Атаман А.И. Дутов

Об этом периоде борьбы Дутов позднее несколько преувеличенно рассказывал сибирским журналистам: «Это была настоящая война — не партизанская, а настоящая… Я воевал с ними (красными. — А.Г.) в продолжение нескольких месяцев, что называется, с голыми руками. Мой отряд состоял из двухсот тридцати человек. За всё время у меня не было больше людей. Винтовок ещё меньше, а патронов так совсем мало. Больше шашками работали. Ну а о продовольствии нечего и говорить: по нескольку дней ничего не ели…»[692]

Уход казаков вызвал крайне негативную реакцию местного населения, которое восприняло это чуть ли не как предательство, справедливо опасаясь репрессий со стороны красных. В результате Дутову пришлось оставить часть оружия станицам Краснинской и Кассельской для успокоения станичников.

Тургайский поход

17 апреля (по другим данным — 18-го), прорвав окружение силами четырёх партизанских отрядов (под командованием отставного подъесаула Г.В. Енборисова и Ю.И. Мамаева и подъесаулов В.А. Бородина и К.Н. Михайлова), а также офицерского взвода (командир — есаул Е.Д. Савин)[693], Дутов вырвался из Краснинской. Эта дата может считаться началом 600-вёрстного Тургайского похода.

Командующий красными отрядами Урала, боровшимися с Дутовым, В.К. Блюхер позднее отметил, что тогда «дутовцы, почувствовав окружение в районе станиц Краснинской и Кастельской (Кассельской. — А.Г.), не принимая боя… бежали в южном направлении…»[694]. Красногвардейские отряды под командованием В.К. Блюхера[695] и Н.Д. Каширина[696] устремились вслед за отступавшими партизанскими отрядами на станицу Магнитную. Там они разделились: отряды Каширина выступили на станицу Черниговскую через станицу Наваринскую, чтобы преградить путь Дутову, а отряды Блюхера двинулись на посёлок Кизил, чтобы уничтожить партизан Дутова, если они пробьются под Черниговской[697].

По вопросу о действиях красных в тот период советский историк Н.К. Лисовский отметил, что красногвардейские отряды в борьбе с Дутовым «действовали недостаточно слаженно и организованно, а некоторые командиры отрядов проявляли недисциплинированность, не всегда выполняли указания главкома»[698]. Удивительно, но Москва в этот период самым пристальным образом следила за передвижениями Дутова (в сводках фигурировали даже названия отдельных станиц)[699].

Зная о движении отряда красных к Черниговской, Дутов принял решение от боя с противником уклониться. Каширин ожидал оренбургских партизан на переправе через реку Гумбейка (приток р. Урал) у станицы Черниговской, в то время как они переправились через эту реку возле станицы Наваринской, введя красных в заблуждение. По некоторым данным, виновником провала стал как раз М.С. Кадомцев, не выполнивший приказ Блюхера о занятии Наваринской[700]. В посёлок Браилов партизаны вступили 20 апреля. Жители посёлка вышли их встречать в праздничной одежде, готовился торжественный обед: жареные гуси, окорока. Как выяснилось позднее, посёлок так встречал красногвардейцев, а оказалось, что приехали казаки, которым и достался обед.

Из Браилова партизаны выступили на посёлок Бриентский, где им был дан отдых (по всей видимости, это было ошибкой), а 23 апреля партизан настиг сильный отряд красных, состоявший из пехоты, кавалерии и артиллерии (под командованием Бобылева совместно с кавалерией Митина[701]). Нападение оказалось неожиданным, началась паника. Пришлось в невыгодных условиях принять бой. Боем руководил помощник Войскового атамана Генерального штаба полковник И.Г. Акулинин, которому была поставлена задача задержать красных и выиграть время для эвакуации раненых, беженцев и обоза.

Красные безуспешно пытались фланговым кавалерийским ударом окружить казаков. С фронта при поддержке артиллерии по голой степи наступала красная пехота, которую казаки обстреливали из пулемёта, установленного на колокольне поселковой церкви[702]. По некоторым данным, казаки держались полдня, красные же подтянули к посёлку артиллерию и повели обстрел с горы. В этом бою едва не погиб сам атаман Дутов, так как «неприятельская граната упала и разорвалась всего в шести — восьми шагах от Атамана, но Бог хранил А.И. для дальнейшей работы…»[703]. На самом деле снаряд просто не разорвался[704]. Тем не менее подобные случаи создавали почву для наделения атамана какой-то мистической силой, магией — «а Дутов подошёл к храму-то Божьему и заговорил его, и большевики так и не сделали ему вреды (так в документе. — А.Г.), целёхонек остался храм-от Божий», — позднее вспоминал один из очевидцев боя[705].

В результате сражения казакам удалось на несколько часов задержать красных, что позволило Дутову успешно провести эвакуацию. В советской историографии считалось, что дутовцы потерпели серьёзное поражение, а кавалерия красных на их плечах ворвалась в посёлок, захватив много пленных, в том числе и трёх штабных офицеров[706], однако сведения о захвате трёх штабных офицеров в ходе боя под Бриентским в мемуарах участников Тургайского похода И.Г. Акулинина и Г.В. Енборисова не подтверждаются. По данным белых, большевики расстреляли одного из офицеров, который остался в посёлке и попытался убить большевистского комиссара, также погибли ещё два офицера, однако нет сведений о том, что они относились к штабу Дутова[707]. По имеющимся сведениям, белые, отступая, оставили в посёлке нескольких офицеров с пулемётом для прикрытия. Особенно отчаянно сопротивлялся пулемётчик, которого уничтожили выстрелом из орудия. Все оставшиеся в посёлке белые были убиты, а с одного из убитых преследователи даже сняли перстень[708]. К вечеру все отряды собрались в станице Елизаветинской — последней станице Оренбургского войска перед Тургайской степью, на границе с которой красные прекратили преследование. Уже 28 апреля все отряды были отозваны в места формирования. Сам Блюхер уехал в Екатеринбург.

По воспоминаниям Блюхера, «весенняя распутица не позволила преследовать их (казаков. — А.Г.), и они (казаки. — А.Г.), разбившись в Тургайской области на маленькие группки, разошлись в разных направлениях»[709]. Неясно, только ли распутица явилась причиной прекращения преследования. Вероятно, определённую роль сыграло и усиление повстанческих выступлений на территории войска. Кроме того, не соответствует действительности и указание Блюхера о разделении казаков на группки. В действительности по пути к Тургаю казаки, наоборот, были объединены в один отряд. Из четырёх отрядов и офицерского взвода был сформирован единый партизанский отряд Оренбургского казачьего войска под командованием войскового старшины Ю.И. Мамаева (помощник — войсковой старшина В.А. Бородин[710], адъютант — подъесаул М.Ф. Воротовов). В состав отряда входили: конная сотня (полковник В.М. Панов, около 110 чел.); пешая сотня (есаул Н.Н. Титов, около 80 чел.); пулемётная команда (хорунжий М.Н. Николаев, около 40 чел. при 7 пулемётах). Всего около 240 человек[711].

Как писал Г.В. Енборисов, «путь… был очень труден: ночь, где грязь, где снег, дороги нет, кони усталые, и люди несвежие, страшное утомление, без сна, шли по компасу, каждый ручеёк превращён в непроходимую речушку, много раз приходилось вытаскивать повозки, запрягая по нескольку лошадей, производя эту операцию в воде или в мокром снегу — и всё-таки мы шли, подогреваемые только правотой своего дела, а не боязнью за свою шкуру: ведь Каширин не многих бы нас казнил, а большинство-то осталось бы целыми, но о сдаче никто и слышать не хотел»[712]. Значительные трудности представляла добыча пищи и фуража.

А.И. Дутов в своём выступлении 4 июля 1919 г. перед депутатами Хабаровской городской думы заявлял о том, что «по пути в Тургай мой отряд в 240 человек несколько раз окружался 6—8-тысячными отрядами большевиков»[713]. По некоторым данным, с Дутовым в Тургай пришло до 600 человек, то есть помимо отряда ещё около 360 гражданских лиц (беженцев)[714]. Кроме того, по одному из свидетельств, в тот период «Дутов имел в своём распоряжении около 600 человек самого отчаянного народа и 4 или 5 пулемётов»[715].

Во время похода пешая сотня отряда передвигалась на тарантасах (по 4 стрелка на тарантасе и кучер). В неё, как и в конную сотню, были зачислены все боеспособные беженцы, а остальных в виде нестроевой команды оставили при обозе[716]. Как позднее вспоминал один из участников похода: «Все партизаны, от Атамана до кучера на повозке, жили в одинаковых условиях, ели одну пищу и получали одинаковое жалованье»[717]. После вступления казаков в Тургайскую степь отряд стал передвигаться исключительно днём (для пополнения запасов), в то время как по территории войска приходилось в основном совершать ночные переходы. Г.В. Енборисов в своих мемуарах писал о непредусмотрительности Дутова, который вовремя не позаботился о переправе отряда через ручей у села Адамовского, между тем как к селу уже подходили разъезды красных[718].

Во время остановок отряда командование, как свидетельствуют документы, предпринимало серьёзные меры безопасности. При каждой дневке назначался дежурный по биваку, дежурная часть и сборный пункт на случай тревоги, выставлялись два полевых караула: один для наблюдения за дорогой в войско, другой — за дорогой на Тургай. Во время движения отряда постоянно велась разведка, высылались разъезды.

Командование отряда стремилось к установлению жёсткой дисциплины, что во многом являлось вынужденной мерой, так как число проступков со стороны казаков было велико. Казаки неоднократно бросали в степи лошадей, находившихся в собственности войска, из-за халатности с огнём часто происходили возгорания, которые в степи были особенно опасны. Несмотря на то что жёнам и детям чинов отряда отводились специальные районы для ночлега, они предпочитали вопреки этим распоряжениям останавливаться вместе с отрядом.

Наиболее яркими проявлениями халатности явились происшествия 6 и 8 мая 1918 г. Так, 6 мая хорунжий М.Н. Николаев, чистя револьвер, из-за небрежного обращения с оружием застрелил партизана Н.П. Полосина (сына городского головы Верхнеуральска П.С. Полосина, казнённого красными и брата автора мемуаров о Дутове М.П. Полосина). А 8 мая при переправе через реку по вине подъесаула Пичугина были подмочены знамёна войска и войсковая казна.

Первоначально киргизы, населявшие Тургайскую степь, относились к вступившим на их территорию казакам с недоверием, принимая их за красных, но вскоре это недоразумение выяснилось, после чего на пути казаков стали появляться кибитки (ранее киргизы скрывались в степи) и появилась возможность регулярно пополнять запасы продовольствия. По свидетельству начальника обоза партизанского отряда Г.В. Енборисова, за все продукты казаки «платили очень щедро, и киргизы начали нас (казаков. — А.Г.) при входе в их аулы встречать и даже угощали»[719]. Однако движение по Тургайской степи осложнялось не столько отношением местного населения, сколько природными условиями: бездорожьем и весенним половодьем. Несмотря на тяготы походной жизни, партизаны старались не падать духом. Например, когда в одном из киргизских аулов отряд встречал Пасху, по личному распоряжению Дутова всем желающим было разрешено собраться и пропеть праздничный тропарь «Христос Воскресе».

