Рыцарь любви (сборник)

– Это еще вопрос, сэр, – медленно произнес Блейкни, глядя сверху вниз на маленького француза, – действительно ли мы будем представлять двух честных джентльменов, скрещивающих шпаги?

– Сэр Перси!..

– Что угодно, сэр?

– Разумеется, если один из нас окажется трусом и захочет уклониться от поединка… – Шовелен не докончил начатой фразы, презрительно пожав плечами.

– Остановитесь, любезный! – с нетерпением заговорил вдруг принц Уэльский, до сих пор не вмешивавшийся в разговор. – Вы говорите, не думая. Сэр Перси Блейкни – английский джентльмен, а законы этой страны запрещают дуэль, и я со своей стороны не могу, конечно, позволить…

– Простите, ваше королевское высочество, – перебил его сэр Перси с невозмутимым добродушием, – ваше высочество не уяснили себе положения вещей. Мой предупредительный друг вовсе не предполагает, что я стану нарушать английские законы, он думает, что я отправлюсь с ним во Францию, где разрешаются дуэли и… э… прочие подобные мелочи.

– Ну да, я понимаю желание месье Шовелена, – согласился принц, – но каково ваше мнение, Блейкни?

– О, я, разумеется, принимаю вызов! – беззаботно ответил сэр Перси.

Трудно объяснить, почему за этими словами, сказанными так беззаботно, последовало гробовое молчание. Такие сцены были не редкостью в лондонских гостиных, и английские джентльмены не раз переплывали Ла-Манш для решения подобных недоразумений по континентальному способу. На этот раз каждый из присутствовавших чувствовал, что здесь разговор шел не об обыкновенной дуэли.

– Джентльмены! – раздался вдруг голос его высочества. – Мы забыли о дамах. Милорд Гастингс, исправьте, пожалуйста, эту непростительную оплошность. Ссоры между мужчинами не для нежных дамских ушей.

Маргарите хотелось крикнуть: «Не допускайте этой чудовищной дуэли! Рыцарь Алого Первоцвета, мужеству которого вы удивляетесь, которого так любите за его отвагу, стоит лицом к лицу со своим смертельным врагом, явившимся сюда, чтобы погубить благородного друга несчастных!»

Сэр Перси угадал, какая буря происходила в сердце жены, и в его устремленном на нее взоре было столько любви и спокойной уверенности, что Маргарита невольно повиновалась ему и, взяв за руку Жюльетту и сделав низкий реверанс принцу, вышла из комнаты. В дверях она еще раз оглянулась на мужа, и ее взгляд говорил ему, что она не выдаст его тайны в час грозившей ему серьезной опасности, как не выдала ни разу в счастливые времена его успехов. Затем она с улыбкой удалилась, пропустив вперед Дезире Кандейль, ставшую вдруг молчаливой и сосредоточенной.

– Черт возьми, месье, – обратился принц к Шовелену, – мне кажется, мы присутствуем при шутке, которая ничем серь езным не кончится. Я не могу позволить моему другу Блейкни ехать по вашему желанию во Францию, куда ваше правительство не пускает подданных моего отца без специальных паспортов и без указания определенной цели.

– В этом отношении вам нечего за меня бояться, ваше высочество, – вмешался сэр Перси. – Если не ошибаюсь, в карманах мрачного одеяния моего предусмотрительного друга уже есть для меня готовый паспорт, да и определенная цель налицо, черт побери! Не правда ли, сэр, – неожиданно обратился он к Шовелену, – в одном из ваших карманов уже есть предназначенный для меня паспорт, хотя имя еще не вписано?

Это было сказано так беспечно, что никто не понял истинного значения слов Блейкни. Один только Шовелен догадался, на что намекал сэр Перси: для него было ясно, что вся происшедшая сцена была подстроена, и все-таки он добровольно и с открытыми глазами шел в ловушку, так заботливо приготовленную для него фанатиком-патриотом.

– Паспорт будет налицо в надлежащее время, – уклончиво ответил Шовелен, – когда наши секунданты покончат со всякими формальностями.

– На кой черт нам секунданты, сэр? – возразил сэр Перси. – Неужели вы думаете, что мы поедем во Францию целым караваном?

– Но время, место и условия должны быть непременно точно определены, сэр Перси, – настаивал Шовелен. – Вы так хорошо воспитаны, что не захотите, я уверен, один решать все эти вопросы.

– Разумеется, ни один из нас не может единолично все решить, месье… э-э… Шовелен! – спокойно ответил сэр Перси. – Но с позволения его высочества, предоставим все воле случая. Вы сказали: время, место, условия? Мы три раза бросим кости, и решение в каждом случае предоставляется выигравшему. Идет?

