоил чести взять его к себе в пажи, он широко пользовался каждым часом, каждой минутой своей жизни, пока за десять лет до описываемого события беспощадная судьба не приковала его к постели. Его дочь Жюльетта, в то время почти девочка, была его любимицей. От своей красавицы матери, терпеливо перенесшей немало горя, она до известной степени унаследовала тихую грусть. Умирая, герцогиня поручила малютку-дочь попечениям своего блестящего и неизменно горячо любимого мужа, которому так бесконечно много прощала при жизни. В последние десять лет, которые герцог влачил как инвалид, Жюльетта сделалась его единственной радостью, единственным светлым лучом среди мучительных воспоминаний. На своего сына, юного виконта, старик возлагал большие надежды: он должен был воскресить былую славу своих предков и вновь заставить старое доблестное имя греметь и при дворе, и на поле брани. Виконт был гордостью отца.

В ту роковую ночь, когда привезли домой мертвого брата, Жюльетта томилась недобрым предчувствием. Услышав на лестнице тяжелые шаги, она наскоро накинула мантилью, сунула ноги в ночные туфельки и приотворила дверь: двое незнакомых людей подымались по лестнице, двое других нес ли что-то большое и тяжелое, позади, рыдая, шел старый Матье. Все пятеро исчезли в покоях виконта.

Через несколько минут стала известна ужасная истина. Старая няня Жюльетты, теперь ее верная раба, горько рыдала, но сама Жюльетта не плакала. Все случилось так внезапно! Ей, четырнадцатилетней девочке, еще никогда не приходила в голову мысль о смерти, и вот ее Филипп, ее дорогой брат, умер, убит, и об этом надо сообщить старому больному отцу. Но ведь это известие убьет его! Ее юная душа содрогнулась при этой мысли.

Нетерпеливый звонок герцога показал, что и он слышал шум и желает знать, что случилось. Резким движением вырвавшись из объятий верной няни Петронеллы, Жюльетта бросилась в комнату отца.

Старый герцог сидел на краю постели, тщетно стараясь встать на ноги. Он слышал шум, понял, что несли что-то тяжелое, и догадался. Когда Жюльетта почти ворвалась в его спальню и, бледная, дрожа всем телом, взглянула ему в лицо, она поняла, что ей нечего сообщать, что сам Бог сделал это за нее.

Старый герцог приказал подать себе парадный камзол из черного бархата, украшенный драгоценными кружевами и бриллиантовыми пуговицами, тот самый камзол, в котором он был на погребении Короля-Солнца. Когда туалет герцога был окончен, четыре лакея повезли его в кресле к постели сына.

Весь дом был на ногах. Траурные свечи в высоких подсвечниках освещали обширный зал, а во всех комнатах мерцали сотни маленьких свечек.

Кресло герцога стояло у самой постели сына. Многим из присутствовавших казалось, что герцог окончательно лишился рассудка, так как не издал ни вздоха, ни стона. Маркиз де Вильфранш, проводивший своего друга до самого траурного ложа, собрался уже уйти, когда герцог остановил его.

– Маркиз, – спокойно проговорил он, – вы еще не сказали, кто убийца моего сына.

– Но… он дрался на дуэли, – ответил потрясенный маркиз.

– Кто убил моего сына? – повторил герцог. – Я имею право знать это.

– Поль Дерулед.

Старый герцог облегченно вздохнул.

– Я не в силах выразить вам всю признательность за любовь к моему сыну. Не смею вас более удерживать… Прощайте!.. Удали слуг, Жюльетта: мне надо поговорить с тобой.

Жюльетта поспешила исполнить приказание отца.

– Дитя мое, – начал он, – тебе четырнадцать лет, и ты уже в состоянии понять, чего я от тебя потребую. Будь я здоров, я сам вступился бы за сына, но помни, что ты тоже де Марни и добрая католичка. Господь услышит тебя. Дай мне клятву, от которой только смерть сможет тебя избавить. Поклянись, что отомстишь убийце брата.

– Но, отец, как смогу я сделать это? Я не понимаю…

– Бог поможет тебе. Когда ты вырастешь, то сама поймешь. Итак, повторяй за мной: «Перед лицом Всемогущего клянусь, что отыщу Поля Деруледа и всеми путями, какие угодно будет Господу указать мне, буду вредить его жизни и чести в отмщении за смерть брата. Да пребудет душа брата в мучениях до страшного Судного дня, если я нарушу данную мной клятву».

Жюльетта дрожа повиновалась. Клятва была произнесена, и старый герцог успокоился.