10 мая отряд вступил в Тургай. В городе до прихода оренбургских партизан действовал местный Совет, депутаты которого перед появлением в городе казаков скрылись[720]. Перед вступлением в город А.И. Дутов отдал приказ: «При вступлении в город Тургай всем иметь винтовку в руках, а ездовым — одетыми через плечо. Пулемётам быть в полной готовности, иметь при себе воду… Требую полного порядка и воинского вида при вступлении в город. Из рядов без приказа не выходить и не выезжать… Обращаюсь ко всем партизанам с напоминанием, что стоянка в Тургае может быть действительным отдыхом только тогда, когда население будет относиться к нам сочувственно. Значит, нам, как гостям, надлежит вести себя возможно скромнее… Командирам сотен и начальнику команды использовать стоянку в Тургае на приведение в порядок оружия, лошадей и обоза. Приобрести всё, в чём ощущался недостаток в походе»[721].

Тургай в то время мало чем отличался от киргизских аулов. По свидетельству современника, город был выстроен «весь из самана, домики без крыш, а с залитым глиной пологим верхом, в стороне от города — церковь, казармы в разрушенном состоянии, конюшни и др[угие] постройки…»[722]. В Тургае партизанам достались значительные склады продовольствия и боеприпасов, оставшиеся после ухода особого экспедиционного отряда генерал-лейтенанта А.Д. Лаврентьева, усмирявшего киргизские волнения в 1916–1917 гг. Кроме того, казакам удалось получить 2,5 миллиона романовских рублей[723].

За время пребывания в городе (до 12 июня 1918 г.) казаки смогли отдохнуть, подкрепить свои силы, была обновлена материальная часть, пополнен конский состав. По прибытии в Тургай отряд перешёл на новое довольствие. На одного партизана в сутки выдавалось 1,5 фунта хлеба, фунт мяса, четверть фунта крупы, 6 золотников сахара и 0,48 золотника чая[724]. В целях упрочения дисциплины были запрещены азартные игры, введён комендантский час, запрещено хождение по городу в неопрятном виде. Для того чтобы как-то занять партизан, проводились занятия на стрельбище, казаки несли караульную и дозорную службы, привлекались к строительству укреплений вокруг города[725]. Командование отряда в самой жёсткой форме пресекало все случаи нарушения дисциплины. Наиболее распространённым наказанием был арест на 3–5 суток, а иногда усиленный арест с заменой стойкой (при таком наказании казак должен был определённое время стоять и держать на весу оружие: винтовку или шашку).

Вокруг города были выставлены наблюдательные посты (на 10 вёрст). На ближних подступах уставлены и пристреляны по ориентирам пулемёты, с церковной колокольни за местностью следил наблюдатель с биноклем. Штаб Дутова был соединён телефонной линией с партизанским отрядом, оборонительными рубежами на подступах к городу и наблюдателем на колокольне. Принятые меры позволили обезопасить казаков от нападения красных на весь период пребывания в Тургае.

Симпатии местного населения были в целом на стороне казаков, тем более что последние не причиняли вреда киргизам. Более того, сами киргизы вскоре стали злоупотреблять их доверием и использовать пребывание оренбуржцев в городе в целях личного обогащения. Они стали воровать лошадей из отрядного табуна. После чего якобы «находили» краденую лошадь и возвращали её в отряд, за что получали от Войскового правительства денежное вознаграждение. Это явление удалось пресечь лишь тогда, когда денежные вознаграждения стали выдавать не из средств Войскового правительства, а за счёт виновного в пропаже лошади[726].

В Тургайском походе участвовала и Александра Афанасьевна Васильева — казачка станицы Остроленской 2-го военного округа Оренбургского казачьего войска. По одной из характеристик, это была «молодая особа с крепкой, хорошей фигурой, лицо широкое, скуластое, но чёрные блестящие глаза — глубоки, жгучи… Она жила в Федотовке с братом, студентом-добровольцем… Дутов предложил Шурке (т.е. А.А. Васильевой. — А.Г.) собираться и увёз её потом в автомобиле с собою, а её брату-студенту написал на своём бланке документ для следования туда же лошадьми»[727]. Есть сведения, что А.А. Васильева происходила из нагайбаков — крещёных татар, числившихся оренбургскими казаками. Именно она, по всей видимости, с 1918–1919 гг. стала гражданской женой Дутова и разделила с ним оставшиеся три года его жизни.

Конфликт стариков и фронтовиков, имевший место в Оренбургском казачьем войске, как и в других войсках, не позволил Дутову на начальном этапе борьбы объединить вокруг себя значительные массы казаков. Однако новая власть не считалась с казачьими традициями и образом жизни, разговаривала с казаками в основном с позиции силы, что вызывало в их среде острое недовольство, быстро переросшее в вооружённое противостояние. Таким образом, для большинства казаков борьба с большевиками приняла характер борьбы за свои права и саму возможность свободного существования.

Весной 1918 г., вне связи с Дутовым, на территории 1-го военного округа Оренбургского казачьего войска началось мощное повстанческое движение против большевиков, которое возглавил Съезд делегатов 25 объединённых станиц и штаб фронтов во главе с войсковым старшиной Д.М. Красноярцевым. 28 марта в станице Ветлянской казаками был уничтожен отряд председателя Совета Илецкой Защиты П.А. Персиянова, 2 апреля в станице Изобильной уничтожен карательный отряд председателя Оренбургского губисполкома и ВРК С.М. Цвилинга, а в ночь с 3 на 4 апреля отряд войскового старшины Н.В. Лукина (вскоре расстрелян) совершил дерзкий налёт на Оренбург, заняв город на некоторое время и нанеся красным ощутимые потери. Красные ответили жестокими мерами: на территории губернии действовали карательные отряды, которые расстреливали антибольшевистски настроенных казаков, сжигали сопротивлявшиеся станицы (весной 1918 г. сожжено 11 станиц), налагали на казаков значительные контрибуции. В результате только на территории 1-го военного округа Оренбургского казачьего войска к июню 1918 г. в повстанческую борьбу оказалось вовлечено свыше шести тысяч казаков, важную роль в организации выступления казаков сыграли станичные военные комиссии. Кроме того, в конце мая к движению сопротивления присоединились казаки 2-го и 3-го военных округов, поддержанные восставшими чехословаками.

Именно выступление против большевиков Отдельного Чехословацкого корпуса кардинально изменило всю стратегическую обстановку на востоке России. Казаки стали действовать совместно с чехословаками. В то же время автономное друг от друга выступление казаков в 1-м и других военных округах предопределило в дальнейшем искусственное раздробление территории войска, в результате которого казачьи формирования 2-го и 3-го округов с лета 1918 г. оказались отделены от формирований 1-го округа и даже подчинены различным правительствам.

Красные пытались подавить казачье восстание при помощи террора. Сохранилось весьма характерное описание действий 1-й Лысьвенской роты 8-го Уральского полка красных: «…мы следовали по разрушенному пути. И вот мы однажды подъезжаем к одной станции, в которой поголовно жили казаки, которые слепо шли с Дутовым против нас. И в этой станции нам пришлось довольно долго поработать: во-первых, установить Советскую власть, а во-вторых, много пришлось отправить на тот свет, т.к. они не хотели признавать Советскую власть. Однажды мы вызываем несколько главных противников в штаб и наш командир полка, а также и комиссар спрашивают их, зачем вы не хотите признавать нашу власть, ведь [мы] же делаем лучше, и зачем вы ломаете железную дорогу и жгёте станции, и это вам же самим придётся делать, то они отвечали: «Ничего мы не будем для вас делать и не признаём вашей власти и остаёмся при старой власти». И вот тогда нашему командиру т. Солареву пришлось созвать весь полк и обсудить, что делать с такими контрреволюционерами, и мы, конечно, все единогласно постановили — расстрелять их, чтобы показать другим. И вот, когда вывели их всех человек двадцать и поставили всех в одну шеренгу против 1-й роты, которая должна совершить это страшное дело. И вот когда всё было готово, то их стали увещевать в ихнем заблуждении и темноте и [предлагали] признать Советскую власть и не делать нам зла, а идти с нами, то они как один наотрез отказались. И это им было предложено до трёх раз, но они стояли все на одном, и наконец нас вывело из терпения, и когда командир роты т. Сиротин скомандовал, говоря «рота, возьми на изготовку», и этим самым испугать осужденных, а они даже и не слова, а наоборот, взялись за свои папахи и бросая их кверху и крича во всё горло: «Помираем за вольное казачество и за батюшку царя». И тут нас совсем взорвало и по команде «Пли» они все как один, повались и мы доказали всем живущим, что не дрогнет рука красноармейца, если кто против нас и Советской власти»[728].

Население было запугано, однако подобная политика в отношении казачества далеко не всегда вела к полному подчинению последнего насилию, большевики попросту вынуждали людей браться за оружие, чтобы отстоять свои права. Уже в мае Оренбург оказался окружён отрядами восставших казаков и красным, чтобы попасть в город, приходилось продвигаться с боями даже по линии железной дороги, подвергавшейся систематическим налётам и разрушению. Связь с Оренбургом существовала лишь по грунтовым дорогам, поддерживалось телеграфное сообщение[729]. Сторонникам новой власти было небезопасно перемещаться по Форштадту — казачьему предместью Оренбурга. Оперативные работники народного комиссариата по военным делам были настолько напуганы ростом антибольшевистского сопротивления, что даже не исключали возможности существования мифического «общего плана в действиях Корнилова, Дутова и Семёнова»[730]. С начала мая просил помощи и сам Оренбург[731].

Уже 4 мая в Москву из Оренбурга была направлена экстренная телеграмма: «…казачество организуется. Делает набеги на станции железных дорог по всем магистралям, замечается движение отрядов на Оренбург по всем направлениям, и довольно организованное, делают набеги так, чтобы распылить силы, а потом окружить Оренбург. Имеются сведения о приближении Дутова с отрядом офицеров, кроме этого, в некоторых дальних станицах имеются организованные банды офицеров. Положение критическое. Шлите поддержки, и больше, иначе будет Оренбург отрезан, в данный момент приходится вести военные действия в трёх направлениях… необходима сила. В городе тоже нужна сила. Шлите больше и скорее силы. Всякое промедление пагубно для диктатуры пролетариата, необходимо дать отпор, а потом не оставить камня на камне, иначе будут всё время набеги, беспокойство, затраты и постоянный тормоз в организационной работе для Российской социалистической республики. Спешите все свободные силы высылайте немедленно, настоящую телеграмму прошу отправить [в] Москву без изменения, так как сила нужна большая. Председатель штаба Терехов. Товарищ Ярыгин»[732].

На выручку Оренбургу красные из Екатеринбурга перебросили отряд В.К. Блюхера (1-й Уральский стрелковый полк, Екатеринбургский кавалерийский эскадрон, отряд рабочих «Народных копей», батарея, артиллерийский взвод), который начиная с 18 мая с боями пробивался к Оренбургу от Новосергиевки по линии железной дороги. Лишь вечером 23 мая войскам Блюхера удалось пробиться к городу. Одновременно из Челябинска прибыл кавалерийский отряд С.Я. Елькина, а из Смоленска — отряд Западного фронта под командованием Г.В. Зиновьева (1200 штыков, 4 орудия). Позднее подошли и другие отряды, которым заново пришлось пробивать себе путь: из Перми 6 июня прибыл 8-й Уральский полк (600 человек), из Уфы 12 июня — отряды М.В. Калмыкова, из Верхнеуральска 16 июня — отряд Н.Д. Каширина (180 сабель, 235 штыков, 9 пулемётов), из Орска — красногвардейцы во главе с М.М. Краснощёковым, из Тамбова — отряд Вагина. Только 17–20 мая 1918 г. на борьбу с восставшими оренбуржцами красные направили 3505 красноармейцев, 6 орудий, 22 броневика и 50 пулемётов[733].