Шовелен колебался.

– Разумеется, бросайте кости! – сказал принц.

– Как угодно, – согласился Шовелен, которому ничего больше не оставалось.

Все столпились вокруг маленького столика, с интересом следя за результатами игры.

– Прежде всего место, месье? – спросил сэр Перси.

– Как хотите, – согласился Шовелен.

– Я выиграл, – беспечно произнес Блейкни, – и должен решить, где произойдет историческая встреча самого деятельного человека целой Франции и самого праздного щеголя, какой когда-либо отягощал своим присутствием наше Соединенное Королевство. Какое место предложили бы вы?

– Вся Франция в вашем распоряжении, – холодно отозвался Шовелен.

– Признаюсь, я не ожидал такого безграничного гостеприимства, – невозмутимо сказал Блейкни.

– Что вы думаете о лесах, окружающих Париж?

– Слишком далеко от моря. Может, при переезде через Па-де-Кале я буду страдать морской болезнью, и мне будет приятно как можно скорее покончить с этим делом. Нет, уж лучше выберем Булонь. Вы не находите, что это прелестное местечко?

– Вполне согласен с вами, сэр Перси!

– Значит, в Булони, на южном крепостном валу.

– Как хотите, – сухо сказал Шовелен. – Можно бросать дальше?

– На этот раз ваша взяла, месье Шовелен, – проговорил Блейкни, бросив беглый взгляд на кости. – Вам выбирать время. На южном крепостном валу в Булони – когда?

– Через четыре дня от сегодняшнего числа, в тот час, когда в соборе зазвонят к вечерней молитве, – быстро ответил Шовелен.

– Но мне кажется, ваше проклятое правительство упразднило католическую религию, а вместе с ней и колокольный звон. Французскому народу предоставлено собственными силами добираться до ада – в рай-то ему дорогу загородил национальный конвент, не так ли? Я думаю, что и к вечерней молитве звонить запрещено.

– Только не в Булони, сэр Перси, – с прежней сухостью возразил Шовелен. – Ручаюсь вам, что в этот вечер к вечерней молитве звонить будут.

– А в котором это будет часу?

– Через час после захода солнца.

– Почему вы назначили срок через четыре дня? Почему не через два или три?

– Я также мог бы спросить, почему вы выбрали южный крепостной вал, а не северный. Вам неудобно, что я выбрал четвертый день? – насмешливо спросил Шовелен.

– Неудобно? Напротив, очень удобно, – смеясь ответил сэр Перси. – Но что заставило вас вспомнить о вечерней молитве? – ласково спросил он.

Вокруг них раздался несколько непочтительный смех.

– Понимаю! – вдруг сказал Блейкни. – Я чуть не забыл, что, когда мы с вами в последний раз встретились, вы собирались принять духовный сан. Воспоминание о вечерней молитве так соответствует духовной одежде, которая, насколько помню, очень вам шла…

– Не определить ли нам теперь условия дуэли, сэр Перси? – прервал его Шовелен, с трудом сохранявший хладнокровие.

– Вы подразумеваете выбор оружия? – вмешался принц.

– Но ведь уже решено биться на шпагах.

– Совершенно верно, ваше высочество, – подтвердил Блейкни, – но при этом есть много мелочей, имеющих важное значение, не правда ли, месье Шовелен? Мой предусмотрительный противник может пожелать, чтобы я выступил против него в зеленых башмаках, а я могу потребовать, чтобы в его петлицу был вдет красный цветок… Он очень красиво выделялся бы на темном фоне вашей сутаны, которую вы иногда носите во Франции… а когда цветок окончательно увянет, вы сможете почувствовать сильный запах, гораздо сильнее запаха ладана.

Все присутствующие громко расхохотались, зная, какую ненависть каждый член революционного французского правительства, включая и Шовелена, питал к любимому национальному английскому вождю.

– Итак, мы переходим к условиям, – сказал Шовелен, делая вид, что не замечает насмешки, звучавшей в последних словах Блейкни. – Бросайте кости.

– После вас, – любезно ответил сэр Перси.

Мысли Шовелена быстро перенеслись на север Франции, где было сосредоточено много войска, которым можно было окружить все валы Булони, чтобы не дать смелому Алому Первоцвету ни малейшей возможности скрыться. Его размышления были прерваны веселым голосом Блейкни.

– Кажется, счастье изменило вам, месье Шовелен, – говорил он. – Выиграл опять я.

