Рыцарь любви (сборник)

– Не знаю, как это сделать. Говорят, у меня хороший голос. Я знаю несколько французских песенок, которые в Англии будут новинкой. Если бы я могла спеть их в каких-нибудь аристократических гостиных, то, может быть…

– Ну, вы будете петь в аристократических гостиных, – с живостью прервала ее Маргарита. – Вы войдете в моду, и я уверена, что принц Уэльский пригласит вас петь в Карлтон-Хаусе. Да-да, и вы составите целое состояние для парижских бедняков! В подтверждение моих слов вы завтра же вечером вступите на этот победоносный путь – в моем собственном доме и в присутствии его королевского высочества споете самые хорошенькие из своих песенок, а в награду вы должны принять сто гиней, которые пошлете самому бедному клубу рабочих в Париже от имени сэра Перси и леди Блейкни.

– Я горячо благодарю вашу светлость, но… я еще молода, – нерешительно начала Кандейль, – я беззащитная артистка…

– Понимаю, – ласково сказала Маргарита, – вы такая хорошенькая, что вам неудобно появляться в обществе одной, без матери или без сестры, например, не так ли?

– У меня нет ни матери, ни сестры, – с заметной горечью произнесла Кандейль, – но наше революционное правительство, желая выказать запоздалое сочувствие тем, кто был безжалостно изгнан из Франции, отправило в Англию своего представителя для защиты интересов французских подданных.

– Так что же?

– В Париже теперь сделалось известно, что моя жизнь здесь посвящена благополучию французских бедняков, и теперешнему представителю нашего правительства поручено поддерживать и защищать меня в случае каких-либо недоразумений или оскорблений, которым нередко подвергается одинокая женщина даже со стороны так называемых джентльменов. Официальный представитель моей родины, конечно, является моим естественным покровителем. Вы согласны принять его?

– Разумеется!

– Значит, я могу представить его вашей светлости?

– Когда угодно.

– Благодарю. Да вот и он сам, к услугам вашей светлости.

Темные глаза Дезире Кандейль были устремлены к главному входу, и когда Маргарита, следя за ее взором, медленно обернулась, желая узнать, кого ей придется завтра вечером принимать в своем салоне, в дверях палатки, ярко освещенной солнцем, в неизменном темном, почти траурном костюме, стоял… Шовелен.

Маргарите понадобилась вся сила воли, чтобы не выдать ужаса, наполнившего ее душу при виде Шовелена. Сделав низкий почтительный поклон, он направился к ней с видом впавшего в немилость царедворца, вымаливающего у своей королевы аудиенцию. При его приближении Маргарита невольно отступила.

– Вы, может быть, предпочли бы не говорить со мной, леди Блейкни? – смиренно произнес он.

Маргарита едва верила своим глазам – до того поразительна была происшедшая в нем с прошлого года перемена: весь он как-то съежился, точно ссохся, а в ненапудренных волосах появилась заметная седина.

– Прикажете мне удалиться? – спросил Шовелен после короткого молчания, видя, что Маргарита не ответила на его поклон.

– Может быть, это было бы лучше, – холодно сказала она. – Нам с вами не о чем беседовать, месье Шовелен.

– Совершенно верно, – спокойно подтвердил он. – Торжествующим счастливцам нечего сказать тому, кто потерпел унизительное поражение. Но я надеялся, что у леди Блейкни, сознающей свою победу, найдется слово сострадания и… прощения.

– Я не знала, что вам нужно от меня то или другое, месье.

– Сострадание, пожалуй, не нужно, но прощение, конечно, необходимо!

– Если вы так желаете прощения, то я даю вам его.

– Так как меня постигла неудача, то вы, пожалуй, сумеете забыть все старое.

– Это не в моей власти, но верьте, что я уже перестала думать о том зле, которое вы хотели мне причинить.

– Но ведь я промахнулся, да и кроме того, вовсе не был намерен вредить именно вам, – защищался Шовелен.

– Вы хотели сделать зло тем, кого я люблю!

– Я обязан всеми силами служить своей стране. Вашему брату я не хотел повредить – он теперь в Англии, в полной безопасности, – а Рыцарь Алого Первоцвета вас не интересует.

Маргарите хотелось на его лице прочесть тайный смысл его слов. Она инстинктивно почувствовала, что этот человек всегда был и будет ее врагом, но теперь он казался ей таким жалким, что презрение к нему и к его неудаче изгнало из ее сердца последний страх.