Командование войсками, сосредоточенными в районе Оренбурга, после некоторых разногласий 27 мая перешло к Г.В. Зиновьеву[734]. Уже в конце мая в связи с выступлением чехословаков красные в Оренбурге лишились железнодорожной связи с центром и возможности получать оттуда подкрепления. В самом городе был сформирован 1-й Оренбургский советский трудового казачества полк под командованием В.Т. Обухова. Прибытие сильных подкреплений на некоторое время продлило агонию красного Оренбурга. Тем не менее, по одному из свидетельств, «боеспособность частей, входящих в состав Оренбургского гарнизона, ввиду нахождения в них элемента, не вполне ещё революционного, при первых известиях о неудачах на красных фронтах создал[а] нечто близкое к панике»[735].

В двадцатых числах мая в Тургай прибыла делегация Съезда делегатов объединённых станиц в составе члена Войскового правительства Г.Г. Богданова и подъесаула И.Н. Пивоварова, которая передала А.И. Дутову просьбу председателя Съезда Г.И. Красноярцева прибыть в войско и возглавить там борьбу с большевиками. Красноярцев, обращаясь к Дутову, писал: «Батько Атаман. Я и съезд 25 объединённых станиц… услышав близость Вашу, просим прибыть в станицу Ветлянскую вместе с правительством. Вы необходимы, Ваше имя на устах у всех, Вы своим присутствием ещё более вдохнёте единения, бодрости и подъёма. Борьба идёт пять месяцев, отбито и на руках 11 пулемётов, четыре годные пушки… Дух бодрый, надежда есть, большевики из России гонятся: Самара[736], Сызрань, Пенза[737], Кузнецк, Саратов, Царицын, Камышин[738] свергнуты, жизнь в них большевиков кончается. Уральцы с нами в союзе. Идите же помогайте, работы много…»[739] Вероятно, с аналогичным предложением немного позднее к Дутову прибыли двое казаков из Челябинска (освобождён от большевиков 26 мая 1918 г.)[740], сообщивших о выступлении Чехословацкого корпуса и восстании казаков 3-го военного округа.

Дутов, как популярный казачий вождь, мог объединить вокруг себя значительные массы казаков. Он был законно избранным Войсковым атаманом, а также одним из наиболее авторитетных казачьих вождей, вместе с Дутовым в поход ушло несколько штаб-офицеров (в том числе с академическим образованием) и членов Войскового правительства, тогда как среди командиров повстанческих отрядов и даже фронтов преобладали младшие офицеры, неизвестные основной массе казачества.

Из-за того, что Дутов в конце мая — начале июня заболел тифом, отряд не смог немедленно выступить из Тургая. Обязанности Дутова были возложены на его заместителя И.Г. Акулинина[741]. 6 июня 1918 г. в приказе по партизанскому отряду объявлялось, что «ввиду радостных известий из родного войска все наложенные ранее взыскания на партизан отменяю (войсковой старшина Ю.И. Мамаев. — А.Г.). Находящихся под арестом — выпустить»[742]. Первоначально предполагалось двинуться из Тургая на Кустанай[743], но вскоре был избран иной план. Известия о крупных антибольшевистских восстаниях в войске стали причиной выступления отряда из Тургая 12 июня 1918 г. на город Иргиз, откуда казаки через город Карабутак двинулись на станицу Ильинскую. Переправившись на правый берег реки Урал возле Ильинской, отряд 2 июля вступил на территорию войска. Тогда же стало известно о том, что на станцию Кувандык Орской железной дороги (в одном переходе от Ильинской) прибыл из-под Оренбурга отряд красных с бронепоездом.

Атаман Дутов принял решение совершить набег и освободить станцию, чтобы в определённой степени реабилитировать партизан перед повстанческими дружинами, действовавшими на территории войска в период пребывания Дутова в Тургае, и показать, что «войсковые партизаны не только могут отступать, но и освобождать население и их жилища от банд»[744]. Бой произошел на кувандыкских высотах, действиями партизан руководил лично сам Дутов. Партизаны пустили в направлении красных пустой паровоз, которым при крушении разбили 26 вагонов большевистского эшелона и уничтожили до 200 человек[745]. Несмотря на то что обе стороны в этом бою понесли значительные потери, партизанам всё же удалось расчистить себе путь к Оренбургу по Орской железной дороге. Однако Кувандык по телеграфу смог вызвать подкрепления, и казаки едва не попали в окружение. Пришлось прорываться под обстрелом красных, занявших господствующие высоты возле станции. Желаемого морального эффекта этот бой не дал[746].

3 июля (20 июня) в 13 часов Войсковым штабом Оренбургского казачьего войска было получено первое сообщение от Дутова. Оренбургский атаман, принявший сразу по возвращении в войско приказной тон, писал: «Командущему Восточным отрядом ст. Каменно-Озерная. № 1. Прибыв в ст. Никольскую, я задержал вашего гонца, получил приказ Восточному отряду № 1 от 19 июня 1918 года и воззвание фронта из ст. Линевской. Только что вернулся с ночного набега на ст. Кувандык; телеграф и путь на ней разрушены, совет выдан жителями и расстрелян. Кувандыкский отряд Красной армии разбит. Их потери: убито 65, ранено более 100 человек. Наши потери: 11 тяжелораненых партизан, убитых нет. Завтра продолжаю движение на соединение с Вами. Требую ежедневных донесений; пришлите офицера штаба для доклада. Немедленно сообщите всё вышеизложенное в ст. Линевскую. Я с Войсковым правительством, Окружным правлением 2-го Округа и партизанским отрядом прибыл на войсковую территорию в ст. Ильинскую вчера 19 июня из Тургайской области»[747].

Несмотря на неопределённый исход боя под Кувандыком, население казачьих станиц радостно встречало возвращавшихся партизан. По пути отряда одна за другой поднимались на борьбу с большевиками казачьи станицы 1-го военного округа (станицы Никольская, Верхнеозёрная, Гирьяльская и другие), их казаки вступали в партизанский отряд, численность которого за время движения по территории войска значительно увеличилась. Особенно торжественная встреча была организована в станице Красногорской, всё мужское население которой «от старика до шестилетнего мальчика выехало на встречу верхом и расположилось шпалерами. Станица была убрана флагами, везде стояли столы с иконами и хлебом-солью»[748]. Находясь в станице Каменноозерной, Дутов получил известие об освобождении Оренбурга.

Дату вступления партизанского отряда Оренбургского казачьего войска в Оренбург 7 июля 1918 г. следует считать датой окончания Тургайского похода. Для антибольшевистского движения в Оренбургском казачьем войске значение этого похода трудно переоценить. Оренбургские казаки, уйдя в тургайские степи, сумели сохранить как своё управление в лице атамана А.И. Дутова и Войскового правительства, так и то ядро казаков — идейных сторонников антибольшевистского движения, вокруг которого оренбургские казаки смогли позднее объединиться в целях дальнейшей борьбы с большевиками.

Глава 6

В зените славы

Между Самарой и Омском

Наиболее торжественная встреча была устроена Дутову в Оренбурге, освобождённом от большевиков 3 июля 1918 г. отрядами повстанцев под командованием войсковых старшин Д.М. Красноярцева и Н.П. Карнаухова. Освобождение от красных было встречено жителями Оренбурга с облегчением. Как писали в те дни оренбургские газеты, накануне вступления в Оренбург повстанцев «город пережил три ужасных кроваво-кошмарных дня. Мирные граждане, уходя из дома, не могли быть уверены, что вернутся домой, не попав под мушку наёмника-мадьяра, ложась спать, не надеялись встать живыми. Принужденные покинуть город, большевики, как раненый зверь, неистовствовали вовсю. Расстрелы, грабежи, уничтожение частного и общественного имущества, слухи о поголовном истреблении интеллигенции — и целый ряд других страхов питали воспалённый мозг обывателя. Пришли казаки, и как по мановению жезла волшебника переменилась картина»[749]. Красные вследствие разногласий в своём руководстве из Оренбурга отступили в трёх направлениях — на Туркестан (Г.В. Зиновьев), на территорию 2-го военного округа (В.К. Блюхер и Н.Д. Каширин) и на Орск (М.М. Краснощёков). Как оказалось, этот спонтанно возникший вариант отхода оказался максимально выгоден красным — все три группировки в дальнейшем доставили белым немало хлопот.

Первоначально отход красных напоминал паническое бегство. Казаки пытались преследовать отступавшего противника — некоторые смельчаки даже вскакивали в поезда красных на ходу, для психологического воздействия активно использовались трещотки, звук которых напоминал пулемётную очередь[750].

Освобождение войсковой столицы приветствовали члены образовавшегося в Самаре 8 июня 1918 г. Комитета членов Всероссийского учредительного собрания (Комуча):

«Комитет членов Всероссийского Учредительного Собрания, поздравляя с победой, горячо приветствует доблестное войско бойцов за возрождение поруганной Родины, за право и свободу. Да здравствует свободное вольное казачество! Да здравствуют его избранники! Уполномоченный член комитета выехал в Оренбург.

Члены комитета: И. Брушвит, П. Климушкин, В. Вольский, И. Нестеров. Управляющий делами комитета Дворжец»751.

4 июля 1918 г. чехословаки при содействии Генерального штаба подполковника Ф.Е. Махина взяли Уфу, уже через день на станции Миньяр в 110 километрах к востоку от Уфы произошло соединение челябинской (Генерального штаба полковник С.Н. Войцеховский) и самаро-златоустовской (полковник С. Чечек) групп чехословаков, в результате чего от большевиков была практически полностью освобождена огромная территория от Волги до Тихого океана, в тот же день оренбургские казаки заняли Верхнеуральск. Внушительные успехи белых придавали им уверенность в собственной конечной победе. В этот же день в Оренбург приехал уполномоченный Комуча И.П. Нестеров.

Войсковое правительство с атаманом торжественно вступило в Оренбург спустя 5 дней после его освобождения — 7 июля 1918 г. Следом за ними тянулись партизанский отряд и длинная колонна казачьих сотен. Вид города, только что освобождённого от большевиков, был ужасен: «Оренбург был в полном запустении; все казармы были загажены, окна выбиты; особенно жалкий вид имело военное училище и станичное правление Оренбургской станицы. Все дела Войскового Правительства были изорваны, канцелярии не работали, и всё приходилось начинать снова, без копейки денег, а враг стоял под Оренбургом: Илецкая Защита была ещё в руках красных»[751]. При отступлении красные взорвали железнодорожный мост через реку Сакмара, не останавливаясь, как писал Дутов, «перед порчей многомиллионного народного достояния»[752]. Впрочем, усилиями инженеров Оренбургского военного округа с 12 августа было организовано сообщение с Самарой по обходному временному мосту.

Отряды повстанцев, взявших Оренбург, для встречи Войскового атамана и правительства были выстроены в конном строю. Сам атаман ехал с непокрытой головой, держа в руке атаманскую булаву, у адъютанта был огромный букет цветов, поднесённый Дутову. Начальники отрядов доложили атаману о взятии города. На Форштадтской площади Дутова встречало духовенство и густые толпы горожан. Празднично одетые дамы бросали цветы. Архиепископом Оренбургским Мефодием (Герасимовым) был отслужен торжественный молебен, после которого состоялся приём депутаций и военный парад. Во время встречи Дутов объехал войска и депутации, а затем спешился и подошёл к группе членов Учредительного собрания, где его приветствовали И.П. Нестеров и временно исполнявший должность Войскового атамана К.Л. Каргин, торжественно передавшие атаману законную власть в войске. Оренбургский городской голова поднёс Дутову хлеб-соль. Затем торжественная процессия в сопровождении духового оркестра проследовала к центральной гостинице, где и расположился Дутов с членами правительства.