– Значит, вам назначить условия, при которых мы будем драться, – промолвил Шовелен.

– Ну, я недолго буду затруднять вас, – сказал Блейкни. – В случае холодной погоды мы останемся в верхнем платье, если будет жарко, мы снимем его. Оружие мы выберем современное… Фоулкс, – прибавил он, обращаясь к своему другу, – принеси, пожалуйста, те две шпаги, что лежат у меня на бюро. Я нарочно не посылаю за ними слугу, месье, чтобы не поднимать излишнего шума. Я уверен, что вы одобрите мои шпаги; выбирайте любую и решите, насколько серьезна должна быть рана, которую можно бы считать достигнутой для того, чтобы отомстить за оскорбленное самолюбие мадемуазель Кандейль.

Вернувшийся Фоулкс положил на столик две совершенно ровные шпаги в кожаных ножнах.

– Как вы находите это оружие, месье? – спросил Блейкни, беззаботно опираясь на спинку кресла.

– Они немного старомодны, – ответил Шовелен, – и тяжелее французских, но тем не менее это чудесная сталь.

– В этом отношении вы можете быть совершенно спокойны, – отозвался Блейкни. – Клинки были изготовлены в Толедо двести лет назад.

– Тут написано имя, – заметил Шовелен, поднося шпагу ближе к глазам.

– Это имя ее первоначального владельца. Во время своего путешествия по Италии я купил шпаги у одного из потомков первого владельца.

– Лоренцо Джиованни Ченчи, – произнес Шовелен, медленно прочитывая итальянскую надпись.

– Величайший негодяй, когда-либо живший на земле. Вам, конечно, хорошо известна его история, месье. Его ничто не останавливало – даже отравленный кинжал.

При последних словах сэра Перси Шовелен заметно вздрогнул и быстро положил шпагу на стол, бросив беглый взгляд на Блейкни, лениво проделывавшего разные движения другой шпагой.

– Удовлетворяет ли вас мое оружие? – спросил сэр Перси. – Которую из шпаг вы выбираете и какую оставляете мне?

– Откровенно говоря, сэр Перси… – нерешительно начал Шовелен.

– Я знаю, что вы хотите сказать, – перебил его Блейкни. – Откровенно говоря, обе шпаги совершенно одинаковы? Не так ли?.. Тем не менее вы должны выбрать одну из них, с которой и можете упражняться дома до того самого дня, как выступите с ней против моей недостойной особы – на южном крепостном валу Булони, через четыре дня, когда в соборе станут звонить к вечерней молитве… Прошу вас выбрать.

Шовелен готов был отдать несколько лет жизни за возможность прочесть в эту минуту мысли сэра Перси, с ласковой улыбкой протягивавшего ему обе шпаги. Неужели этот благовоспитанный джентльмен хотел воспользоваться отравленным оружием? Конечно, нет!

– Вы берете эту? – спросил Блейкни, видя, что Шовелен тонкими пальцами постукивает по одному из клинков.

– Нет! – с притворной беззаботностью ответил француз. – Как вы полагаете, на котором из клинков сохранился еще яд Ченчи?

Блейкни громко расхохотался.

– Черт возьми! Вы замечательно остроумны, чертовски остроумны! Что вы об этом думаете, ваше высочество? Не правда ли, у моего друга удивительно оригинальный ум? Мне никогда не пришло бы в голову ничего подобного… Так которую же шпагу вы выбираете, месье? Надо с этим покончить, чтобы не злоупотреблять терпением наших друзей. Вот эту?.. А теперь надо выпить пунша. Но как дьявольски остроумно ваше предположение! Подобные шутки не забываются… А после пунша мы можем присоединиться к дамам, не так ли? – прибавил он, обращаясь к присутствующим.

Глава 7

Беззаботность Блейкни привела всех в хорошее расположение духа. Сам он, по-видимому, не смотрел на вызов как на нечто серьезное, поэтому и его друзьям не было причины тревожиться, и более юные из свидетелей предыдущей сцены охотно приняли предложение сэра Перси промочить горло пуншем, а затем присоединиться к дамам, тем более что из бального зала доносились звуки музыки.

Лишь очень немногие не приняли участия в общем веселье. Принц Уэльский, имевший крайне смущенный вид, отозвал Блейкни в сторону и о чем-то серьезно говорил с ним; лорд Энтони Дьюхерст и лорд Гастингс тоже о чем-то совещались в отдаленном углу, между тем как Эндрю Фоулкс, как ближайший друг хозяина дома, счел своей обязанностью заменить его и обменяться несколькими словами с Шовеленом, который горел нетерпением поскорее уехать домой, избегнув встречи с леди Блейкни.