– Мне даже не удалось нанести ни малейшего вреда этому таинственному человеку, – продолжал Шовелен с прежним самоуничижением. – Вы помните, что мои планы были расстроены сэром Перси, разумеется, совсем нечаянно. Я потерпел поражение там, где вы одержали победу. Наше правительство предложило мне скромный пост вне пределов Франции. Я слежу за интересами французских подданных, основавшихся в Англии. Дни моего могущества миновали… Я не жалуюсь на свою неудачу – ведь мой противник был очень умен, но все же я в совершенной немилости. Вот и вся моя история, леди Блейкни, – заключил он, делая шаг вперед, – и вы поймете, что для меня было бы утешением, если бы именно вы теперь протянули мне руку, подав надежду, что женская мягкость побудит вас склониться к прощению и состраданию.

Маргарита колебалась. Инстинктивное чувство, побуждавшее ее сторониться Шовелена, как ядовитой змеи, было не страхом – она ненавидела его, всем сердцем ненавидела этого человека за все, что выстрадала по его милости. Но разве можно ненавидеть противную, но безвредную жабу или укусившую вас муху? Просто смешно соединять ненависть с понятием о жалком интригане, понесшем поражение.

Он продолжал стоять с протянутой рукой, и Маргарита знала, что, если дотронется до этой руки хотя бы кончиками пальцев, он примет это как знак сострадания и прощения. Она вдруг почувствовала тупую злобу против Дезире Кандейль, фальшивой, театральной, очевидно, бывшей в заговоре с Шовеленом и подготовившей эту нежелательную встречу. Маргарита смотрела по очереди на своих соотечественников, стараясь скрыть свое презрение под маской холодного равнодушия. Молодой артистке она обещала свое покровительство и пригласила ее в свой дом. Теперь гордость не позволила бы ей отступить, поддавшись беспричинному страху. Что касается Шовелена, то она согласилась только принять его как официального покровителя девушки, но это вовсе не обязывало ее быть любезной со смертельным врагом ее и ее мужа. Тем не менее она уже готова была протянуть ему руку, чтобы отделаться от него, в надежде, что ей недолго придется с ним встречаться, как вдруг до ее слуха долетел знакомый смех.

– Клянусь, этим воздухом можно отравиться! – протяжно говорил кто-то. – Умоляю вас, ваше высочество, удалимся от врат этого ада, где погибшие души чувствуют себя гораздо лучше, чем ваш покорный слуга.

В ту же минуту в сопровождении сэра Перси Блейкни в палатку вошел принц Уэльский.

Глава 5

Маргарита быстро взглянула на мужа. Он с добродушной улыбкой пожал плечами, глядя сверху вниз на съежившуюся фигуру француза. Слова, с которыми Маргарита намеревалась протянуть Шовелену руку, замерли на ее губах, и она молча ожидала, что скажут друг другу эти два человека. Это не помешало ей, как женщине, привыкшей вращаться в свете, тотчас сделать низкий реверанс перед принцем, который на этот раз почти забыл свою обычную любезность, с любопытством следя за разыгравшейся перед его глазами сценой.

Из пяти лиц, находившихся в темной, душной палатке, сэр Перси казался наименее смущенным. Дождавшись, когда Шовелен дойдет до высшей степени раздражения от чувства неловкости при неожиданной встрече, он, любезно улыбаясь, направился к бывшему уполномоченному французского правительства и с лукавой улыбкой произнес, протягивая ему руку:

– О, мой любезный, предупредительный друг пожаловал к нам! Надеюсь, сэр, что ваше здоровье не страдает от нашего проклятого климата?

Этот веселый голос положил конец общей натянутости. У Маргариты вырвался вздох облегчения. Даже Шовелен, привыкший к всегдашнему хладнокровию своего врага, не мог скрыть некоторое изумление. Он низко поклонился его высочеству, который, искренне забавляясь выходкой своего любимца, готов был в эту минуту оказать благосклонность всякому, даже Шовелену, ненавистному представителю цареубийственного правительства. Кроме того, принц всегда был рад присутствовать при поражении врагов Рыцаря Алого Первоцвета.

– Я уже давно не видел месье Шовелена, – с явной иронией произнес принц. – Если не ошибаюсь, сэр, вы в прошлом году совершенно неожиданно покинули двор моего отца?