Среди встречавших Дутова был и будущий академик, директор Эрмитажа и известный историк Б.Б. Пиотровский (его отец являлся с 1918 г. директором оренбургской гимназии), который вспоминал: «Помню и торжественную встречу атамана Дутова, во время которой мы хором под управлением дьякона пели кантату в честь атамана. Вспоминаю первые слова: «Слава высшему зиждителю, мира знания[753] благого! Слава!» В торжественной процессии Дутов шёл спешившись, с фуражкой в руке, а его конь был украшен цветами»[754]. По свидетельству очевидца, «А.И. Дутов сильно изменился. Заботы, шестимесячные испытания, перенесённая тяжёлая болезнь наложили свои следы»[755]. Дутов «скромно» заявил встречавшим, что победу над большевиками нельзя приписывать исключительно ему одному, поскольку «победа достигнута объединившимся казачеством, которое убедилось, наконец, что его Войсковой Атаман был прав»[756].

В приказе № 37 по Оренбургскому военному округу от 8 июля (25 июня) Дутов поблагодарил граждан Оренбурга за тёплую встречу и отметил: «Широкое гостеприимство, ласка и привет тронули до глубины души весь отряд. Среди встречавших я (Дутов. — А.Г.) видел все классы населения… Это указывает на признательность всего населения казакам за очищение Оренбурга от большевиков… Минуты, которые пережили мы, пришедшие, не забудутся никогда… Рабочие. Вы боитесь нас, казаков, и это напрасно. Я видел Вас среди молящихся на площади, значит, Вы не забыли Бога. Я вижу Вас на работе у станков, значит, Вы признаёте новую власть. Живите мирно и спокойно. Кара коснётся только насильников и красногвардейцев»[757].

В обстановке эйфории после освобождения Оренбурга от красных было написано стихотворение Л. Кострова «Этапы», повествовавшее о событиях первой половины 1918 г. в войске[758]:

Нам январь принёс печали, Головою всяк поник: В январе мы все узнали, Что такое «большевик». Появились комиссары, — Трепещи же, человек! Шашку, китель, шаровары Во дворе зарыл я в снег. Блага всякие народу Обещает Цвиллинг — враль… Краснолицую «свободу» «Углубляет» всё февраль. И «буржуи» углубляют В землю золото своё… Комиссары обирают. По закону — всё моё! В марте глубже всяк зарылся; Только выгляни — каюк! А язык наш превратился В настоящий «волапюк»: Там Совдепы, Совнаркомы, И Викжель, и Викжедор, Совнархозы, Исполкомы И тому подобный вздор! Виснут тучи тёмной Хмарой, Пули слышится свирель… Сообщение с Самарой Прекратил совсем апрель, Выставлять боимся рамы, Не идём дальше крыльца С красной лентой ходят хамы И их дамы без конца. Май. В осадном положенье Держат город казаки. Понемногу пораженья Терпят «красные» полки. Каждый день грохочут пушки И стрекочет пулемёт… Держит ушки на макушке Хулиганский всякий сброд. Весь июнь не без боязни Выходили на крыльцо: Каждый день расстрелы, казни… Всюду наглое лицо. Лишь одна в ходу игрушка — Будь ты прав или не прав, — Всюду «мушка», только «мушка», Кроме «мушки» нет забав. Над свободой надругались. Но исчез кровавый бред. Тучи чёрные прорвались, И кошмара больше нет!

По возвращении Дутова в Оренбург 11 июля приказом № 85 на жителей пригородных слобод города (Нахаловки, Новых мест, Кузнечных рядов), иногородних Форштадта (казачьего предместья Оренбурга. — А.Г.), как принимавших активное участие в грабежах населения при большевиках, была наложена денежная контрибуция в размере 200.000 руб., которую необходимо было выплатить до 12 часов дня 19 июля 1918 г.[759] По мнению Дутова, контрибуцию должны были выплачивать лица, виновные в грабежах[760]. Думается, при такой постановке вопроса мера справедливая, однако проблема заключалась в том, что наиболее активные участники грабежей, опасаясь возмездия, скорее всего, покинули город вместе с красными. Обложение Дутовым рабочих окраин было лишь ответной мерой, поскольку ещё 16 февраля 1918 г. оренбургский ВРК наложил на оренбургскую буржуазию контрибуцию во много раз большую — 10 миллионов руб.[761], на буржуазию Илека в марте 1918 г. красными была наложена контрибуция в 3 миллиона руб., которую предписывалось внести в 24 часа[762], такую же сумму должна была внести и буржуазия Троицка[763]. Несколько позднее, в августе 1918 г., красные взяли в заложники 65 орских купцов, потребовав с них 3,5 миллиона руб.[764] Контрибуциями, правда гораздо меньшими по сумме, облагалось даже явно не относившееся к «имущественным классам» население станиц (Покровской — 500.000 руб., Григорьевской, Прохладной и Угольной — 560.000 руб., Кичигинской — 75.000 руб., Нижнеувельской — 50.000 руб.[765]). Это только достаточно разрозненные опубликованные данные, реальная же сумма денежной контрибуции, выплаченной населением Оренбургской губернии и войска красным, не поддаётся подсчёту[766]. А ведь были ещё не менее обременительные для населения реквизиции зерна и скота (иногда, как, например, в станице Сорочинской, у казаков изымалось даже зерно непосредственно необходимое для посева).

Население Оренбурга было официально уведомлено о том, что казачья администрация не допустит в городе погромов ни на религиозной, ни на национальной, ни на классовой почве[767]. 8 июля в Оренбург из станицы Линевской был переведён повстанческий съезд делегатов объединённых станиц 1-го военного округа. Дутов активно взялся за организацию антибольшевистской борьбы: уже 7 июля был восстановлен Оренбургский военный округ, атаман вступил в командование всеми войсками Оренбургского казачьего войска. Начала проводиться регистрация офицеров округа, не исключая и отставных. Казачество рассматривалось Дутовым как кадр возрождения национальной армии. Атаману, длительное время отсутствовавшему в войске, необходимо было срочно повысить свой авторитет в глазах казаков и добиться признания своего атаманского статуса руководителями повстанческих формирований, стихийно возникших на территории войска автономно от него.

На следующий день по возвращении из Тургая Дутов в сопровождении начальника штаба обороны войска Генерального штаба полковника Н.А. Полякова и адъютанта есаула Н.П. Кузнецова отправился на Илецкий фронт. 9 июля вечером он возвратился из поездки и посетил заседание съезда делегатов объединённых станиц, игравшего вплоть до сентябрьского Войскового Круга важную роль в управлении войском, доложив о взятии казаками 8 июля Илецкой Защиты и о продолжении преследования противника на Ташкентском направлении. В тот же вечер Дутов посетил заседание Оренбургской городской думы, где выступил с программной речью.

В начале речи атаман извинился за свой костюм и объяснил, что только что приехал с фронта, сделав за двое суток несколько сотен вёрст. Ещё раз Дутов отметил, что был очень тронут встречей, оказанной ему в Оренбурге. «Мы скитались, — досказывает Войсковой Атаман, — пять месяцев и вели настоящую борьбу не словом, а с оружием в руках. То, что вы пережили здесь, было известно мне детально. Вновь появившись среди вас, постараюсь поделиться виденным мною.

Я видел массу народную, за интересы которой мы, интеллигенты, боремся, видел тёмный и запуганный народ, для которого так ценно народовластие; среди казачества, которое поголовно грамотно, видел ту же запуганность и забитость.

В Троицком и Верхнеуральском уездах видел пустынные поля; люди до того запуганы, что запираются с первым же наступлением темноты; и обыски, плохие дороги, полное отсутствие товаров — одним словом, везде сплошной кошмар… И киргизы, увидя при винтовке, без оглядки бегут, бросая скот и ломая утварь. Их иногда едва удавалось успокоить. Видел я советскую власть в Тургае, Иргизе, Кара-Бутаке… В последнем населения 325 человек, а в Совете 60 человек. Люди попросту грабят друг друга, и когда мы приехали, то кругом слышалось облегчённое: «Ну, теперь Слава Богу!»»[768]

Об Илецком фронте Дутов сказал: «Я, как атаман, видел фронт и видел тот энтузиазм, которым полны казаки… Конечно, я не могу говорить о нашей численности: это военная тайна. Но могу сказать: у нас сформировались отряды, численность которых 22 сотни. И таких отрядов у нас несколько… Снарядов и пр[очего] у нас много. Вчера в 6 час[ов] вечера я отдал приказ о наступлении на Илецкую Защиту, а в 8 час[ов] 30 мин[ут] вечера Илецкая Защита нами уже была занята (шумные и продолжительные аплодисменты). Противник отстреливался. У него есть снаряды; нам выгодно, чтобы он больше стрелял: ему скоро нечем будет стрелять. Вчера нами был занят разъезд № 25, и я отдал распоряжение ген[ералу] Карликову[769] преследовать дальше и занять Ак-Булак. У вас прошу помощи в смысле санитарном. У нас скажу откровенно, это дело хромает. Раненых мало. Но они могут быть. Раненых приходится возить 60 вёрст. Воды нет. Нам нужно хотя бы десять телег с матрацами. Я с марта месяца сделал около 2000 вёрст, не проиграв ни одного боя, не потеряв ни одного раненого, не имея ни одного доктора, так как бывшие со мной два врача, к сожалению, сбежали. Я сам рвал рубашки и накладывал без лекарств повязки на раны…»[770] Несмотря на внешний успех под Илецкой Защитой, ходили слухи о том, что Дутов упустил в этой операции красных, поскольку руководствовался не задачей их разгрома, а саморекламой[771].

О собственном политическом курсе и о политике Войскового правительства Дутов сказал, что «некоторая суровость, замечаемая в части отданных им приказов, неизбежна: таково время. Теперь должна быть одна партия: освободителей г. Оренбурга и Оренбургской губернии от большевиков… Считаю ту партию лучшей, которая спасёт Россию»[772]. По мнению автора газетного сообщения, Дутов — «человек военный и выполняет свои задачи, может быть, иногда идя не в такт с переживаемым революционным переходным моментом. «Мне жизнь каждого жителя, — говорит А.И. Дутов, — и казака одинаково дорога»[773]. Говорил Дутов и о неизбежности расстрелов в тот период, при этом заверив депутатов, что посягательств на городское самоуправление не будет. По словам атамана, обысков почти не будет, ночное движение и зрелища скоро будут возобновлены. «Цензура мною введена, но не большевистская. Я сам, не изменивший своим убеждениям с 17 марта 1917 года до сего дня, стою за свободу печати и на неё налегать не буду», — заявил оренбургский атаман[774]. Надо сказать, что своё обещание он в целом сдержал. При этом Дутов посетовал на трудности в работе: «Я три дня в городе, а ещё свою семью не видел…»[775] В конце речи атаман сообщил о стремлении союзников помочь борцам с большевиками и о восстании в Москве. «Я забыл добавить, — сказал под конец Дутов. — Здесь роль казачества не кончается. Мы будем работать для спасения России. Мы формируем новые полки, и вчера полк Оренбургских казаков уже отправился в г. Самару»[776]. В эти дни Войсковое правительство Оренбургского казачьего войска приняло решение о переходе в летоисчислении с юлианского на григорианский календарь (со старого стиля на новый)[777].