Отыскав Дезире Кандейль, он проводил ее до дома, дав ей при этом последние инструкции. В общем, он был вполне доволен сегодняшним вечером: актриса с поразительным искусством и хладнокровием исполнила предназначенную ей роль, а сэр Перси бессознательно или намеренно прямо шел в расставленную для него ловушку. Последнее обстоятельство несколько смущало Шовелена. Алый Первоцвет не мог сомневаться в горячем желании революционного правительства возвести на эшафот смелого англичанина, вырвавшего у республики столько жертв, предназначенных гильотине. При своем тонком уме он в вызове Шовелена должен был неминуемо почуять опасность, и если он так неосторожно шел в приготовленную ему западню, то в его находчивом мозгу, вероятно, уже созрел план, как привести врагов к унизительной неудаче.

Все эти соображения очень тревожили Шовелена, и он немедленно написал Робеспьеру длинное и обстоятельное письмо, в котором старался свалить значительную долю ответственности со своих плеч на Комитет общественного спасения.

«Ручаюсь Вам, гражданин Робеспьер, – написал он, – и членам революционного правительства, доверившим мне щекотливое поручение, что через четыре дня от сегодняшнего числа, спустя час после захода солнца, человек, известный под таинственным названием Алый Первоцвет, будет находиться на южном крепостном валу в Булони. Я исполнил все, что от меня требовалось. В назначенный день и час я передам интригана в руки правительства, осмеянного и оскорбленного им. Теперь вы все, граждане, должны следить за тем, чтобы плоды моего дипломатического искусства не были еще раз потеряны для Франции. Этот человек явится туда по моему требованию, от Вас будет зависеть, чтобы он опять не ускользнул».

Отправив письмо с курьером, предоставленным в его распоряжение национальным конвентом, Шовелен совсем успокоился, сожалея лишь о том, что желанная встреча отложена еще на четыре дня.

Между тем после отъезда Шовелена раут у супругов Блейкни еще продолжался некоторое время, гости мало-помалу все разъехались, и в великолепном Блейкни-Мэноре наступила тишина. Последним удалился сэр Эндрю Фоулкс, долго беседовавший с сэром Перси, который провожал его до самых ворот парка. Леди Фоулкс уехала раньше, и сэр Эндрю отправился домой пешком, так как его дом находился очень недалеко от Блейкни-Мэнора.

Все находили, что после женитьбы сэр Эндрю значительно изменился, по-видимому, совершенно утратив прежнюю любовь к опасному спорту. Тревожась за безопасность мужа, Сюзанна умела держать его дома, когда прочие члены храброй маленькой Лиги Алого Первоцвета с безумной отвагой следовали за своим вождем. Маргарита, вначале подсмеивавшаяся над Сюзанной, кончила тем, что начала немного завидовать ей. Как различны были эти два супружества! Перси искренне и горячо любил Маргариту, было бы преступлением в этом сомневаться, но иногда ей казалось, что и сама она, и его любовь к ней стояли для него на втором плане, что ее грусть при разлуке с ним, ее страх за его собственную безопасность были лишь небольшими эпизодами в той великой программе жизни, которую он предначертал себе.

Она ненавидела себя за такие мысли. Неужели кто-нибудь мог так любить женщину, как Перси любил ее, свою жену? – спрашивала она себя. Может, он все еще не вполне доверял ей, помня ее, хотя и невольную, измену? Может, он боялся, что она опять сделает то же самое?

Сегодня вечером, оставшись одна, Маргарита предалась грустным мыслям. О, как ненавидела она рискованные поездки, разлучавшие ее с любимым мужем! Как часто подвергал он опасности свою жизнь, которая для нее была дороже собственной жизни, и все это делалось для других, чужих людей!

Маргарита вышла из дома и стала ходить по уединенной площадке над самой рекой, где так часто гуляла рука об руку с мужем в счастливые дни их любви. Уверенная, что он непременно придет сюда после всех треволнений, она зорко всматривалась в темноту. Вдруг ей послышались чьи-то осторожные шаги, и при слабом свете звезд она различила какую-то закутанную фигуру, боязливо приближающуюся к ней.

– Кто здесь? – спросила она.

– Это я, Дезире Кандейль, – отозвался робкий голос.

– Мадемуазель Кандейль? – с изумлением воскликнула Маргарита. – Что вам здесь нужно, да еще в такое время?