– Нет, ваше высочество, – весело вмешался сэр Перси, – нам с месье… э… Шобертеном предстояло обсудить один серьезный вопрос, а это можно было сделать только во Франции… Не правда ли, месье?

– Совершенно верно, сэр Перси, – коротко ответил Шовелен.

– Нам надо было разобрать вопрос об отвратительной похлебке в Кале, – продолжал Блейкни тем же шутливым тоном, – и о вине, похожем на уксус. Месье… э-э… Шобертен… ах нет, простите: Шовелен… да, месье Шовелен вполне разделяет мое мнение. Мы только немного разошлись в мнении относительно нюхательного табака. У месье Шовелена вкус, если мне будет позволено так выразиться, очень в этом отношении испорчен, и он предпочитает табак с небольшой примесью перца. Не правда ли, месье… Шобертен?

– Шовелен, сэр Перси, – сухо поправил его бывший уполномоченный, твердо решившийся не терять хладнокровия.

Молча и не сводя взгляда с тонкого, проницательного лица Шовелена, наблюдала Маргарита за этой сценой, и ей вдруг стало ясно, что все это было заранее подстроено: и палатка с бросавшейся в глаза вывеской, и мадемуазель Кандейль, ищущая покровительства и получившая приглашение в салон леди Блейкни, и внезапное появление Шовелена – все это было задумано и решено во Франции, в мрачном собрании кровожадных злодеев, придумавших последнюю ловушку для их смелого врага, Рыцаря Алого Первоцвета. И сама она являлась только куклой, исполнившей предназначенную ей роль. Словно во сне, слышала Маргарита, как принц осведомился об имени молодой артистки, собиравшей деньги для помощи парижским бедным, и совершенно машинально представила его высочеству свою соотечественницу.

– С разрешения вашего высочества, – сказала при этом Маргарита, – мадемуазель Кандейль споет завтра на моем рауте некоторые из очаровательных старых французских песен.

– Конечно-конечно! – воскликнул принц. – Я в детстве знал несколько таких песенок. Они очаровательны и поэтичны!.. Знаю-знаю. Мы будем очень рады послушать пение мадемуазель… Блейкни, разве вы не пригласите на завтрашний раут месье Шовелена?

– Ну, это само собой разумеется, ваше высочество, – приветливо отозвался сэр Перси, обращаясь к своему смертельному врагу с самым изысканным поклоном. – Мы будем ожидать месье Шовелена. Мы так давно с ним не виделись, и в Блейкни-Мэноре он будет желанным гостем.

Но кем же на самом деле была Дезире Кандейль, кандидатка на роль богини Разума?

Ее мать была судомойкой в доме герцога де Марни, но, несмотря на это, Дезире получила кое-какое воспитание и, начав карьеру в качестве горничной при уборных артисток в маленьком парижском театре, вскоре сделалась одной из самых популярных звезд театрального небосклона. Она была небольшого роста, смуглая, с изящными манерами, гибкая и грациозная, с крошечными руками и ногами, она никогда не пудрила свои блестящие волосы, из которых умела создавать красивые прически. Женщины не считали ее красивой, находя, что у нее грубая кожа, что губы слишком красные, а глаза чересчур близко расположены друг к другу, но среди мужчин она пользовалась огромным успехом.

Однажды ей захотелось поехать в Лондон и показать торгашам-англичанам, какое тонкое удовольствие можно получить в театре, так как она была уверена, что этот тупой народ не имел никакого понятия о настоящей артистической игре. Получить разрешение на выезд из Парижа оказалось очень легко, да и прекрасная Дезире всегда добивалась того, чего хотела. В то время у нее было много добрых друзей в высших сферах: Марат был большим любителем театра, Тальен состоял в числе личных поклонников Дезире, а депутат Дюпон делал все, что она хотела. Она намерена была играть пьесы Мольера на французском языке в театре «Друри-Лейн», для чего подговорила нескольких товарищей ехать в Англию. Она сильно рассчитывала на поддержку некоторых лондонских клубов с революционным направлением, будучи уверена, что их члены не откажутся содействовать сбору в пользу голодающего населения Франции. Вспоминая о Маргарите Сен-Жюст, пленившей сердце богатого английского лорда, мадемуазель Кандейль не прочь была и сама привести к своим ногам какого-нибудь лорда, который осыпал бы ее золотом с ног до головы.