Казаки поднимались на борьбу. 11 июля Дутов получил телеграмму из Челябинска от окружного съезда казаков 3-го военного округа: «Батько Атаман! Оскорблённые и поруганные большевиками сыны твои встали на защиту попранных казачьих прав и свободы. Шлём предателям, изменникам свои проклятья; борцам, павшим за свободу, вечная память; Атаману, Правительству, братьям чехам и свободолюбивому казачеству — ура! В Челябинске собрался окружной казачий съезд делегатов III округа Оренбургского казачьего войска. От войскового старшины Замятина получена телеграмма о взятии Верхнеуральска. В отряде Замятина, кроме чехословаков и Оренбуржцев, были и сибирские казаки»[778].

Тогда же атаман телеграфировал в Верхнеуральск войсковому старшине М.И. Замятину: «Я с правительством нахожусь в Оренбурге. Прибыл 24 июня[779]. Командую фронтом. Тесню большевиков на Ташкент, дошёл до Ак-Булака. В нашем округе мобилизованы станичники от 20 до 35 л[ет]. Кроме того, сформированы партизанские отряды. На вас двигается Каширин, который разбит под Оренбургом. Я его преследую. Он не знает о падении Верхнеуральска. Мною посланы части в Самару и Уральск. Благодарю станичников за верную и бескорыстную службу родному войску. Войсковой Атаман Дутов»[780]. В обращении к населению Дутов писал: «Граждане! Неужели до сих пор имя атамана Дутова должно служить пугалом. Кажется, всем должно быть ясно, за что я боролся и к чему стремился. Я призываю всех к доверию и совместной работе на благо Родины»[781]. Особую роль в освобождении войска от большевиков должны были играть атаманы военных округов, на которых с 28 июня 1918 г. были возложены обязанности начальников обороны соответствующих округов и обязанности очистить подведомственную территорию от красных[782].

Настроения тех дней нашли отражение в стихотворении войскового старшины А.Ф. Рязанова «Тревога»[783]:

Трубач, труби скорей сигнал — Наш старый марш-поход, Чтоб на всю Русь он прозвучал, Чтоб разбудил народ! Настал последний, грозный час, Последний смертный бой: Наш подлый враг идёт на нас Со злобою слепой. Казак! Седлай скорей коня, Скачи под сень знамён: Станицы гибнут от огня, Там плач детей и жён. Там гибнет труд твой вековой — Наследье многих лет, Что добыл тяжкою борьбой Твой славный старый дед. Трубач, труби! В ком искра есть И к родине любовь, Восстанет тот за нашу честь, Россия будет вновь! Из моря крови, груды тел, Страдальческих могил Народ восстанет гневен, смел И полн могучих сил.

Слухи о Дутове и слава оренбургского атамана вышли далеко за пределы Оренбургской губернии и даже востока России, порой оренбургскому атаману приписывали то, к чему он совершенно не был причастен. Дутов ещё спокойно пребывал в Тургае, а в Москве народный комиссар по военным и морским делам Л.Д. Троцкий в приказе от 13 июня 1918 г. уже отметил, что «преступный мятежник Дутов двигает против рабочих и крестьян темные банды на Урале»[784]. Казачье повстанческое движение связывали с Дутовым и представители Белого лагеря. Так, в конце мая 1918 г. известный правый политический и общественный деятель В.В. Шульгин писал из Киева командующему Добровольческой армией Генерального штаба генерал-лейтенанту А.И. Деникину: «Моё мнение — нужно узнать, чем дышит армия Дутова, и, если там лозунг монархический и союзнический, открыто провозгласить у себя в армии Алексеева лозунг за монархию и союзников и идти на соединение с Дутовым»[785]. Донской атаман П.Н. Краснов 28 (15) мая 1918 г. на встрече с Деникиным в станице Манычской также упомянул об общности целей борьбы Добровольческой армии, донского казачества, оренбургских казаков Дутова и чехословаков[786]. Епископ Уфимский Андрей (князь Ухтомский) в начале 1918 г. в своих «Письмах к верующим большевикам» призывал к покаянию и называл Дутова величайшим героем и спасителем Отечества наравне с Мининым, Пожарским и Кутузовым[787]. Сам же Дутов позднее отмечал, что «у нас были сведения, что есть отряды Деникина, Семёнова, Калмыкова и др[угих], и эти сведения, долетая до нас, указывали, что мы не одни, что наше дело не пропащее»[788]. Враги Дутова, вероятно, в 1918 г. сочинили про атамана ругательное стихотворение, оказавшееся, к сожалению, пророческим[789]:

Ты смиритель царский верный, Враг народный и злодей, Окружённый бандой белой Ищешь гибели своей. По степям ты рыщешь, подлый, Путь ломаешь, мосты жжёшь, Как разбойник, как грабитель, В бой открытый ты нейдёшь. По горам и по оврагам, Притаившись, как змея, Будто зверь ты кровожадный, Крови ищешь для себя, Заставляешь кровь святую Проливать ты за дворян, Для того, чтобы буржуям Набивал народ карман. При царе вы нас душили, Беспощадно гнули в рог, Что вы делали над нами — Знает только один Бог. За чины и за погоны, И за почести свои, За кокарды и за шпоры Утопаете в крови… Но теперь другое время, Пролетарий — властелин, Управлять страной умеет, Не жалеет своих сил. О, как жаль вам расставаться С тем, отняли что у вас; Закаталось ваше солнце, Наш пробил счастливый час.

Период июля — августа 1918 г. был, пожалуй, одним из наиболее насыщенных и интересных в жизни Дутова. Однако в характере атамана всё сильнее стали проявляться такие негативные черты, как стремление к самолюбованию, разного рода удовольствиям и бахвальство. Дутов начинает раздавать интервью, не стесняясь в них откровенно врать. Так, в интервью корреспонденту газеты «Уфимская жизнь» летом 1918 г. он, не смущаясь, присвоил себе победу повстанцев над отрядом С.М. Цвилинга в станице Изобильной весной 1918 г. Все сведения, изложенные Дутовым, напоминают обстановку именно изобильненского боя. Сделаю одну оговорку, хочется надеяться, что в статье допущена опечатка и речь идёт не о станице Изобильной, в которой был убит Цвилинг, а о станице Ильинской, через которую прошёл Дутов, возвращаясь из Тургая. В этом случае интервью атамана не будет вызывать таких негативных эмоций. Дутов рассказал, что находился в засаде, имея всего 15 винтовок и по 5 патронов на винтовку, при том что красных было около 2000 человек. «Мы все ждём, сидим, не шелохнёмся, — говорил атаман. — Наконец, наступили сумерки. Тут я крикнул: «С Богом, братцы!» Выпалили наши пятнадцать винтовок по пяти раз, и все мы бросились в атаку… Как гром упали на голову большевиков. Они не ожидали… Что только было! Уж и устроили же мы из них кашу… Не много ушло от нас тогда…»[790] Оставлю на совести Дутова этот случай и вернусь к анализу дальнейших его действий.

Оренбургский атаман сразу по возвращении в войско столкнулся с необходимостью формулировки и проведения в жизнь собственного внешнеполитического курса. В условиях войны дипломатия как никогда тесно переплелась со стратегией, а в качестве дипломатов чаще всего выступали военные (что особенно характерно для периода 1917–1918 гг., когда антибольшевистский лагерь ещё только формировался). Таким образом, Дутов должен был стать не только ответственным политиком, но ещё и искусным дипломатом. Действовать приходилось в непростой обстановке. Освобождение территории войска от большевиков шло с двух сторон: на юге оно осуществлялось повстанческими отрядами оренбургских казаков, а на севере — соединёнными силами казаков и частей восставшего против большевиков Отдельного Чехословацкого стрелкового корпуса, причём оренбургские казачьи части на севере войска действовали в составе Сибирской армии и подчинялись Временному Сибирскому правительству, на юге же казаки подчинились власти Комуча. Прежде всего, щекотливость положения Дутова заключалась в том, что в итоге территория Оренбургского казачьего войска в административном отношении оказалась разделена между самарским Комучем и Временным Сибирским правительством в Омске. Между тем Дутов сразу по возвращении в Оренбург признал Комуч и как депутат Учредительного собрания вошёл в его состав. 10 июля приказом № 8 по Оренбургскому казачьему войску, Оренбургской губернии и Тургайской области за подписью И.П. Нестерова он был назначен главноуполномоченным Комитета членов Всероссийского учредительного собрания на территории Оренбургского казачьего войска, Оренбургской губернии и Тургайской области[791] — высшим представителем Комуча в регионе[792].

13 июля Дутов выехал в Самару, куда прибыл чуть ли не в салон-вагоне самого П.А. Столыпина[793] в воскресенье 14 июля в 16.30. Дутова встречала многотысячная толпа, чехословаки с духовым оркестром и казаки, Комуч представлял Б.К. Фортунатов, союзников — французский военный агент Тимэ. Дутов обратился к встречавшим с краткой речью: «Спасибо вам, господа, за то приветствие, за тот радушный приём, который вы оказали здесь сейчас мне. В свою очередь, позвольте и мне от своего лица и от лица всего моего дорогого казачества поприветствовать вас с освобождением от большевистского гнёта, который виден был везде и во всём. Своему освобождению мы вместе с вами всецело обязаны никому другому, как только нашим дорогим братьям чехословакам. Оренбургское казачество никогда не забудет той помощи, которая как раз вовремя была ему оказана войсками чехословаков под городом Троицком. Я полон пожелания чехословацкому народу и впредь так же доблестно сражаться совместно со всеми нами с общим нашим врагом Германией»[794]. В ответ раздалось громовое «ура».

От вокзала по улице Льва Толстого атаман проехал на автомобиле, вдоль пути были выстроены конные казаки. Атаман остановился в доме номер 6 по Казанской улице. Одновременно прибывшую делегацию уральцев разместили там же, но на задворках, что вызвало озлобление уральских делегатов против Дутова[795]. В Самаре атаман встретил радушный приём, население восторженно встречало казачьего вождя, оренбургские газеты писали о полном взаимопонимании с самарскими политиками[796].

Впрочем, иначе считал С.А. Щепихин, также оставивший свои воспоминания о приезде Дутова: «Его встречали с помпой. На вокзале были представители всех правительств, организаций и командований. Был чешский почётный караул с музыкой, представители чехов и Комуча. Цветы, речи. Мы встретились по-дружески, и Дутов просил сегодня же навестить его. В автомобиле, под конвоем Оренбур[г]ской сотни он уехал с вокзала. Толпу народу усердно казаки разгоняли плетьми — боялись покушений»[797].

В день приезда Дутов выступил на митинге в самарском театре «Олимп», рассказав об истории своей борьбы и о современных её задачах. Собрание открыл видный деятель Комуча В.И. Лебедев, который и предоставил слово оренбургскому атаману. По свидетельству очевидца, Дутов «среднего роста, коренастый, с полковничьими погонами, одет скромно. Говорит тихо, но внятно и часто вставляет в свою речь остроумно-весёлые и насмешливые над своими «вечными» противниками анекдоты об их «храбрости». Мне вышла большая честь быть представителем казачества, как первому выборному Атаману. Но говорит поговорка: «Атаману первая чарка, ему и первая палка», так и мне… Путь, на который встали сознательные граждане, должен быть проторен. Атаман приветствует Самару, откуда начинает исходить сияние новой России. Приветствует всех борцов от имени Оренбургского казачества.