– Тише! – быстро прошептала Кандейль, подходя к Маргарите и еще ниже надвигая на глаза капюшон. – Я хотела видеть вас наедине, леди Блейкни. Я так тревожусь! Мне так хочется знать, что случилось!

– Что случилось? Когда? Я вас не понимаю!

– Что произошло между гражданином Шовеленом и вашим мужем?

– Разве это вас касается? – надменно спросила Маргарита.

– Умоляю вас не истолковывать моих слов в дурную сторону! Я знаю, что вызванная мною ссора наполнила ваше сердце ненавистью ко мне, но уверяю вас, что я была только игрушкой в руках того человека. Боже! Если бы вы знали, какому деспотизму подвергаются беспомощные мужчины и женщины, попадающие в безжалостные лапы французского правительства! – И артистка вдруг зарыдала.

Маргарита не знала, что думать. Продолжая относиться к Кандейль с прежним недоверием, она в то же время вспомнила, как сама была доведена представителем этого правительства до унизительного поступка – до предательства Алого Первоцвета.

– Но я все-таки не понимаю, для чего вы пришли сюда? – воскликнула она. – От своего наставника вы должны были узнать обо всем, что произошло.

– Я смутно надеялась предостеречь вас.

– Я не нуждаюсь ни в каких предостережениях.

– Или слишком горды для этого. Но знаете ли вы, леди Блейкни, что гражданин Шовелен ненавидит вашего мужа?

– Откуда вам это известно? – спросила Маргарита, в которой прежнее недоверие пробудилось с новой силой.

– Разве я не видела ненависти в жестоких глазах Шовелена? – быстро заговорила Кандейль с мольбой в голосе. – Я не знаю почему, но он ненавидит сэра Перси. О, леди Блейк ни, удержите мужа от этой ужасной дуэли! Умоляю вас!

– Вы напрасно хлопочете, мадемуазель, – холодно произнесла Маргарита. – Поверьте, мне не нужны ни ваши мольбы, ни ваши предостережения. Я благодарю вас за ваше доброе намерение, но – простите – нахожу, что все это дело вовсе не касается вас. Уже поздно, – мягко прибавила она, как будто желая изгладить неприятное впечатление от своих резких слов. – Я прикажу горничной проводить вас. Это скромная и верная девушка.

– Да я вовсе не стыжусь, что пришла к вам ночью! – печально проговорила Кандейль. – Вы очень горды, и я молю Бога, чтобы он избавил вас от горя и унижения. Мы, вероятно, никогда больше не встретимся с вами, леди Блейкни. Но меня заставило прийти к вам еще одно обстоятельство. Если сэр Перси отправится во Францию – дуэль должна происходить около Булони, – то вы, вероятно, захотите ехать с ним?

– Еще раз повторяю вам…

– Что это меня не касается? Знаю. Но я надеялась, что сумею тронуть ваше сердце. Сама я скоро уеду во Францию: гражданин Шовелен снабдил меня паспортами для меня и для моей горничной, но я могу ехать и одна. Вот ее паспорт. О, вам не придется брать его из моих рук! – с горечью воскликнула она. – Вот, смотрите, я положу его на розовый куст. Теперь вы мне не доверяете – это даже понятно. Со временем, может быть, вы убедитесь в моем бескорыстном желании быть полезной вам и вашему мужу.

Положив сложенный лист бумаги в розовый куст, артистка исчезла.

Кругом опять воцарилась тишина. Легкий полуночный ветерок шумел в вершинах старых дубов и вязов. Маргарита вздрогнула от внезапного ощущения холода. От дуновения ветерка белевшая на розовом кусте бумага вдруг упала на землю. Повинуясь какому-то безотчетному побуждению, Маргарита нагнулась, подняла ее и, крепко зажав в руке, быстрыми шагами направилась к дому.

Приближаясь к террасе, она увидела какие-то темные движущиеся фигуры и мелькавшие на некотором расстоянии фонари, потом до ее слуха долетели неясный шепот и плеск воды. Внезапно в нескольких шагах от нее быстро прошел нагруженный вещами человек, в котором она узнала Бень она, доверенного камердинера мужа. Ни минуты не колеблясь, Маргарита бросилась к тому флигелю, где жил сэр Перси, и в следующую минуту уже увидела высокую фигуру мужа в дорожном плаще.

– Перси, ты не можешь ехать. Ты не должен ехать! – стала умолять она, крепко прижимаясь к мужу.

Он сжал ее в своих сильных объятиях, осыпая страстными поцелуями ее лицо, волосы, руки.

– Если ты меня действительно любишь, Перси, ты не уедешь! – шептала Маргарита. – Я не могу тебя отпустить!