Лондон не оправдал ее ожиданий. Сначала ее маленькая труппа получила приглашение сыграть несколько классических французских пьес в одном из второстепенных театров, но лояльные англичане были слишком возмущены происходившим в то время во Франции, чтобы увлечься талантом Дезире Кандейль, а проживающие в Англии французы оказывали своим соотечественникам лишь крайне скудную помощь. Аристократы-эмигранты были очень невысокого мнения об актрисе, находившейся в дружбе с якобинцами, игнорировали ее присутствие в Англии и при любой возможности бранили ее. Остальные ее соотечественники принадлежали к агентам и шпионам революционного правительства, и этих она сама охотно игнорировала бы. Они так злоупотребляли кошельком и временем Дезире, что она сама старалась отдалиться от них. Ей была неприятна мысль, что ее могут смешивать с членами кружков, не пользовавшихся благосклонностью в глазах той «золотой молодежи», которой она так желала понравиться. На родине Дезире была искренней республиканкой, но в Лондоне было неудобно вести знакомство с теми самыми писателями политических памфлетов, которые являлись главными организаторами мятежных сборищ и недозволенных союзов, причинявших столько тревог и беспокойств мистеру Питту и его коллегам.

Мало-помалу все товарищи Дезире по сцене возвратились на родину, но она осталась в Англии, так как ее старые парижские друзья предупредили, что ее возвращение во Францию нежелательно. Это была месть со стороны беспринципных санкюлотов, агентов и шпионов революционного правительства, которых часто и без всякого стеснения она бранила. Тогда Дезире попыталась снова завязать дружеские отношения с якобинцами, но ее близость с существовавшими в Лондоне мятежными клубами скоро сделалась известна в официальных кругах, и в один из вечеров она получила от британского правительства предложение покинуть Англию в течение недели; в противном случае ей грозило тюремное заключение и даже ссылка.

Это случилось за три дня до ричмондского праздника и через сутки после прибытия Шовелена в Англию. Результатом его встречи с Кандейль в «Клубе французских якобинцев» было приглашение обоих на раут леди Блейкни.

Дезире уже оканчивала свой туалет, собираясь на раут, как вдруг ей принесли в сафьяновом футляре чудное бриллиантовое ожерелье с запиской от Шовелена:

...

«Гражданку Кандейль просят любезно принять этот подарок от французского правительства в вознаграждение за ее услуги – прежние и будущие».

Тщеславие актрисы было вполне удовлетворено. Сколько раз видела она эти чудные камни на шее герцогини де Марни, у которой служила ее мать! А сегодня дочь этой аристократки увидит на ней это самое ожерелье.

В это время раздался стук в наружную дверь.

– Это месье Шовелен приехал за мной, – сказала Дезире. – Крепко ли застегнуто ожерелье, Фаншон?

– Крепко, мадемуазель, – ответила горничная. – О, как вы сегодня красивы!

– Леди Блейкни также очень красива, Фаншон, – самодовольно произнесла Дезире, – только вряд ли у нее найдется такое ожерелье.

Глава 6

В великосветских хрониках того времени сохранились рассказы о великолепном рауте, данном в тот достопамятный вечер в Блейкни-Мэноре. На нем присутствовало все высшее лондонское общество с принцем Уэльским во главе.

После неожиданной встречи с Шовеленом Маргарита не могла отделаться от тяжелого предчувствия, ей казалось, что ее мужу грозит серьезная опасность. Она даже попыталась предостеречь Перси против Шовелена, но это ни к чему не привело. Она даже не добилась от него обещания не участвовать в ближайшей поездке во Францию.

– Я знаю, как ты страдаешь и тревожишься, дорогая, – сказал сэр Перси, – но могу лишь постараться как можно скорее покончить с этим делом и вернуться домой. Я не могу отрывать Фоулкса от молодой жены, а Тони и все прочие так ужасно медлительны во всем!

Таким образом Маргарита осталась в прежней тревоге, которая не уменьшилась даже от забот, вызванных раутом.

– Ваши гости уже начали съезжаться, леди Блейкни, – сказала Жюльетта, входя в комнату.

– Вы сегодня очаровательны, мадемуазель, – улыбнулась ей Маргарита. – Не правда ли, сэр Перси?

– Благодаря вашей доброте, – ответила Жюльетта с оттенком печали в голосе. – Как бы мне было приятно надеть сегодня драгоценности, которыми гордилась моя дорогая мать!