— Нужно обеспечить работу комитета членов Учредительного Собрания. Мы должны все встать на военную ногу, и тогда мы победим не только большевиков (их не трудно), но и врага внешнего. Оренбургское казачество не остановится на победе над большевиками. С вашей же стороны мы ждём помощи материальной. Мы разорены и продолжаем разоряться. Многие станицы выжжены дотла, нет лошадей, нечем засевать. Помогая казакам, вы помогаете России, ибо все мужчины-казаки в рядах армии. Присылая сюда свои части, мы, быть может, стесняем вас в жилищном или продовольственном отношении, но надо претерпевать, ибо дело идёт о спасении Родины.

Дутов призывает отбросить классовую и партийную борьбу и не говорить фраз.

— Пышные фразы говорить стыдно, надо делать дело, и мы делаем, как умеем»[798].

Показательно, что Дутов в июле 1918 г. ещё не считал большевиков сколько-нибудь серьёзным противником, рассматривая борьбу с ними лишь как первый шаг к восстановлению противогерманского фронта. Такого же мнения придерживались и многие другие руководители антибольшевистского движения.

15 июля Дутов официально вошёл в состав Комуча[799]. Между тем истинное отношение деятелей Комитета к Дутову отчётливо видно из неопубликованных воспоминаний управляющего делами Комуча Я.С. Дворжеца, который писал: «Одним из наиболее интересных и поучительных моментов, ярким выразителем и, как мне кажется, рисунком, выявляющим физиономию К[омитета] У[чредительного] С[обрания], является факт взаимоотношений К[омитета] У[чредительного] С[обрания] с полк[овником] Дутовым. Постараюсь остановиться на фактах возможно подробнее, ибо каждый из них является чёрточкой, характерной для этого периода. К[омитету] У[чредительного] С[обрания] стало известно о том, что Дутов из Оренбурга выезжает в Самару для свидания и установления связи с К[омитетом] У[чредительного] С[обрания]. Одновременно нам стало известно о готовящейся Штабом Армии торжественной встрече — готовилось лучшее в городе помещение (Аржанова), спешно ставились туда телефоны, намечался план церемониала приёма, парада у вокзала, торжественного обеда в Штабе и проч[его]. Штаб считал эту встречу святым долгом своим дани «храброму бойцу с б[ольшеви]ками», а может быть, многие в этот момент мечтали о будущей грозной фигуре бонапартствующего диктатора. Как бы то ни было, но подготовка встречи шла, и К[омитет] У[чредительного] С[обрания] не вмешивался в неё, не желая давать бой на этом вопросе. Чуть ли не ежечасно ко мне в кабинет звонили из Штаба с чувством глубочайшего умиления и важности совершаемого дела, сообщая о том, что поезд господина Дутова прошёл такую-то станцию. К[омитет] У[чредительного] С[обрания], обсудив вопрос о встрече атамана Дутова, пришёл к заключению, что представитель к[омите]та должен быть на станции для встречи его как выборного председателя Оренбург[ского] Правительства, но вместе с тем постановил требовать от Дутова, чтобы по приезде прямо с вокзала он, прежде всего, отправился в К[омитет] У[чредительного] С[обрания] представиться. Для встречи был командирован, кажется, И.П. Нестеров, который всегда являлся козлом отпущения для встреч, особенно неприятных. В самом к[омите]те решили Дутова не встречать, а принять его в обычной деловой рабочей обстановке. Так и было сделано. С громом и блеском подкатила толпа золочёных бандитов к крыльцу Наумовского дома, над которым гордо развевался красный флаг (так урезонивший эту свору). Несколько членов У[чредительного] С[обрания] сидело в кабинете В[.]К[.] Вольского за обсуждением каких-то вопросов. Открылась дверь, пропуская маленькую полную фигуру в синем казачьем костюме, с белыми полков[ничьими] погонами, при казачьей шашке, с низко опущенным лицом и исподлобья глядящими злыми глазами. Характерная для Дутова поза — я никогда не видал у него поднятой головы и прямого взгляда — взгляд волка, взгляд каторжника — характерен ему. Поздоровавшись с ним с присущим ему демократическим тактом, ВКВ[800] пригласил его сесть, сказал несколько слов приветствия выборному главе правительства Оренбург[ского] Каз[ачьего] войска и пригласил его вечером на заседание К[омитета] У[чредительного] С[обрания], как члена У[чредительного] С[обрания]. Дутов скромно ответил, что вечером будет, и просил присутствующих членов У[чредительного] С[обрания] удостоить своим присутствием обед. ВКВ не счёл удобным отказываться, и компания, сопровождаемая гремящей и сверкающей золотом, серебром, звёздочками и аксельбантами толпой, в другую минуту охотно уничтожившей бы эту кампанию учредиловщиков в домашних потёртых пинджаках (так в документе. — А.Г.) и брюках с мешками у колен, отправилась в автомобилях на обед»[801].

Как уже говорилось, в Самаре Дутов встретился и со своим бывшим однокашником, уже неоднократно упоминавшимся выше Генерального штаба полковником С.А. Щепихиным, занимавшим в тот период должность начальника Войскового штаба Уральского казачьего войска. По воспоминаниям последнего, Дутов, вернувшись из Тургая, «вначале как бы растерялся от неожиданности: едет на поклон в Самару, подписывает соглашение, чтобы не вытянуть (? — неразборчиво. — А.Г.) из него ни одной строчки, вступает даже в Комуч. «Устал я, устал, С[ергей] А[рефьевич], — говорил он мне в Самаре. — Пусть берёт всю власть Комуч, а я ограничусь скромной ролью в Оренбурге… Только табак, вино и женщины ещё меня поддерживают, а то бы свалился»…»[802] Если учесть, что Дутов вообще не употреблял алкоголь, необходимо отнестись к этому высказыванию весьма осторожно. К тому же в другом изложении этой фразы Дутова Щепихин упомянул только о табаке и женщинах[803].

Надо признать, что Щепихин оставил пусть и не вполне беспристрастные, но всё же самые интересные воспоминания о пребывании Дутова в Самаре:

«…Александр Ильич рассказывал о своих мытарствах. Очень кривился, что приходится всё получать из рук чехов и эсэров. Недоволен был необходимостью лично явиться в Самару. Вообще, не стесняясь показывал мне, что ему с Комучем не по пути. В тот же день был устроен банкет в одной из гостиниц в честь Дутова. Председательствовал в роли хозяина Чернов…[804] Чернов официально в Правительство не вошёл, но о его влиянии некоронованного короля говорили уверенно, определённо и не без оснований… Организация банкета в честь Атамана Дутова была до чрезвычайности нелепа.

Огромный стол в главном зале «Континенталя» был накрыт в форме буквы «Г»; на короткой стороне, ближайшей ко входу, разместили «генералитет», а по длинной восседали (так в документе. — А.Г.), уходя вдаль, окружение Дутова, отъявленные «питухи». На хоры вход был свободный, т.е. объявлен был свободный, а на деле дутовцы пускали лишь своих, под предлогом возможности покушения на любимого Атамана.

Чернов прибыл раньше, украшенный красной гвоздикой; видимо, волнуясь, он, натянуто улыбаясь, опирался руками на стол, изредка наклоняя голову к роскошному букету в хрустальной вазе: букет состоял исключительно из красных и белых гвоздик.

В назначенный час прибыл Дутов в полной парадной форме, с огромной, кавказского образца саблей. Это была тогда мода, хотя и не по уставу — оренбур[ж]цы, как степное войско, права на кавказское оружие не имели.

Но кто же тогда соблюдал форму.

На рукояти шашки болтался красный темляк, а справа через плечо символ казачества — нагайка. К чему? Ведь Атаман ездил исключительно в авто! Шаровары в Чёрное море, широченные лампасы, защитного цвета гимнастёрка и походка с развальцем — отнюдь не импонировали.

Перед вами был самый обыкновенный есаул, даже и не лихой на вид, а так, попавший в случай к Ея Величеству Революции; она как дама, конечно, склонна к увлечениям и ошибкам.

Ни орлиного взгляда, ни залихвацкого чуба — ну, ничего!

Дутов даже казался несколько смущённым, хотя глаза его весело поблескивали. Перед представительным, красивым, с львиной головой Черновым Атаман безусловно терял.

Заиграли туш. Чернов сказал два слова навстречу Атамана и приколол ему красную гвоздику. Дутов принял, а затем сам вынул из воды белую гвоздику и приколол рядом с красной себе в петлицу.

Начало обещало!..

За Дутовым стали проходить гости, приветствуя Чернова. Руки ему не подавало большинство, но это и не требовалось: Чернов с любезной улыбкой шёл, выдвигался навстречу гостю, держа в одной руке красную, в другой белую гвоздику и спрашивал «белую?» — «красную?». Получив ответ, украшал гостя цветком, цвета по желанию гостя.

Белый цвет сильно убывал из вазы — красный пышно красовался…

За короткой частью стола белая и красная гвоздика строго чередовались; на длинной, не подчинявшейся вообще церемониалу, преобладал белый цвет; здесь уже за супом начали раздаваться бурчливые (так в документе. — А.Г.) выкрики, полутосты дутовской сотни. С хоров им аплодировали. Атаман усмехался и поощрял…

Тихо, под сурдинку, было отдано распоряжение — обед не тянуть. Чернов, Дутов, Чечек на одной стороне, Галкин[805], я и член Комуча на другой поддерживали невязкий разговор. Все ждали вина и тостов. Станица бушевала, зарядившись, очевидно, задолго до банкета.

Все сидели как на иголках…

После рыбы, сокращая программу, Чернов поднялся с приветствием Дутову… Ничто героическое не было упущено. Лесть хлестала через край. Сотня мрачно умолкла… Но вот когда Чернов приблизился к моменту, к ближайшим перспективам, возможностям дружной, совместной работы, бок о бок с Атаманом… Тут сотня, а за ней и галерея не выдержали — началось улюлюканье и ясные выкрики «ату его!»…

Так как музыка была захвачена той же сотней и дирижировал трубачами лихой хорунжий, то естественно, что дикие крики не были заглушены медным оркестром, а достигли полностью и смачно припечатались к ушам оратора!..

К удивлению, на лицах короткого стола было очень весёлое, даже радостное выражение… Чернова смутить было не легко — он лишь чуть-чуть побледнел, но улыбка освещала лицо и закрывала те тучки, что залегли в его глазах… Ясно — нам не по пути!.. А я всё же попытаюсь — ведь это же не войско. Войско вот — рядом со мной Атаман!!

Атаман с ленивым жестом, в развалку приподнялся, оправил «Гурду»[806] и плеть… и начал очередную чушь, бесполезную, скорее вредную, никому не нужную и нудную… Любезности, сладкие слова с камнем, даже и не за пазухой, а тут же, в открытую этот камень лежит готовенький в лице атаманской сотни…

И кого он дурачил… Чернова? Но для этого Дутов не был достаточно умён и искушён… Публику? Но сотня уж с первых слов своего «любимого атамана» (которого, к слову сказать, уже дважды покидали его верные станичники) орала ему «славу»…

То не банкет был, а дикость…

Скомкали, вытерли усы, пожали руку хозяину Земли Русской, Селянскому министру, и уносили свои ноги… Чернов тоже не задержался: он вышел провожать Дутова до вестибюля, а оттуда юркнул в общий коридор…

Так сотня его и не видала больше, оставшись допивать угощение без хозяев…

Но кому-то надо было кого-то дурачить. Вечером на заседании президиума Комуча снова появился атаман и заключил конвенцию полного, безоговорочного подчинения Комучу.