Ее голос звучал слабо от сдерживаемых слез, и когда сэр Перси с трудом произнес: «Не настаивай! Сжалься!» – она почти была уверена в своей победе.

– Не уезжай, Перси! – молила она. – Не покидай меня! Нет, ты не уедешь! – с силой воскликнула она. – Посмотри мне прямо в глаза и скажи, можешь ли ты бросить меня?

Блейкни взглянул в затуманенные слезами глаза, с мольбой обращенные к нему, и на один миг его суровое мужество готово было уступить очарованию ее любви. На один короткий миг он забыл и ужасы гильотины, и мольбы беспомощных жертв террора, и все приключения, когда он и его друзья бывали на волосок от смерти, в этот миг он думал только о любимой жене и о ее нежных мольбах. Но это была только минутная слабость, он снова овладел собой и, когда Маргарита хотела возобновить свои горячие убеждения, запечатал ей рот долгим прощальным поцелуем.

– Пора ехать, – решительно произнес он, – иначе мы пропустим прилив.

– Неужели ты уедешь, Перси? – прошептала Маргарита, словно пробуждаясь от чудного сна. – Если бы ты любил меня, ты бы остался!

– Если бы я любил тебя!

В голосе Блейкни звучало столько нежной любви, что из сердца Маргариты исчезла всякая горечь, и она залилась слезами. Он молча поцеловал ее руку, и на ней остался след слезы.

– Я должен ехать, дорогая, – сказал Блейкни после короткого молчания.

– Зачем? Зачем? – простонала она. – Разве я для тебя ничего не значу? Разве ты недостаточно сделал для чужого народа? Разве твоя жизнь в тысячу раз не дороже мне жизни тысячи других людей?

– Сегодня, дорогая, от меня ожидают спасения не тысячи других жизней, а всего одна. Вспомни о бедном старом священнике, у которого отняли вверенные ему драгоценности и который, может быть, томится ожиданием, что эти звери поведут его на казнь. Я только хочу попросить его переплыть со мной Па-де-Кале в надежде, что английский воздух будет ему полезен.

– Перси! – начала Маргарита.

– Знаю, знаю, дорогая, ты думаешь об этой глупой дуэли? Но в присутствии его высочества и дам я не мог не принять вызова Шовелена, с которым я еще не рассчитался за то, что меня тогда поколотили на скалах Кале. Разумеется, он придумал все это раньше, составил целый план, но граждане, правители Франции, должны быть очень зорки и дальновидны, чтобы опередить меня. Не бойся ничего, моя маленькая женка, – прибавил он с бесконечной нежностью, – я еще не в руках проклятых злодеев!

Маргарита больше не настаивала, чувствуя в глубине души гнев на собственную слабость и свое полное бессилие перед тем, что грозило разрушить счастье ее жизни. Она начала терять сознание, фигура мужа казалась ей окруженной каким-то туманом, его голос словно доносился откуда-то издалека. Она закрыла глаза, чувствуя, что умирает.

Заметив, что она лишается сознания, сэр Перси почувствовал искреннюю благодарность судьбе, облегчившей последние тяжелые минуты разлуки. Подняв жену своими сильными руками, он осторожно опустил ее на мшистое возвышение, служившее скамьей, поцеловал милые заплаканные глаза и нежные руки и быстро удалился.

Шум весел привел Маргариту в чувство. Она прислушалась: судя по долетевшим до нее звукам, гребцов было не меньше шести, значит, лодка была больших размеров, приспособленная к дальним переходам. Не могло быть сомнения, что сэр Перси направился не в Дувр, а в форт Тилбери, где стояла яхта «Мечта», готовая отплыть с первым приливом.

В сердце Маргариты поселилась какая-то страшная пустота, но мозг лихорадочно работал. Чем больше думала она, тем все больше убеждалась, что муж отправился прямо рекой на яхту, чтобы немедленно отплыть в Булонь. И Кандейль предположила, что Маргарита захочет за ним последовать? Да, ей ничего больше не оставалось, как также ехать в Булонь, отыскать там мужа и следить за каждым шагом Шовелена, стараясь проникнуть в его намерения. На груди у себя она ощутила бумагу, оставленную ее соотечественницей. Каковы бы ни были побуждения актрисы, Маргарита в душе благословила ее, сознавая в то же время, что высшим счастьем своей жизни будет обязана женщине, к которой отнеслась с таким недоверием.