Глава 1

Трудно, почти невозможно объяснить, откуда происходила популярность гражданина Деруледа, и уже совершенно непонятно, каким образом он остался невредим в тревожные дни Великой французской революции, когда преследовались то умеренные жирондисты, то пылкие монтаньяры и вся Франция представляла одну сплошную темницу, ежедневно поставлявшую новые и новые жертвы для ненасытной гильотины. Даже «Закон о подозрительных», изданный Мерленом, не коснулся Деруледа. И возможно, это потому, что когда-то Марат сказал о нем: «Он не опасен».

Дерулед был очень богат, но вовремя сумел раздать свои богатства, которых впоследствии все равно лишился бы. Как бы то ни было, народ смотрел на него как на равного себе и человека, который щедро давал, когда было, что давать. Дерулед жил тихо и скромно со старушкой-матерью и сиротой-кузиной Анной Ми. Кто не знал его дома на улице Эколь-де-Медисин, единственного каменного здания среди целого ряда мрачных, ветхих лачуг, обрамлявших узкую грязную улицу? Опрятное платье, чистая косынка на голове в этой части города, заполненной самыми неприглядными обывателями, считались почти небывалым явлением. Анна Ми выходила из дома очень редко, ее тетка Дерулед – почти никогда.

На перекрестке всегда можно было видеть кучку растрепанных, грязных женщин, глумившихся над всеми, кто был почище и поприличнее их самих. Особенно оживленной казалась улица после двенадцати часов, когда целые вереницы фур тянулись от тюрем к площади Революции. Прежде эти фуры возили принцев и принцесс крови, герцогов и аристократов со всей Франции, теперь – в 1793 году – представителей знати почти не осталось. Несчастная королева Мария Антуанетта все еще томилась с детьми в Тампле, а уцелевшие аристократы занимались каким-нибудь ремеслом в Англии или Германии, и многие из них были обязаны спасением таинственному Рыцарю Алого Первоцвета. За неимением аристократов теперь начались преследования членов национального конвента, литераторов, представителей науки и искусства, то есть тех людей, которые год назад сами посылали других на гильотину.

Вечером 19 августа 1793 года, а по преобразованному календарю – 2 фрюктидора 1 года новой эры, молоденькая девушка вышла из-за угла улицы Эколь-де-Медисин и, осторожно оглядевшись, быстрыми шагами направилась по ней, не обращая внимания на неприличные замечания старых мегер, только что вернувшихся с обычного зрелища на площади Революции. Все таверны были заняты мужчинами, и женщинам только и оставалось, что издеваться над прохожими.

На девушке было простое серое платье и большая, с развевающимися лентами, шляпа. Лицо ее было бы прекрасно, если бы не выражение твердой решимости, придававшее ему некоторую жестокость, отчего юная красавица казалась старше своих лет. Ее гибкий стан опоясывал трехцветный шарф; пока она шла, никто не смел дотронуться до нее. Если женщины преграждали ей путь, она шла посредине улицы, это было умно и осторожно, но, поравнявшись с каменным домом Деруледа, она с вызовом подняла свою хорошенькую головку и резко сказала, когда одна из мегер нагло преградила ей дорогу:

– Дайте же пройти!

Так как сначала в распоряжении девушки была целая улица, то было чистым безумием обращать на себя внимание страшных фурий, еще не пришедших в себя от кровавого зрелища у гильотины.

– Какова аристократка! – зашипели мегеры, окружая девушку.

Последняя инстинктивно отступила к ближайшему дому с левой стороны улицы, дому Деруледа. С черепичной крыши портика спускался железный фонарь, к массивной входной двери вели каменные ступени. Здесь и нашла себе девушка временное убежище. Гордо, надменно смотрела она на ревущую и наступавшую на нее чернь. Девушка отлично сознавала, что дикая развязка неминуема, и шаг за шагом медленно поднималась по ступенькам.

Вдруг одна из мегер с торжествующим хохотом сорвала с ее шеи кружевной шарфик. Это послужило сигналом для дальнейших оскорблений, посыпалась площадная брань. Закрыв руками уши, девушка неподвижно замерла: казалось, она не страшилась вызванного ею самой извержения вулкана, но вот жесткая, сильная рука одной из мегер ударила ее прямо по лицу. Эту наглую выходку приветствовал дружный взрыв одобрения. Тут молодая девушка, казалось, потеряла самообладание.

– Помогите! – закричала она. – Убивают! Убивают! Гражданин Дерулед, спасите!

С полдюжины рук ухватились за ее юбку, но в этот момент распахнулась дверь, и кто-то сильной рукой схватил девушку за руку и втащил на лестницу. Она слышала, как захлопнулась тяжелая дверь, за которой раздавались проклятия, подобные крикам из Дантова ада. Своего спасителя девушка не могла рассмотреть: комната, в которую он ее втолкнул, была едва освещена.