Реально это вылилось в следующее:

Представитель Комуча в Оренбурге не будет ни повешен, ни расстрелян, ни даже высечен атаманом; на фронт Атаман даёт — два башкирских батальона (при чём тут башкиры?!) и две сотни казаков: башкиры брошены на фронт и погибли впоследствии полностью; а казаки остались в Самаре, в гарнизоне. Много позже прибыл ещё полк…

Вот всё, что дал Дутов Комучу… плюс те заботы, волнения, которые обусловливались двуручной политикой атамана: лавры Заруцкого и Болотникова не давали ему спать; лукавство мысли и слова — было, пожалуй, единственным багажом этого случайного, маленького человечка…»[807]

Тот же Щепихин в другой своей работе отмечал, что в Самаре «Дутов, более политичный (по сравнению с уральцами, которых представлял тогда Щепихин. — А.Г.), формально пошёл на все уступки своей гегемонии в Оренбургском крае, а на деле не осуществил почти ничего: во всяком случае, добиться от него помощи оружием было нечего и думать. За всё время Волга получила один достаточно потрёпанный казачий полк да несколько башкирских батальонов»[808]. Критикуя Дутова за это, автор далее признаётся в том, что уральцы не выделили Комучу вообще никаких сил.

Известно, что в Самаре при участии консулов союзных держав велись переговоры о создании единого командования антибольшевистскими вооружёнными силами на востоке России[809]. Сам Дутов встречался с французским представителем (торговый консул) Жано. Возможно, в результате именно этих переговоров с участием Дутова 17 июля полковник С. Чечек (в прошлом — аптекарский помощник, ставший в военное время младшим офицером австрийской армии) был назначен командующим войсками Народной армии, в том числе мобилизованными частями Оренбургского и Уральского казачьих войск[810]. Кроме того, союзники заверили Дутова в скором прибытии как военной, так и материальной помощи, что не могло не обнадёживать, поскольку авторитет союзников пока ещё был довольно высок и их обещаниям верили. Из Самары Дутов вернулся 19 июля. В тот же день на заседании Комуча было принято постановление о том, что командующие войсками Оренбургского и Уральского военных округов назначаются на эти посты Войсковыми правительствами[811].

Вообще Народная армия, в состав которой вошли оренбургские казаки, выделялась среди других антибольшевистских армий своим своеобразием. Армия формировалась под полным контролем со стороны партии социалистов-революционеров первоначально на добровольческой основе, а с начала июля — по призыву. Впрочем, мобилизованные были крайне ненадёжным элементом. В общей сложности к середине августа 1918 г. были сформированы три стрелковые дивизии и одна бригада, к концу августа число дивизий удвоилось, достигнув шести[812]. Бойцы Народной армии не носили погон, а воевали под красным флагом. По одной из оценок, «части народной армии ненадёжны ни в боевом отношении, ни как опора власти. Замечается массовое дезертирство, чему способствует территориальная и национальная система пополнения: уходят по домам целыми деревнями. Блестящим исключением являются добровольческие части да казаки. Только они являются достойными соратниками чехословаков, и их доблести Россия обязана освобождением Симбирска и Казани»[813]. Поручик Л. Бобриков, успевший за годы Гражданской войны послужить и в Народной, и в Добровольческой, и в Русской армиях, вспоминал, что «если большевики превосходили силой, то Народная Армия отступала. Впоследствии, когда я уже служил в Добровольческой Армии и в Крыму у Врангеля, я поражался тому, что видел. Небольшие кучки добровольцев били вдесятеро сильнейшего врага. Этого не было в Народной Армии. Не было соревнования между воинскими частями, не было той закваски, которая делает армию героической и которая так хорошо знакома военным»[814].

19 июля Дутов вернулся из Самары, а на следующий день написал письмо на Украину генералу С.И. Гаврилову: «Милостивый Государь, Сергей Иванович. Ваша жена была у меня и сообщила место Вашего пребывания. Я пользуюсь случаем передать наши дела. В Оренбурге и во всём войске власть большевиков свергнута; то же самое сделано и в Сибири, и в Поволжском районе, включительно до Сызрани. Уральская область с нами в полном единении; у нас мобилизованы все фронтовые части; имеем и технические средства, как то: артиллерию, пулемёты, аэропланы, броневые поезда, тяжёлую артиллерию и пр. Кубанское войско тоже восстало. Сибирские казачьи части помогают нам на Урале. У нас объявляется мобилизация солдат четырёх последних возрастов и именуется «Народной армией». Офицерство горячо откликнулось и поступает охотно в ряды; сформированы, кроме солдатских частей, ещё и офицерские инструкторские роты. Усиленно и очень успешно идёт мобилизация национальных полков. С Сибирским Правительством установлена полная связь. Оружием, артиллерией и снарядами пока обеспечены. Предполагаем развить операции на Симбирск и Екатеринбург. Курс политики взят твёрдый. В Самаре образован Комитет членов Учредительного Собрания, который вошёл в связь с Сибирским Правительством, и на 6 августа в городе Челябинске предполагается созыв членов Учредительного Собрания и представителей всех Правительств, образовавшихся в автономных частях. На этом съезде предположено избрать Временное Всероссийское Правительство. Прошу Вас, генерал, по возможности постараться войти в связь с Доном и, если это возможно, попытаться поднять крестьянство Украины и внушить ему мысль, что Россия будет велика только [при] полном единении всех областей и губерний. Я [думаю,] крестьянство Украины достаточно ясно уразумело политику Германии и на своих спинах поняло, что сепаратизм ведёт к гибели и разорению. Имя атамана Дутова достаточно известно как у нас в России, так и у Вас в Украине, почему используйте его для самой широкой пропаганды. Мы здесь с большевизмом боремся с ожесточением и вырываем зло с корнем. Следуйте нашему примеру. Французы, англичане и американцы со мной имеют непосредственное сношение и оказывают нам помощь. Близок день, когда эта помощь будет ещё более реальна. Покончив с большевиками, мы будем продолжать войну с Германией, и я, как член Учредительного Собрания, заверяю Вас, что все договоры с союзниками будут возобновлены. Чехословакский (так в документе. — А.Г.) корпус дерётся с нами. Пока заканчиваю письмо и прошу принять уверение в совершенном почтении и глубоком уважении»[815].

В письме в сжатой форме отражены взгляды Дутова того времени на внутреннюю и внешнюю политику. При этом оренбургский атаман не прочь был преувеличить, возможно, для пользы дела свои связи с союзниками и степень оказываемой ему поддержки с их стороны.

21 июля Дутов посетил первое заседание чрезвычайного съезда 1-го военного округа Оренбургского казачьего войска, на котором заявил делегатам:

«Отрадно видеть вас здесь так, когда вы можете свободно, по чистой совести, выразить истинный голос казачества, а ещё так недавно вас разгоняли, сковывали вам язык и не давали ему выражать то, что лежало у вас на сердце. Несчастье, постигшее всех нас, должно сплотить нас в одну семью, которая останется непоколебимой во веки веков, и забыть ту рознь, которая губила нас.

Не будем вспоминать прошлое: кто был прав, кто виноват, не будем корить друг друга.

Теперь те, которые были гонимы, должны быть приветствуемы. Они, пройдя через «горнило испытаний», все силы свои отдадут для блага народа.

Войсковое Правительство не боится отдать отчёт в своей деятельности, ибо на нём нет пятен. Оно не истратило ни копейки войсковых денег, но приобрело десятки тысяч. Как, каким образом, оно отдаст отчёт потом…

Надо забыть деление на фронтовиков и нефронтовиков, надо думать, что есть «казак» в целом, тот свободолюбивый казак, о которого, как о гранитную скалу, разбивалось всякое посягательство на его свободу, тот казак, который как один человек в минуты тяжёлых испытаний вставал на защиту поруганной Родины.

Вы припомните наши прежние отношения: у нас было деление на «трудовых» и «нетрудовых» казаков. Было стремление вбить клинья в нашу дружную семью, расчленить её и тем ослабить и уничтожить ту внутреннюю спайку, которая давала нам мощь. У нас не должно быть никаких партий. Для нас есть партия — «казак», а для государства у нас есть любовь к Родине, которую мы доказали не на словах, а на деле, жертвуя и имуществом и жизнью!

Пусть другие политические партии докажут свою верность, свою любовь к Родине так, как это доказали казаки!..

Теперь является возможность воскресить Учредительное Собрание, и мы должны сплотиться вокруг него, должны поддержать идею его созыва. Только Учредительное Собрание вольно решить вопросы о форме правления, вопросы нашей судьбы! То, что пережито, накладывает большое обязательство. С меня взяли слово высоко держать Войсковое Знамя. Как умел, но я слово сдержал, Войсковое Знамя сберёг и привёз его незапятнанным!..

Мне ставят в вину строгие меры, но дисциплина должна быть, и я её поддерживаю, исполняя вашу волю!

Проводя идеи Круга, я думаю, что не делаю ничего преступного.

Меня упрекают в том, что ведутся расстрелы, но они вызваны кровью и кровью должны быть окончены, ибо «взявший меч от меча и погибнет!». Соглашательской политике теперь не место…

Кто хочет идти с нами, милости просим. Мы покажем, как надо любить Родину!..

Большевизм теперь не страшен, ибо народ понял его политику, увидел ту разрушительную силу, которую он с собой принёс…

С целью помочь населению в хозяйственном отношении, а также по военным вопросам я был в Самаре и с той же целью я еду в Сибирь. В Самаре я беседовал с консулами союзных с нами держав, и нам была обещана помощь и денежная и военная. Откуда, куда, сколько (это военная тайна), но помощь нам идёт.

Самара произвела на меня хорошее впечатление.

В войсках народной армии дисциплина почти старая, свою боевую способность они доказали под Сызранью.

Комитет членов Учредительного Собрания утвердительно высказался, что казачье землевладение неприкосновенно.

Оренбургское казачество переживает исторические минуты, когда, сплотившись у себя дома, ему пора переименовать свой край в Оренбургскую Область.

Пусть здесь будет и губерния, мы мешать не будем, но мы должны обосноваться здесь хозяевами!»[816]

В тот же день Дутов написал письмо эмиру Бухарскому. Текст письма удалось реконструировать по сохранившемуся черновику с многочисленными исправлениями.

«Политическая обстановка. Союзники вмешались в наши дела, решили помочь нам избавиться от большевиков, началом вмешательства союзников послужило восстание Чехо-словак, направлявшихся через Сибирь на Франц[узский] фронт, которых по приказу Германского Главнокомандования Ленин и Троцкий приказали разоружить. Чехо-словаки же этому приказу не подчинились и решили пробиться во Владивосток. Ими были заняты города по ж. д. Пенза, Сызрань, Самара, Бузулук, Бугуруслан, Уфа, Екатеринбург, Курган. Занимая города и постепенно продвигаясь на восток, они вошли в связь с нами и войсками Сибирского Правительства… к Чехо-словакам примкнуло сочувствующее население, которое скоро сформировало ряд добровольческих отрядов, которые начали действовать самостоятельно, очищая от большевиков области, прилегающие к ж. дороге. В данное же время власть большевиков свергнута в Оренбурге и во всём Оренбургском войске, в Сибири и в Поволжском районе — включительно до Сызрани. Уральская область работает с нами в полном единении. На Урале нам помогают Сибирские каз[ачьи] части. В Сибири образовалось Сибирское Вр. правительство, у которого сформирована 100-тысячная армия, действующая совместно с Чехо-словацкими войсками в Сибири, которые по очистке Сибири двинутся для той же цели на Волгу и далее в глубь России.