– Будем надеяться, что они когда-нибудь опять вернутся к вам, – ответила Маргарита, направляясь с Жюльеттой в приемный зал.

– Надеюсь, – со вздохом произнесла Жюльетта. – Когда во Франции начались смуты, аббат Фуке, духовник и верный друг моего покойного отца, взялся сберечь для меня все драгоценности матери, говоря, что им всего безопаснее быть вместе с церковными принадлежностями в ризнице его маленькой церкви в Булоне. Он думает, что никто не решится на святотатство и что никому и в голову не придет искать в его ризнице бриллианты герцогов де Марни… Милый мой аббат! Он готов был отдать жизнь за нас с отцом, и я знаю, что не расстанется с моими драгоценностями, пока будет иметь силы защищать их.

Разговаривая, дамы дошли до длинного ряда пышно убранных комнат. Маргарита, попросив Жюльетту остаться в бальном зале, вышла для приема гостей на площадку лестницы, где намеревалась встречать каждого приветливым словом.

Обширные покои быстро наполнялись избранным обществом. С минуты на минуту ожидали появления его королевского высочества, который приехал в лодке по реке, прямо из Карлтон-Хауса. Всюду слышался веселый говор, струнный оркестр уже наигрывал прелюдию к гавоту. В эту минуту стоявший внизу лестницы ливрейный слуга громогласно доложил:

– Мадемуазель Дезире Кандейль и месье Шовелен!

У Маргариты сильно забилось сердце при виде Шовелена, медленно поднимавшегося по широкой лестнице между двумя рядами кавалеров и дам в блестящих костюмах, с любопытством оглядывающих посланника революционной Франции. На площадке Кандейль остановилась, чтобы сделать изящный реверанс перед хозяйкой дома. Она вся сияла в пышном бальном платье, с маленькой веточкой из золотых листьев в волосах и с чудным бриллиантовым ожерельем на точеной шейке.

Гости все прибывали. Появился и принц Уэльский. Вскоре раут стал очень оживленным. Наконец время стало приближаться к полуночи. Танцы еще продолжались, но многие из гостей разбрелись по саду, ища прохлады. Говорили, что какая-то восхитительная французская артистка будет петь очаровательные песни, которых в Англии еще никто не слышал. В роскошно освещенном концертном зале были расставлены кресла для слушателей. В сопровождении Жюльетты Маргарита, покинув на минуту высоких гостей, пошла отыскивать Дезире, чтобы просить ее начать импровизированный концерт. Артистка оказалась в маленьком будуаре и немедленно поднялась навстречу дамам.

– Я готова начать, когда вы пожелаете, – любезно сказала она, – и уже составила маленькую программу. С каких песен начинать – с веселых или чувствительных?

Но прежде чем Маргарита успела произнести слово, Жюль етта в волнении шепнула ей:

– Кто эта женщина?

Жюльетта была страшно бледна, а ее большие глаза с нескрываемым гневом смотрели на артистку.

– Это мадемуазель Кандейль, милая, – ответила удивленная Маргарита, – мадемуазель Дезире Кандейль, которая сейчас споет нам наши милые французские песенки.

Под влиянием своего предчувствия Маргарита сразу насторожилась и постаралась успокоить Жюльетту, но та ее уже не слушала. Под наглым, торжествующим взором Дезире она совершенно потеряла самообладание.

– В самом деле? – гневно спросила она. – Вы полагаете, что это Дезире Кандейль? Вы ошибаетесь, леди Блейкни. Это дочь нашей бывшей судомойки, бесстыдно щеголяющая в бриллиантах моей дорогой матери, которые она, может быть, украла…

– Жюльетта, умоляю, успокойтесь, – промолвила Маргарита. – Овладейте собой! Мадемуазель Кандейль, прошу вас удалиться…

Но, помня строгие наставления Шовелена, Дезире не намеревалась покинуть поле сражения. В ней громко заговорила ненависть к богатым классам, ярко характеризовавшая революционную Францию. В эту минуту она забыла все на свете, кроме того, что ей еще раз было нанесено оскорбление одной из представительниц той самой обнищавшей аристократии, которая совершенно отравила ей пребывание в Лондоне.

– Скажите на милость! – рассмеялась она, глядя на Жюль етту, которая от гневных слез не могла говорить. – Посмотрите на эту дрянь!

– Спросите у нее, как попали к ней эти бриллианты? – сквозь слезы проговорила наконец Жюльетта, обращаясь к леди Блейкни. – Помните, я вам рассказывала, что их спрятал аббат Фуке? Он никому бы их не отдал!

Голос Жюльетты прерывался от рыданий. Маргарита употребляла все усилия, чтобы увести ее из комнаты и положить этим конец неприятной сцене. Она готова была рассердиться на Жюльетту за ее детскую вспышку, если бы в глубине души у нее не таилось убеждение, что вся эта сцена была придумана и подстроена заранее опытным интриганом. Поэтому она даже не удивилась, увидев Шовелена в дверях, через которые она намеревалась увести Жюльетту. Проникнуть в его планы она не могла, но в его маленьких хитрых глазках прочла торжество.

Его присутствие придало Дезире еще больше смелости.

– Вашего аббата заставили расстаться с его добычей, – сказала она, презрительно пожимая обнаженными плечиками. – Вся Франция голодала в последние годы, и правительство, заботящееся о народе, брало везде, где можно было что-то взять, чтобы награждать тех, кто ему хорошо служит, а бесстыжие изменники умели только жадно прятать все то, на что можно было купить хлеба и мяса для голодных бедняков.

Жюльетта при этом оскорблении могла только простонать.

– Я принуждена напомнить вам, мадемуазель, – внушительно заговорила Маргарита, – что мадемуазель де Марни мой друг и что вы гостья в моем доме.

– Я и стараюсь не забывать этого, – парировала Кандейль, – но, сказать по правде, и у святого лопнуло бы терпение от наглости этой нищей дряни, которую еще недавно привлекли к суду за безнравственное поведение.

Наступило минутное молчание, и Маргарита явственно расслышала вырвавшийся у Шовелена вздох облегчения.

Вдруг до ушей участников этой сцены долетел приятный смех, и в будуар вошел сэр Перси, как всегда в пышном, безукоризненном костюме, и с грациозным поклоном приблизился к Дезире.

– Позвольте мне иметь честь проводить вас до вашей кареты, – сказал он, с изысканной вежливостью предлагая ей руку.

Позади него в дверях стоял принц Уэльский, по-видимому, беспечно болтавший с Фоулксом и Дьюхерстом, но на их присутствие никто не обратил внимания.

– Значит, я должна переносить оскорбления в доме, в который меня пригласили как гостью? – с притворным спокойствием заговорила Кандейль. – И мне, чужой в этой стране, приходится убедиться, что между всеми этими блестящими английскими джентльменами нет ни одного честного человека! Месье Шовелен, наша прекрасная родина, кажется, поручила вам оберегать честь ваших беззащитных соотечественников, и я ради чести Франции прошу вас отплатить за нанесенные мне сегодня оскорбления.

В комнате на минуту воцарилось молчание.

– Я вполне в вашем распоряжении, гражданка, – напыщенно обратился к ней Шовелен, – однако в данном случае совершенно бессилен: ведь вам было нанесено грубое оскорбление представительницей вашего собственного прекрасного, но… безответственного пола.

До сих пор сэр Перси все еще стоял, вежливо склонившись перед Кандейль, теперь он сразу выпрямился во весь рост.

– Как, опять мой предупредительный друг из Кале? – весело произнес он. – Нам, кажется, суждено всегда любезно рассуждать о приятных предметах. Угодно стакан пунша, месье… э… Шовелен?

– Я должен просить вас, сэр Перси, отнестись к делу с соответствующей серьезностью, – строго произнес Шовелен.

– Серьезность всегда неуместна, сэр, – сказал Блейкни, вежливо подавляя зевоту, – особенно в присутствии дам.

– Могу ли я из этого заключить, сэр Перси, – настаивал Шовелен, – что вы намерены извиниться перед мадемуазель Кандейль за то, что леди Блейкни оскорбила ее?

– Видели вы, сэр, последний фасон галстуков? – с добродушнейшей улыбкой спросил сэр Перси, пряча красивые руки в широкие карманы белого атласного костюма. – Я хотел бы обратить ваше внимание.

– Сэр Перси, – твердо сказал Шовелен, – если вы не желаете принести мадемуазель Кандейль извинение, которого она вправе ожидать, то согласны ли вы, чтобы мы с вами скрестили шпаги, как два честных джентльмена?