Обогнув дом, она прошла к конюшням, где не все еще отправились спать. Отдав приказания приготовить для себя экипаж и четверку лошадей, она вернулась домой. Проходя по коридору мимо комнаты Жюльетты, она после минутного колебания постучала в дверь. Жюльетта еще не ложилась и встретила ее с печатью серьезной тревоги на лице.

– Жюльетта, – быстро заговорила Маргарита, понижая голос до шепота, – я еду во Францию, чтобы быть около своего мужа. Он встретится там с врагом, который хочет заманить его в ловушку и предать смерти. Помогите мне здесь во время моего отсутствия!

– Я готова отдать за вас жизнь, леди Блейкни, – просто сказала Жюльетта.

– Я прошу у вас только немного терпения и присутствия духа, – продолжала Маргарита. – Вы, конечно, знаете, кто был вашим спасителем, и не удивитесь моей тревоге. До сегодняшнего вечера я еще сомневалась относительно Шовелена, но теперь всякие сомнения исчезли. Как ему, так и французскому правительству известно, что Рыцарь Алого Первоцвета и Перси Блейкни – одно и то же лицо. Сегодняшняя сцена была заранее приготовлена, и вы, и я, и все зрители, и сама Кандейль были только простыми марионетками, действовавшими по плану этого дьявола. Дуэль также была предрешена им. Если бы вы не вызвали на ссору эту женщину, надевшую бриллианты вашей матери, вышла бы ссора между нею и мной или кем-нибудь еще из моих гостей. Это я говорю вам для того, чтобы вы не считали себя ответственной за все произошедшее. Все устроил Шовелен, а вы были только игрушкой в его руках, так же как и я. Вы должны мне верить. Сэр Перси не мог бы примириться с мыслью, что вы считаете себя виновной. Вызов на дуэль состоялся бы и помимо вашего участия. Верите ли вы мне?

– Я верю, что вы ангел доброты, – проговорила Жюльетта, стараясь сдержать слезы, – и что вы единственная женщина, достойная быть его женой!

– И что бы ни случилось, – твердо продолжала Маргарита, между тем как Жюльетта взяла ее руку и покрыла поцелуями, – вы всегда будете верить, что были только… слепым орудием в руках других?

– Да благословит вас Бог за эти слова!.. Я вам верю.

– А теперь вот моя к вам просьба, – продолжала Маргарита уже спокойнее. – Будьте здесь хозяйкой в мое отсутствие, объясните всем, что я хочу провести несколько дней с мужем на его яхте. Моя горничная Люси безгранично предана мне и сумеет остановить нежелательные разговоры среди прислуги. Кто бы обо мне ни спрашивал, всем можете повторять одно и то же. Что касается сэра Эндрю, – с особенной серьезностью прибавила она, – скажите ему всю правду: он поймет, в чем дело, и поступит, как найдет лучше.

– Я сделаю все, как вы сказали, леди Блейкни, и горжусь тем, что могу хоть в чем-нибудь быть вам полезной. Когда вы едете?

– Сейчас. Прощайте, Жюльетта!

Нежно поцеловав Жюльетту в лоб, Маргарита выскользнула из комнаты так же быстро, как и пришла.

В своей комнате Маргарита уже застала Люси, которая по лицу госпожи догадалась, что случилось какое-то несчастье. Переодевшись в темное суконное платье и накинув сверху черный плащ с капюшоном, Маргарита внимательно прочла приписываемые ей в паспорте приметы: высокий рост, голубые глаза, светлые волосы, двадцать пять лет – все это прекрасно подходило к ее наружности. Пока Люси укладывала в ручной чемодан необходимые дорожные принадлежности, Маргарита достала крупную сумму денег, французских и английских, и спрятала в карманах платья, затем, простившись с Люси, с трудом сдерживавшей слезы, быстро вышла из комнаты.

Глава 8

Во время путешествия Маргарита не имела времени думать о том, что ее ожидало. Через Па-де-Кале ей пришлось переправляться в обществе бедных палубных пассажиров, ютившихся на жалких ящиках и узелках. Неудобства дороги заставляли ее забыть о тяжелом душевном состоянии. Среди этой серой публики, сидя на скромном черном чемодане, Маргарита чувствовала себя в безопасности от нежелательных наблюдений. Ее невзрачный плащ не привлекал к Маргарите ничьего внимания. Она чувствовала страшную усталость после долгого переезда на лошадях и с нетерпением ждала конца путешествия. Солнце уже закатилось и на землю спустилась мягкая ночная тень, когда на вечернем небе вырисовались очертания круглого купола церкви в Булони.

Когда пакетбот пристал к берегу, беднейших пассажиров, среди которых находилась и Маргарита, оттеснили в одну сторону, чтобы дать пассажирам первого класса свободный проход. Маргарита в темноте разглядела маленький деревянный мостик, по которому все пассажиры направились к небольшой, слабо освещенной палатке, где за столом сидел человек в форменном платье, опоясанный трехцветным шарфом. Возле стола стояли двое часовых в мундирах национальных гвардейцев. Каждый пассажир передавал свой паспорт человеку с шарфом, а он после долгого внимательного изучения или возвращал документ его владельцу, или требовал разъяснений. При удовлетворительном ответе пассажир получал обратно паспорт и уходил; если же паспорт возбуждал сомнения, предъявителя задерживали до представления удовлетворительных рекомендаций в комнате общественной безопасности.

Маргарите было очень жаль тех несчастных, которых солдаты уводили куда-то в темноту и которых, по всей вероятности, ожидала тюрьма, а может быть, и смерть. Самой ей нечего было бояться: паспорт, выданный Шовеленом своей сообщнице, очевидно, должен был быть в полном порядке.

Едва держась на ногах от усталости, Маргарита машинально следила издали за проходившими пассажирами, как вдруг ее сердце совсем перестало биться: в одном из проходивших мимо палатки мужчин она узнала Шовелена. Он не предъявил никакого паспорта, но его, очевидно, здесь хорошо знали, так как при его появлении чиновник встал и, вежливо раскланявшись с ним, стал почтительно выслушивать передаваемые ему инструкции. Маргарите почему-то показалось, что слова Шовелена относились к двум женщинам, которые шли следом за ними и которых пропустили без соблюдения обычных формальностей. Однако она не была в этом уверена, так как ее внимание было все поглощено неожиданным появлением ее смертельного врага.

Вслед за Шовеленом прошел человек выше всех ростом. Неужели это был Перси? Это невероятно! Он отправился по воде и не мог прибыть в Булонь раньше следующего утра.

Вот дошла очередь и до пассажиров второго класса. Как во сне, последовала Маргарита за своими спутниками по пакетботу, почти не сознавая, что делает, и даже про паспорт вспомнила только тогда, когда ей крикнули:

– Ваш паспорт, мамаша!

– Ваше имя? – строго спросил чиновник, глядя в поданный ею документ.

– Селина Дюмон, – без малейшего колебания ответила Маргарита и прибавила: – В услужении у гражданки Кандейль.

– Селина Дюмон? Эге-ге, мамаша! Вы хотите нас надуть! Дельце обделано недурно, но, к несчастью, Селина Дюмон, состоящая в услужении у гражданки Кандейль, только что прошла вместе со своей госпожой.

Говоря это, чиновник большим грязным пальцем указывал на записи в лежавшей перед ним книге, где отмечал прибывших путешественников.

Кровь отлила от лица Маргариты.

– Вы ошибаетесь, гражданин, – сказала она как могла спокойнее. – Я горничная гражданки Кандейль, и она сама дала мне этот паспорт перед моим отъездом из Англии. Если вы спросите ее, она подтвердит мои слова.

– Если правда все, что вы говорите, – решительно проговорил чиновник, – и вам нечего скрывать, то вам завтра же возвратят свободу, после того как вы все объясните гражданину губернатору. Следующий! Живо!

Только теперь поняла Маргарита, что попала в ловушку и вся история с паспортом и с раскаянием Кандейль была гнусной комедией.

– Однако нам нельзя терять время, – сурово проговорил чиновник. – Отведите эту обманщицу в камеру номер шесть и оставьте там до дальнейших приказаний гражданина губернатора… Уберите же эту дрянь! – крикнул он, видя, что Маргарита с отчаянием отбивается от солдат.

Наконец один из них, потерял терпение и с силой ударил ее. Руки Маргариты опустились, и она потеряла сознание.

Только под утро пришла Маргарита в себя, и первым ее ощущением было страдание от невыносимой головной боли. С трудом различила она пробивавшуюся откуда-то узкую полоску света, падавшего прямо на ее лицо и от которого головная боль усиливалась еще больше. Маргарита снова закрыла глаза.

Она лежала на спине на жестком соломенном тюфяке, укрытая собственным плащом, под головой у нее была грубая подушка. Сознание еще не окончательно вернулось к ней, пока она только чувствовала сильную боль и безграничную усталость.

Когда она снова открыла глаза, то прежде всего увидела окно с грязными стеклами, сквозь которые лился солнечный свет, и выбеленные известью стены с надписью «Свобода, равенство, братство или смерть!». Над другим соломенным матрацем Маргарита разглядела очертания темного распятия.