Покончив с большевиками, мы будем продолжать войну с Германией. В этом направлении нами принимаются меры. В войске мобилизованы все части, находящиеся ранее же на фронте, а также объявляется мобилизация во всех очищенных областях четырёх последних возрастов. Кроме того, успешно идёт мобилизация национальных полков башкир и кирг[изов]. Мобилизованные войска [счита?]ются Народной армией… Цель такой мобилизации — сформировать армию, которая сможет вести войну с Германией…

Киргизы Уральской области заключили союз с уральским войском и приступили к формированию своей армии. Кубанское и Терское войска восстали… дела у них идут успешно. Дон от большевиков очищен за исключением небольшого района, прилегающего к Царицыну. Всюду в России начинается отрезвление… На Украине и Дону развивается движение не в пользу Германии, недовольство немецким засильем растёт с каждым днём.

Общее же стремление и конечная цель всех восставших — образовать фронт по Волге от Белого моря до Астрахани и продолжать войну с Германией.

На Мурмане высадились Англо-Французские десанты, последний направляется вверх по Печере, имея стремление соединиться с войсками Поволжского района. У Вологды стоит Сербский Корпус. Под Иркутском Есаул Семёнов Забайк[альского] в[ойска] совместно работает с 5000 японцев.

Для ведения войны у нас имеются технические средства, как то: артиллерия, пулемёты, аэропланы, броневые поезда и тяжёлая артиллерия. Оружием, артиллерией и снарядами обеспечены.

С Сибирским Правительством связь установлена.

Как высший орган Государственной власти в г. Самаре образован Комитет Членов Учредительного Собрания, который также вошёл в связь с Сибирским Правительством. На шестое августа в городе Челябинске предполагается созыв членов Учредительного собрания и представителей всех Правительств, образовавшихся в автономных частях. На этом съезде предположено избрать Временное Всероссийское Правительство.

План действий. В скором времени предполагаем развить операции[817] на Симбирск с целью отбросить большевиков за Волгу и на Екатеринбург, чтобы очистить от красноармейцев горный район. В случае успеха операций в указанных направлениях предполагаем развить операцию и на Ташкент. В целях более скорого освобождения Туркестана и гор. Ташкента от большевицкого ига ревностных пособников германцев не найдёте ли возможным начать операцию на Самарканд и Ташкент теперь же, потому что бои под Оренбургом и Илецкой Защитой совершенно деморализовали большевиков, а потому очищение от них Туркестанского края в данное время является наиболее лёгким. В случае же Вашего движения на Ташкент мы со своей стороны всё сделаем для обеспечения успеха движением туда же с севера вдоль ж. д. со стороны Оренбурга. Кроме того, убедительно прошу Вас поддерживать связь с англичанами через Афганистан, которые могли бы нас снабжать оружием, патронами, снарядами и обмундированием. Мною командируется к Вам сотник Леонтьев, который должен Вашему Высочеству лично доложить все подробно»[818].

Таким образом, военно-политическая активность Дутова в эти дни была достаточно высока. 22 июля атаман уже едет в Омск — устанавливать контакты с сибирскими политическими деятелями. Очевидец писал: «Состав поезда у атамана был очень богатый, из вагонов сибирского экспресса Международного Общества. В вагон-салоне видно было несколько весьма эффектных и эффектно одетых дам. Впереди этих вагонов шли товарные вагоны с сотней казаков с лошадьми. (Атаман Дутов любил создавать шум. Выезжал он на автомобиле с полусотней казаков впереди и полусотней — сзади.)»[819]. Как уже говорилось, в Дутове ещё до его возвышения была сильна любовь к комфорту, теперь же она могла быть удовлетворена. Население восторженно приветствовало поезд Дутова на станциях. Торжественная встреча была устроена в Уфе.

Как мне представляется, эту поездку не следует считать проявлением двойной игры Дутова. Оренбургский атаман придерживался своей собственной политической линии, присматривался к тем политическим силам, которые его окружали, а порой и заигрывал и с теми и с другими, стремясь добиться максимальных выгод для своего войска. Скудные материальные возможности подчинённого ему региона вынуждали атамана лавировать, стремясь получить помощь отовсюду. Более того, территория Оренбургского казачьего войска, как уже отмечалось, оказалась разделена между самарским и омским правительствами (постановлением Временного Сибирского правительства от 18 июля 1918 г. в управляемую им территорию вплоть до установления Учредительным собранием западной границы Сибири были включены Челябинский и Троицкий уезды Оренбургской губернии[820], образован Челябинский округ в составе Челябинского, Златоустовского и Троицкого уездов во главе с окружным комиссаром), и Дутов, как атаман всего войска, должен был поддерживать отношения и с тем и с другим, стремясь подчинить оренбургскому правительству всю территорию войска. Кроме того, атаман просто обязан был помогать населению войска, страдавшему от негласной таможенной войны между Самарой и Омском[821]. Наконец, нельзя исключать стремление Дутова объединить все антибольшевистские силы воедино.

По своей политической ориентации коалиционное (от эсеров до монархистов, с преобладанием представителей правого крыла) Временное Сибирское правительство, существовавшее в Омске, было значительно правее эсеровского Комуча, что являлось одной из причин острых разногласий между этими государственными образованиями. В этой обстановке визит Дутова в Сибирь рассматривался эсерами едва ли не как предательство интересов Комуча.

24 июля в 11.10 в Уфе состоялся разговор Дутова по прямому проводу с управляющим Военным министерством Временного Сибирского правительства генерал-майором А.Н. Гришиным-Алмазовым:

«Я Атаман Дутов, я сейчас в Уфе, еду к Вам в Омск для личных переговоров, извиняюсь за беспокойство, прошу сообщить, застану ли я Вас в Омске или в каком другом городе по железной дороге. По аппарату всего сказать не могу. Сообщаю, что казаки 1-го Оренбургского Уезда[822] находится в сфере действий Самарского Комитета, а также Уральских. Тоже необходимо с Вами войти в полное соглашение, о чём переговорю лично. С Доном вошёл в связь, там генерал И. Краснов[823] и там же Совет Казачьих войск. Терское войско и Кубанское мобилизованы, с Эмиром Бухарским завязал сношения. На Украйну (так в документе. — А.Г.) посланы курьеры для передачи наших планов и организации народного движения. Подробности сообщу лично. Сам здесь в Уфе. Я кончил.

[Гришин-Алмазов.] Приветствую Вас, Атаман, и очень рад, что я, наконец, нашёл Вас. Я из Омска пока никуда не выеду и буду ожидать Вас здесь. Нам надо будет обо многом переговорить, многое решить, и я не сомневаюсь, что мы с Вами и Вр[еменным] Сиб[ирским] Правительством] поймём друг друга и сделаем всё возможное для нашего общего дела — возрождения[824] России. Буду ожидать от Вас телеграммы о выезде.

[Дутов.] Я сейчас в Уфе, был у себя в Оренбурге, [в] Самаре вёл переговоры с Самарскими и Уральскими представителями и теперь еду к Вам, через полчаса выезжаю, со мной Штаб и конвойная сотня. Прошу не отказать в отводе квартиры. Приветствую Вас, Сибирского вождя и в Вашем лице Вашу Армию. Сообщу [из] Челябинска точно свой приезд. Пока до свидания.

[Гришин-Алмазов.] Счастливого пути»[825].

Видный деятель партии социалистов-революционеров Л.А. Кроль вспоминал: «Я ехал в вагоне полковника [В.Г.] Рудакова[826], с которым у нас завязалась серьёзная беседа по поводу методов дальнейшего устроения судеб освободившейся территории. К Комучу Рудаков относился скептически, но с Комучем Оренбургскому войску приходилось сильно считаться из-за материальных ресурсов. К вступлению атамана Дутова членом Комуча — что не мало нас всех удивляло — Рудаков относился очень просто: отчего не использовать атаману Дутову своего положения члена Учредительного Собрания для большего влияния в Комуче; имея свою реальную воинскую силу, Дутов фактически независим от Комуча; наконец, Дутов в любой момент, когда это будет выгодно, может так же легко уйти из Комуча, как он в него вошёл. Особые условия казачьего быта, по словам Рудакова, и заинтересованность казачества в сохранении его приводили его к выводу, что если бы удалось в разумном виде создать федерацию, то, пожалуй, это было бы наилучшим исходом. Мысль о создании автономии Горнозаводского Урала с рабочим населением, иного уклада жизни и с иной психологией, чем казачье, Рудаков одобрял. Избавиться от беспокойного элемента и передать его области горнозаводского Урала было бы очень хорошо. Одним словом, в полковнике Рудакове я нашёл сочувствие, и мы тут же, развернув карту Урала, намечали, примерно, границы Оренбургского войска и Горнозаводского Урала, учитывая ещё третью претензию, башкир, имевших в то время своё правительство, поддерживаемое Самарой. По пути мы остановились, встретившись на разъезде с поездом атамана Дутова, ехавшего в Омск… Через час, примерно, мы двинулись дальше. Вернувшийся от атамана полковник Рудаков сообщил мне, что он передал нашу беседу атаману и что тот в общем тоже сходится с нами во взглядах»[827].

Между тем, по некоторым данным, 24–25 июля 1918 г. в Челябинске на Дутова было совершено покушение — в него стреляли, но промахнулись, — атаман не пострадал[828]. В Челябинске, как писал М.П. Полосин, «пришлось проталкиваться через массу народа, стоявшего на платформе и глазевшего на поезд Дутова… Я вошёл в вагон и увидел Дутова, диктовавшего что-то своему адъютанту, также мне знакомому. Гладко выбритый, Дутов был одет в синюю рубашку с полковничьими погонами, подпоясанную ремнём. На груди у ворота — петличка из синей и георгиевской ленточки, присвоенная, по его приказу, всем участникам похода[829]. Мы обнялись… После первых восклицаний заговорили о прошлом. Он рассказал мне о своём походе и о том, как трудно им пришлось обходиться без врача, особенно с ранеными. Как он, за неимением перевязочного материала, рвал свои рубашки и сам перевязывал раненых… Мы вышли с ним в коридор из салона. Там стояли офицеры, представлявшиеся Дутову, и лица, едущие с ним в Омск…

— Дядя! — закричал он в окно пробегавшему мимо уряднику из его охраны. — Скажи, чтобы «крутил Гаврила»…

Едем дальше! Народ засмеялся… Расстались мы холоднее, чем встретились. Я вышел из вагона на платформу. Поезд двинулся. Дутов козырнул мне, улыбнувшись из окна вагона. Народ закричал «ура» и замахал шапками… В другом окне мелькнула женская головка гимназистки из нашего города…[830] В коридоре вагона, заметя мой удивлённый взгляд на неё, адъютант Дутова, улучив минуту, шепнул мне в ухо:

— Походная краля-с!..»[831]

25 июля 1918 г. Комучем было утверждено производство Дутова «за отличие в борьбе с большевиками» в генерал-майоры[832] со старшинством с 20 июля (дата производства Кругом объединённых станиц «за отличие по службе»[833]), но похоже, что уже через несколько дней руководители Комитета об этом пожалели. Дутов прибыл в Омск 26 июля. Атамана приветствовали Войсковой атаман Сибирского казачьего войска генерал-майор П.П. Иванов-Ринов, начальник штаба Сибирской армии Генерального штаба генерал-майор П.А. Белов (Г.А. Виттекопф) и по поручению правительства управляющий делами Временного Сибирского правительства Г.К. Гинс, который сказал: